Хроники одного тандема

— О, Микеле, — стремительно вылетев из-за угла к подножью лестницы, улыбнулся Пьетро. Михаил, не ожидавший встретить его именно здесь и так, на мгновение замер с занесенной над ступенью ногой. — Я как раз гадал, выйдешь ли ты еще сегодня, — заметил итальянец, остановившись и небрежно опершись рукой о перила, — или нужно будет нести тебе ужин в комнату. Стоило ему заговорить, Арбатов отмер и спустился на ступеньку ниже. Риарио проследил за его осторожно-плавным движением и осведомился: — Надеюсь, тебе лучше? — Намного, — заверил Михаил. В действительности акклиматизация, коварно подкосившая его спустя целую неделю путешествия по итальянским городам, никуда не делась. Щеки и лоб все так же пылали, голова была тяжелой. Но лежать в постели, когда там, за пределами комнаты, целый Рим, было невыносимо. Конечно, он уже кое-что видел, когда Риарио вытащил его в Италию в первый раз. Это на вторые и третьи «каникулы» они ездили по делам Пьетро в Милан и гостили у Венеры в Венеции, а в первый была столица. Но состояние, в котором он тогда находился, не позволило ее увидеть. Он сколько-нибудь оживал лишь когда в руках оказывалась кисть, а все остальное выходило не то что на автомате — по инерции. От импульса, заданного кем-то из окружающих. От суховато-деловитой просьбы Константина Константиновича: «Руку левее, голову держи повыше». От привычного требования в метро: «Поезд дальше не идет, просьба выйти из вагона». От Славикова: «Мать приезжала, котлет домашних привезла. Угощайся… нет, давай ешь половину, а то ходишь, качаешься…» И тут же, с видимым раздражением и скрытым страхом стать свидетелем нового обморока: «Если опять скажешь, что в тебя «не лезет», ты у меня в больницу поедешь. Вот прямо с этого места и на руках, понял?» В этом полутрансе выгоревшего человека ему было решительно все равно, что за улицы мелькают за окнами машины, какая изысканная роскошь его окружает на вилле у Пьетро, как много непознанного и интересного вокруг. Он поехал лишь потому, что ему очень нужны были деньги, а Риарио дал ему заказ и сделал работу в Италии обязательным условием. Теперь, конечно, все было по-другому. За последнюю пару лет вообще многое изменилось и, кажется, стало как-то легче дышать. — Я проспал почти весь день, — добавил Михаил, зная, что Риарио заденет односложный ответ. — Слабость еще есть, но температура вроде бы спала. — Уже хорошо, — одобрил итальянец и осведомился: — Ты куда-то шел? — Я искал тебя, — чуть пожав плечами, ответил Арбатов. Несмотря на то, что проживание у Пьетро уже не вызывало такой болезненной неловкости, как раньше, когда он дичился любой щедрости и заботы как незаслуженных и даже подозрительных, чувствовать себя как дома все же не выходило. Многочисленные номера гостиниц, где они останавливались в дороге, были обезличенно приветливы. В них легко было обжиться за каких-нибудь пять минут и легко их покинуть, не оставив и следа. Маленький, женственно уютный дом Венеры пленял летучим очарованием — к нему трудно было привыкнуть, по нему невозможно было не скучать. Большая загородная вилла и римский дом Риарио настолько вторили хозяину своим обликом, что, оставаясь предоставленным самому себе, он ощущал иррациональное смущение. Как будто он постоянно влезает во что-то личное, не предназначенное для его глаз. Рядом с Пьетро такого чувства не возникало, и он невольно тяготел к нему так же, как когда-то, еще не освоившись в мастерской, к Константину Константиновичу. К счастью, в отличие от преподавателя, итальянец относился к этому благосклонно — услышав, что он искал его, улыбнулся, в пару легкомысленных скачков через ступеньку преодолел разделявшее их расстояние и, подхватив его под локоть, потянул наверх: — Там я уже закончил. Идем. На