Хроники одного тандема

По каналу проплыла очередная лодка с туристами. В приоткрытое окно, как брызги от высокой волны, плеснули обрывки голосов. В их разрозненном гуле особенно выделялся стрекот гида, навязчиво пытавшегося перекричать хныканье маленького ребенка. Пьетро Риарио, неподвижно полулежавший на кровати, сцепив руки в замок на животе и погрузившись в собственные мысли, адресовал окну недовольный взгляд. Ему не нравилось, когда поэтическую красоту Венеции пытаются описать монотонным и резким китайским говором. Еще меньше синьору Риарио нравилось, когда его отвлекают от важных дел. Вопрос, над которым он, хмурясь от сдерживаемого раздражения, бился вот уже четверть часа, возник сорок минут назад во время телефонного разговора с двоюродным братом Ромуло. Кузен сообщил ему пренеприятную новость: некий журналист, снискавший определенную популярность благодаря разоблачительным репортажам о коррупции, принялся копать под чиновника из министерства экономического развития, синьора Манточчо, и уже успел выпустить статью, где привел некоторые свидетельства его связей с крупным бизнесом и едко срифмовал его фамилию со словом fantoccio — «марионеточный». Разумеется, обнаружил журналист только обрывочные и косвенные сведения и, несмотря на дерзкий тон, мог лишь задавать вопросы. Вещей посерьезнее — в частности, информацию о договоренностях Манточчо с семейством Варгас — ему не достать. Значит, можно ожидать, что хоть его материал и привлек известное внимание, он останется всего-навсего очередной статейкой из тысяч подобных — громких и героических, но решительно ни на что не влияющих. Громоздкая итальянская бюрократическая система пережевывает такие с флегматическим трудолюбием дойной коровы, а бенефициары в лице больших концернов или скромных частных лиц вроде них с Ромуло продолжают получать молоко. Однако тип, осмелившийся покусать Манточчо, задел Риарио лично. Прикормить чиновника, ответственного за государственное субсидирование, было его идеей. Он исправно наносил синьору Манточчо визиты вежливости и заботился, чтобы интерес к сотрудничеству у того не только не угас, но и преумножался с каждым успешным предприятием. Это приносило семье немалый и вполне легальный дополнительный доход. Ромуло очень гордился этим проектом и ставил кузена в пример детям, а с недавних пор и маленьким внукам. Пьетро не собирался позволять какой-то шумной шавке портить семейные дела. Положа руку на сердце, он был бы не прочь раздавить выскочку как клопа. Но расправиться с журналистом следовало аккуратно и уж точно не буквально. Ему нужно подправить репутацию Манточчо, а не навлечь на него новые подозрения. И неплохо бы управиться с этим до завтра, чтобы, когда приедет Микеле, посвятить свободное время ему, а не возне с протеже. Не то чтобы Микеле был так уж требователен и не занял бы себя чем-нибудь на день или два. Наоборот — из всех, кого Риарио считал своими людьми, это был едва ли не самый непритязательный и благодарный гость. Но непритворная чувственность, с какой златовласый русский художник принимал каждый знак внимания, вызывала у Пьетро непреодолимое желание быть рядом, баловать его и, подумав пару минут для вида, удовлетворять любой его каприз. Или, если таковых не имелось, тщательно их культивировать. Небольшое несовершенство — не развращенность или наглость, а легкая, почти кокетливая прихотливость, — делало и без того прекрасного Микеле умопомрачительным. Или, как гораздо полнее выразился бы один из тех американцев, что периодически снимали у Венеры комнату, mind-blowing. Променять общество такого человека на заурядные дела, пусть даже финансово выгодные, казалось преступлением. Тем досаднее было появление лодки. Сбитый с мысли, Пьетро с негодованием поправил враз ставшую неудобной подушку и посмотрел на часы. Обе стрелки лениво отползали