последнем слове его голос прозвучал многообещающе, поэтому Михаил, ни о чем не спрашивая, позволил увлечь себя обратно — в украшенный картинами импрессионистов широкий коридор, оформленный слишком непринужденно для того, чтобы называться галереей, и слишком пышно для того, чтобы считаться обычным домашним коридором с окнами по одной стороне и дверями комнат по другой. На ходу Пьетро болтал, то жестикулируя, то касаясь его руки: — Ох, Микеле, ну и день у нас! Я рассчитывал, что сегодня начну показывать тебе город, чтобы ты убедился, что ни Милан, ни Флоренция, ни даже Венеция, при всей моей к ней любви, ничего не стоят в сравнении с Римом… Но раз тебе стало плохо, я решил заняться хозяйством, пока ты отдыхаешь. Лучше бы я этого не делал! — энергично взмахнув обеими руками, воскликнул он. — Конечно, стоило мне отлучиться, здесь все распустились! Не то чтобы у меня не было поводов ругаться, когда я дома, но сегодня это что-то из ряда вон выходящее! Ты представляешь, — проникновенно пожаловался итальянец, приобняв его за плечо, — после споров с Венерой мне так хотелось карчофи… А Марко, этот чертов идиот, забыл купить артишоки! Арбатов укоризненно цокнул языком. — Знал, что ты поймешь, — удовлетворенно выдохнул Риарио и, на мгновение сжав плечо крепче, ненавязчиво направил его в нужную сторону. — Магазинные овощи дрянь, а рынки уже давно закрылись, так что я велел Лючии сделать из грудинки пасту. Панчетта для карбонары — самое то. Ты же не воротишь нос от пекорино, Микеле? * Вопрос не требовал ответа — Пьетро знал его и так и спрашивал лишь потому, что ему нравилось получать живейшее внимание слушателей. Все его пространные монологи непременно напоминали диалоги и изобиловали обращениями. Звучало специфично, но увлекательно. Заслушавшись правильным, благозвучным итальянским, Михаил не сразу заинтересовался верандой, куда они пришли, и открывающимся с нее видом. Тем сокрушительнее было впечатление. Он не заметил этого вчера, потому что в Рим — конечную точку их небольшого путешествия — они приехали поздно, и итальянец до самого ужина показывал ему дом. Но сегодня Вечный город, выглядевший прошлым вечером не более чем красиво, показал себя во всем своем великолепии. Старинно-песочный, пастельно-величественный, беспечно-благодушный днем, с наступлением темноты он совершенно изменился. Древнее тело улиц и площадей, окутанное сумрачными тенями, в свете фонарей стало волнующе-контрастным, трепещуще-рельефным — будто выцветший силуэт с античной фрески, сбросив облупившийся местами хитон, шагнул вперед и обнаженным атлетом упал на темные шелка насыщенного красками и страстями высокого средневековья. — Как тебе? — с затаенной гордостью спросил Пьетро. — Хочу это написать, — не отводя глаз от городской панорамы, отозвался Михаил. — Прямо сейчас? — уточнил Риарио не то с польщенной смешливостью, не то с заботливым скептицизмом и бросил взгляд на лампы, прозрачно-искристыми каплями свисающие из зелени увившего потолок плюща: — Освещение не самое хорошее. — Все равно, — настоял Арбатов. Мысль, что он еще может сделать что-то полезное, и день не пройдет впустую, уже сама по себе вдохновляла и придавала энергии. Пьетро больше не стал возражать: — Ну, Микеле, если ты хочешь писать Рим, я буду последним, кто станет тебя останавливать. Хотя, признаться, у меня было другое предложение… — Какое? — поинтересовался Михаил, ощутив легкий укол вины за то, что уже второй раз ломает Риарио планы. — А, одно другому не мешает, — благодушно махнул рукой итальянец. — Иди за этюдником, а я тоже кое-что возьму и присоединюсь к тебе. На то чтобы принести из комнаты этюдник много времени не потребовалось. Михаил устроил его в самом освещенном месте, закрепил холст. Наполовину деловито, наполовину любовно