от двенадцати. На лестнице негромко заскрипели ступени. Синьор Риарио, более не пытаясь сосредоточиться, уставил взгляд на дверь. На втором этаже не было других комнат, кроме спален, поэтому едва ли Венеру могло побудить подняться что-нибудь, не связанное с ним. Так и вышло. Шаги замерли у порога, и в следующее мгновение изящная бронзовая ручка дрогнула и плавно, как педаль рояля, опустилась вниз. Венера вошла с редкой для нее молчаливостью, не сопроводив свое появление ироничным комментарием, и мягко двинулась к нему. Ее темные глаза, отражая яркий свет за окном, блестели влажно и печально. Но не успел Пьетро удивиться, что она так прониклась его рассказом о скандале вокруг Манточчо, как губы венецианки изломились в отнюдь не горестной усмешке. — Ждешь, что я тебя пожалею и позову обедать? — поинтересовалась она, остановившись на полпути к кровати и уперев в бок одну руку. Не дав ему времени на ответ, она громко фыркнула. — Столько разочарования ты у меня еще не вызвал. Синьор Риарио улыбнулся. Только Венера умела сказать: «Ты решишь эту проблему так быстро и умело, что я не считаю нужным тебе сопереживать» так, будто это издевка. Ее способность верить в него так небрежно и одновременно так безбрежно заставляла его непрестанно теряться между чувством, что он — все в ее глазах, и ощущением, что он ничтожный смертный у ног богини. Венера только обостряла эту пикантную неопределенность, не обращая на нее внимания и никоим образом не помогая чаше весов склониться в ту или иную сторону. — Кстати, я все же кое-что поставила на плиту, — заметила она между прочим. — Обед через двадцать минут. — Хорошо. Венера подошла к окну и всмотрелась в зеленовато-голубую воду канала. — Звонил Микеле, — сообщила она. — У него все по плану: документы готовы, с билетами проблем не возникло. — Это замечательно, — одобрил Пьетро, — но почему он позвонил тебе, а не мне? — Потому что у него есть чувство такта, — развернувшись, заявила Венера, — и он в первую очередь держит в курсе своих перемещений хозяйку дома, в который едет. А уже потом — всех остальных. В ее словах звучал явный вызов, как будто она хотела упрекнуть: «В отличие от тебя». Стороннему наблюдателю это могло бы показаться дерзким, если не опасным, учитывая, с кем она имеет дело. Но синьор Риарио лишь улыбнулся шире. Он считал насмешливость любовницы тихой формой скандала, а скандалы он обожал — они были той щепоткой перца, что избавляет карбонару от пресности; искрой, что не дает угаснуть многолетней страсти. И, конечно, он не упускал случая подкормить пламя, слегка щелкнув Венеру по носу своей невозмутимостью. — Дорогая моя, — снисходительно заметил он, — я ведь не все остальные. — Очевидно, Микеле так не думает, — стремясь задеть его сочувственной улыбкой, возразила венецианка. На прикроватной тумбочке зазвенел мобильный Пьетро. Взглянув, кто звонит, синьор Риарио огорченно согласился: — Да, ты права… — и с видом победителя показал Венере экран: — Микеле так делает. Венера закатила глаза, демонстрируя свое отношение к подобным эффектным, но самодовольным приемам, и направилась вниз. Пьетро нажал на значок с зеленой трубкой и воскликнул: — Чао, ангел! Тебе наскучили французы и ты наконец-то вспомнил о моем существовании? — Почему «наконец-то»? — возразил Микеле. — Я звонил тебе вчера вечером. — А я о чем говорю? — ничуть не смутился Пьетро. — Целая вечность прошла. Осознав, что попался на старую как мир романтическую шутку, Микеле досадливо вздохнул, но настоящим недовольством в его вздохе и не пахло. Пьетро был уверен, что в глубине души художнику даже льстит жадная ласковость, с которой он требует его внимания. Насколько рьяно Микеле стремился к независимости и самодостаточности, настолько же отчаянно он в действительности нуждался в чужом тепле, понимании и одобрении. И — это приводило синьора Риарио в наибольший восторг — настолько же унижен и разгневан он бы был, обнажи кто-нибудь его неосознанные желания, придай трогательные, чистые порывы всеопошляющей гласности. Проявить по отношению к Микеле заботу или нежность становилось, таким образом, серьезным вызовом. А вызовы, вернее, их успешное преодоление, составляли главное содержание жизни Пьетро, наполнявшее смыслом все остальное. — Ну, — чувствуя себя иезуитом времен великого римлянина Вителлески, игриво поинтересовался он, — рассказывай, в каком музее Парижа ты жил на этот раз? — В Париже восхитительная погода, — поведал Микеле с такой насмешливой легкомысленностью, как будто это все объясняло. — Тепло и такое солнце… — И что это значит? — терпеливо осведомился Пьетро. — Я гуляю. Послышался шум мотора. Микеле подождал, пока транспорт проедет мимо. — Все эти дни хожу по разным нетуристическим местам, — продолжил он, когда грохот затих вдали. — Почти закончил альбом. — Наброски? — оживился Риарио. — Полноценные акварели. — Считай, у тебя уже есть на них покупатель. Микеле, обычно легко расстававшийся с «путевыми альбомами», почему-то ответил вялым «угу-м». — Ты собирался их оставить? — уточнил Пьетро. — А? — откликнулся Микеле. — Извини, я отвлекся. Мне тут попался художественный магазин, и здесь витрина для реставраторов. «Реставраторов». Это слово, подобно горящему фитилю, вызвало в голове у синьора Риарио взрыв ассоциаций и образов. И все они складывались во вполне определенную, такую необходимую ему идею. — Микеле, ты благословение небес, — заявил он. — Что? — рассеянно переспросил художник, успевший снова прикипеть взглядом к дорогим его сердцу инструментам и составам. — Ты благословение небес, мой дорогой, — с удовольствием повторил Пьетро и бодро соскочил с постели. — Ты подал мне отличную идею. — Да? — заинтересовался Микеле. — Какую? — Весьма душеспасительную, — усмехнулся Риарио, восхищаясь изяществом схемы, уже вырисовывавшейся перед его мысленным взором. — Но надо поспешить. В трубке стояла озадаченная тишина, и он, спохватившись, поспешил избавить собеседника от замешательства: — Это не телефонный разговор, ангел. Я все объясню при встрече, хорошо? — Хорошо. — Значит, договорились, — Пьетро застучал туфлями по ступеням. — Я должен встретиться после обеда с несколькими людьми, — добавил он, медля, стараясь компенсировать краткость разговора мягкостью и особенной интимностью прощания. — Скорее всего, приеду к Венере поздно. Отдохни как следует. У меня большие планы на содержание твоего следующего альбома. — Звучит интригующе, — судя по голосу, Микеле улыбнулся. — Буду ждать. — Тебе понравится, — пообещал Риарио. — Чао. — Чао, — отозвался Микеле и сбросил звонок. Пьетро, остановившись у подножья лестницы, прижал телефон к груди и дал себе минуту, чтобы успокоить игривое волнение, которое вызвал в нем разговор с Микеле. Когда мысли обрели должную деловитость, он уверенно зашагал по коридору, отыскивая на ходу в списке контактов нужное имя — Николо д’Аккордано. Викарий епископа Лучано. Гудки были долгими. Он успел дойти до кухни и постоять в дверях, глядя на нарезающую хлеб Венеру. Та, почувствовав его взгляд, обернулась. Увидев возле его уха телефон, она приоткрыла рот, собираясь что-то сказать. Риарио приложил палец к губам. Венецианка, поняв, что на линии не Микеле, вернулась к своему занятию. В этот момент гудки прекратились, и в трубке раздался знакомый голос. — Преподобный д’Аккордано! — с чувством произнес Пьетро. — Как я рад, что дозвонился до вас лично! Это Пьетро Риарио. Вы, возможно, помните… Он знал, что викарий его помнит. Столь щедрых меценатов не забывают. Но преподобные отцы любили скромность, а он любил выбирать верный тон переговоров. — Отец Николо, молю вас о помощи. Мне просто необходимо встретиться с монсеньором епископом. Сегодня.