перебрал тюбики с краской. Палитра собиралась прямо-таки тициановская. Риму будет к лицу. Пьетро где-то задерживался. Арбатов заколебался, дождаться его или наметить композицию в одиночестве. Будь в роли наблюдателя Аня или Константин Константинович, он бы об этом даже не задумался. С Риарио такие простые вопросы приобретали чуть ли не дипломатическое значение. Итальянцу настолько нравилось наблюдать, как он пишет, что он нередко перемещался из кабинета в студию и, тараторя по телефону, часто проходил рядом и, приобняв, заглядывал ему через плечо. Или, оторвавшись от ноутбука, смотрел на него так же задумчиво-рассеянно, как некоторые во время работы вдруг вслушиваются в звучащую на фоне классику. Решив, что лучше все-таки не спешить, Михаил положил обратно едва взятую в руки кисть и, подумав, подтащил к этюднику круглый столик на тяжелой кованой ножке и пару стульев. За чем бы Пьетро ни пошел, это надо будет куда-нибудь поставить, а им самим нужно будет где-нибудь сидеть. — О, да ты уже все устроил, — одобрил Риарио, зайдя на веранду. В одной руке он нес сразу два низких бокала с зауженным верхом, а другой небрежно держал за горлышко бутылку с чем-то темно-янтарным. Ее он, дойдя до стола, демонстративно приподнял повыше: — Знаешь, что это, Микеле? — Коньяк? — мельком взглянув на этикетку, пожал плечами Михаил. Пьетро улыбнулся так торжествующе, словно именно этого ответа и ждал: — Это не какой-то коньяк, дорогой. Это лучший коньяк. Один мой друг прислал его прямо из Франции, — добавил он, составляя бокалы на стол. — С таким не стыдно изменить вину! — Я бы предпочел сохранить ему верность, — помедлив, ответил Арбатов. — Почему? — вскинул брови итальянец. Он как раз садился, и вопрос от этого прозвучал почти обескуражено. Михаил вновь почувствовал себя виновато — в третий раз за день сломать Пьетро планы! — но коньяк… Коньяк, как и водка, прочно ассоциировался с отчимом и его сотрапезниками. С прокуренной гостиной, бестактными вопросами и неприятным учением жизни от людей, жизнь которых он меньше всего хотел бы повторить. Со спасительным повелительным окриком мамы: «Куда «по одной»? Ему завтра в школу!» Со словно бы сердитым: «Иди, ложись!» и унизительным в глазах тех людей сопровождением до коридора, но тут же, за дверями, ласковыми, трепетно-извинительными объятиями и болезненно-нежным поцелуем в щеку: «Спокойной ночи, солнце мое…» С грубыми взрывами смеха, мешающими провести ночь спокойно, с заветренными кружками соленых огурцов наутро… Пить то же самое, пусть не армянское или грузинское, а французское, не было никакого желания. — Я не фанат крепкого алкоголя, — скрепя сердце уклончиво объяснил он и занялся красками. — Но это не просто алкоголь, Микеле, — намного более невозмутимо, чем он ожидал, возразил Пьетро, — это культурное явление. С ним стоит ознакомиться хотя бы для общего развития. Клянусь, не пожалеешь. Михаил повернулся было, чтобы сказать: «Опиум тоже когда-то был культурным явлением», но слова застряли в горле — Риарио, подперев голову рукой, уставил на него завораживающе добродушный взгляд необычно светлых для итальянца, топко-карамельных глаз и продолжил: — Это Фрапэн Extra Old. Vieille Réserve, если хочешь по-французски. Его производят из спиртов самой лучшей зоны Коньяка, Гранд Шампани. Их двадцать лет выдерживают в бочках из стопятидесятилетнего дуба. Можешь себе представить эту бочку? Дуб, из которого ее сделали, застал Делакруа и Сезанна и помнит Париж без Эйфелевой башни. Он дал коньяку лучшее, что мог — пряность, тон, аромат… дух эпохи, в конце концов! И ты не хочешь попробовать? — выразительно, будто в первый раз, удивился он и серьезно произнес: — Микеле, ты многое потеряешь. — Ну, хорошо, — сдался Михаил и подчеркнул: — Но только попробовать. Итальянец, вскрывая бутылку, снисходительно улыбнулся: — Посмотрим, что ты скажешь, когда глотнешь и распробуешь. — Скорее всего, ничего, — равнодушно ответил Арбатов, наблюдая, как золотистая струйка тягуче наполняет бокал и становится там янтарно-ореховой. — Я не разбираюсь в алкоголе и не чувствую все эти оттенки, которые пишут на этикетках. — Или просто не пил хорошего, — благодушно заметил Пьетро. — Когда мы пьем вино, ты же чувствуешь, что какое-то более молодое, фруктовое, а какое-то более зрелое, с шоколадными нотами… — Потому что мне сказал ты, — возразил Михаил. — Я просто запомнил, что молодое — это когда оно на вкус кисловатое и пьется легко, а зрелое — когда терпкое и от него быстрее тяжелеет голова… — А говоришь, что ничего не чувствуешь, — улыбнулся Риарио. — Прекрасные наблюдения. Арбатов, никак не ожидавший похвалы в ответ, осекся. Итальянец протянул ему бокал и подхватил со стола свой. — С Фрапэном такой выдержки тебе даже не придется задумываться о вкусе, — сообщил он, откинувшись на спинку стула и любуясь, как напиток переливается, оставляя на стекле маслянисто оседающие капельки. — Сделаешь глоток и сразу ощутишь его ноты: дубовые, ореховые, фруктовые… Потом разберешь шоколадные и карамельные. Или даже привкус сливочного масла… Это все индивидуально. Михаил, слушая, осторожно поднес бокал к носу. Ноздри пощекотал немного резковатый, но неожиданно приятный запах, в котором практически не ощущался спирт, зато хорошо чувствовался аромат дерева и чего-то еще, вроде бы знакомого, но трудноописуемого… — Только не пей сразу много, — предупредил Пьетро. — Сначала пригуби совсем чуть-чуть и дай языку привыкнуть. А лучше пей мелкими глотками до конца. Это, конечно, достаточно деликатный коньяк, но в первый раз он может быть грубоват. Первый, робкий глоток леденяще-остро опалил кончик языка, но тут же, не давая пожалеть о пробе, разлился во рту бархатистым теплом. Лесистая, древесно-ореховая терпкость уступила щедрому многовкусию зрелых плодов, а то задразнило чем-то более тонким, неясным… — Судя по очаровательному недоумению у тебя на лице, я был прав, — с самодовольной невинностью заметил Риарио и тоже сделал неторопливый глоток. — У него правда сливочный привкус, — изумился Михаил. Эта мягкая, едва различимая нотка стала ощутимой на самой грани между вкусом и послевкусием и удивила больше всего. — Наслаждайся, — отсалютовав ему бокалом, улыбнулся итальянец. Михаил, отзеркалив жест, сделал еще один, более вдумчивый глоток и вернулся к холсту. Какое-то время его еще смутно беспокоило ощущение нарастающего жара, горячести собственных рук, особенно заметной, когда кожу обдувал легкий вечерний ветерок, но потом все это отступило на дальний план. Композиционные и цветовые решения поглотили его настолько, что он перестал притрагиваться к коньяку и лишь писал Рим — ненасытно, забыв о болезни и слабости и иногда, увлекшись, помогая себе пальцами в каком-то спонтанном авангардистском бунте. Так прошло, должно быть, больше часа, потому что Пьетро надоело созерцательно пить в одиночестве. — Ми-ике-е-ле-е, — нараспев протянул он, — я ревную! — Кого? — уточнил Арбатов. Отвлекшись от работы, он вдруг с досадой ощутил, что у него ужасно чешется правая бровь, вот только из чистых пальцев в наличии имелся один мизинец левой. — Тебя, кого же еще! — с деланным недовольством ответил Риарио. — Я несколько месяцев уговаривал тебя приехать в Италию, а плоды моих трудов пожинает кто угодно, но не я! То Венеция, то Флоренция, то Верона… А теперь вот Рим! — Какой ты собственник, — подначил Михаил, неловко почесывая бровь отставленным мизинцем и надеясь, что не раскрасит себе лицо или волосы. — Да, — серьезно признал итальянец и объяснил, когда гость удивленно на него воззрился: — Не вижу ничего дурного в том, чтобы ревновать тех, кого люблю. Ревность — это ведь не пресловутая неуверенность в себе, как сейчас модно говорить. Это знак того, что этого человека мне мало, — основательно заключил он, смерив глазами оставшийся на донышке бокала коньяк. — Ну, допустим, — не стал спорить Арбатов. — Но ты сказал, что ревнуешь меня. Пьетро, переведя взгляд с бокала на него, смешливо улыбнулся: — Потому что люблю, очевидно. — Только не говори этого при Венере, — посоветовал Михаил, — не то ревновать будет уже она. — Не будет! — горячо возразил Риарио. — Венера знает, что я никогда не буду любить тебя так, как люблю ее, а ее — так, как люблю тебя. Ревность бессмысленна. Любить вас двоих — это как любить небо и землю, Мадонну и ангелов… Angelo! — неожиданно восхитился он. — А тебе идет, Микеле. Angelo-o. — Ну да, — скептически фыркнул Арбатов, пытаясь по памяти повторить спонтанно сочиненный до разговора оттенок. — Каким местом я ангел? — О, зря ты споришь, — снисходительно усмехнулся Пьетро. — Я ведь покажу. Михаил хотел отшутиться: «Звучит как угроза», но все желание иронизировать пропало, когда итальянец поднялся со стула с такой уверенной вальяжностью, словно выплыл из кожаного кресла, и, подойдя, тронул прядь у него над правым глазом. — У тебя даже как будто перышко. В голове хаотично пронеслись и столкнулись друг с другом две мысли — что он испачкал себе волосы в краске и что глаза Пьетро все-таки не карамельные — они коньячные. Приветливо, медово светлые и даже солнечно чудаковато беспечные, но в самой своей глубине хмельные, холодяще-жгучие. Особенно когда он смотрит так оглушительно безмолвно, и его рука… Не успел Михаил подумать, что ладонь Риарио очень близко к лицу, как тот, не сводя с него орехового взгляда с нотами золотых древнеримских монет, огладил кончиками пальцев скулу и скользнул вниз по щеке. Он вдруг невыразимо отчетливо понял, что сейчас Пьетро подцепит его за подбородок, и как только он это сделает, случится… то, к чему он определенно не готов. Осознание заставило шумно выдохнуть и отпрянуть, уходя от прикосновения: — Я так не могу. — Почему? Итальянец спросил спокойно, но от Арбатова не укрылось секундное недовольство, мелькнувшее в его глазах. Он неловко промолчал. Как выразить словами сложное чувство, которое и сам толком не можешь объяснить? Особенно когда человек нравится, очень нравится, и обидеть и тем более оскорбить его отказом остро не хочется? Пьетро, выжидательно помолчав, окинул его взглядом и остановил внимание на палитре, которую он, отшатнувшись, непроизвольно сжал в руках крепче. Губы его тронула покровительственная усмешка. — Значит, Рим? Понимаю. Что ж, Риму я не соперник, — заявил он и добавил, будто бы кого-то цитируя: — Все дороги ведут к нему, все молодые сердца трепещут при звуке его имени… И прежде, чем Михаил успел окончательно растеряться, бодро заметил: — Но кто знает! Может быть, однажды роман с ним тебе приестся, и мы возобновим этот разговор. Ты же не думаешь, что мое отношение к тебе как-то изменится, Angelo? — поинтересовался он, упав обратно на стул. Последнее прозвучало со столь знакомой полудурашливой непосредственностью, что Арбатов вновь ощутил под ногами твердую землю. — Даже не надеялся, — вполне честно ответил он. — Прекрасно, — улыбнулся Пьетро и, приподняв бокал с остатками коньяка, объявил: — За тебя. __________ * Паста алла карбонара — традиционное блюдо региона Лацио, главным городом которого является Рим. В Риме для приготовления карбонары обычно используют гуанчале (соленую некопченую свиную щековину) или панчетту (свиная грудинка, бекон), а для соуса — пекорино романо (выдержанный сыр из овечьего молока), который довольно резок на вкус, из-за чего его часто смешивают с пармезаном.