***

Совладав с посудой, оставшейся после обеда, Венера стянула резиновые перчатки и присела на стул. Уставшие от долгого стояния ноги ныли. Прислушиваясь к капризному ощущению, становящемуся то болью, то дискомфортом, она иронически подумала, что стареет, и сварила себе корретто. Кофеин и капелька граппы открыли у нее второе дыхание. Венера тщательно вымыла руки, чтобы от них не пахло резиной, а потом и вовсе отправилась в душ. Из ванной она вышла обновленной: вода унесла утомление дня, суетливые сборы Пьетро в Рим и сонную лень сиесты. Наконец, она смыла с нее домохозяйку, которой она никогда не была по сути, но в которую каждый раз невольно превращалась, будучи не в силах доверить свой дом заботе чужих рук. Протерев ладонью запотевшее зеркало, Венера улыбнулась своему отражению и решила, что сегодня ей пойдет розовый. Не такой пылкий, как черный или красный, в которых она частенько ужинала наедине с Пьетро, но и не такой сдержанный, как кремовый, в котором она обычно представала перед важными гостями. — Прекрасно выглядишь, — оценил ее выбор Микеле, когда она встретила его в легком платье цвета розового бальзамина, оставлявшем на виду загорелые плечи, но целомудренно скрадывающем широкими оборками очертания груди. — Ты тоже, — Венера невесомо, но нежно расцеловала его в щеки. Микеле улыбнулся. — «Тоже»? Ты мне льстишь. От него едва уловимо пахло одеколоном и кожаным салоном такси. Венере всегда нравился этот недолговечный шлейф путешествия. Наблюдая, как Микеле заносит в дом багаж, она заложила руки за спину и оперлась ими о стену, как делала в детстве, встречая из очередной командировки отца-банкира. Микеле наклонился, складывая выдвижную ручку чемодана. — Как доехал? — спросила Венера, чувствуя себя несколько обязанной за ностальгическое зрелище. Ручка чемодана с громким щелчком вошла в паз до упора. Венера чуть приподняла брови. Микеле взглянул на нее снизу вверх с явным страданием, но по своему обыкновению заверил: — Отлично. — Маленький лжец, — беззлобно упрекнула она. — Не жаловаться же мне на ребенка, который весь полет вертелся и пинал мое сиденье, — кротко улыбнулся Микеле. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом уголки губ Венеры дрогнули. Привычка Пьетро влюбляться во все, что красиво, воспитала в ней стойкую неприязнь к извинениям и оправданиям, но в объяснениях Микеле всегда было что-то трогательное. Милое до надломленности. Может быть, дело было в истории его семьи — болезненной, совсем не располагающей к очаровательности. А может, эту нежность в ней вызывала ангельская честность Микеле в действительно важных вещах. Или странное, безмолвное взаимопонимание, возникшее между ними буквально с первого взгляда. Доброжелательная взаимонезависимость, такая уютная в сравнении с вечной бурей их с Пьетро отношений… «Я с ним не спал». Вот что было корнем всего. Первое, что сказал Микеле, стоило им остаться после знакомства наедине, и последнее, что Венера ожидала услышать, приехав к Риарио в Рим и застав у него в гостях очередную «музу». «Сколько вы знакомы?» — небрежно осведомилась она. На языке уже наливался ядом плевок: «Значит, недолго осталось». «Два года», — ответил Микеле, и слова застряли у Венеры в горле. «Ты необычный человек», — справившись с удивлением, заметила она. — «Пьетро уже лет семь никто не мог заинтересовать дольше, чем на три месяца». «Ты тоже необычная женщина», — хмыкнул Микеле. — «Говоришь об этом так спокойно». «Конечно, я говорю спокойно. Ты ведь не Пьетро», — парировала она, ничего не зная о всепрощающей любви Микеле к Анне и не подозревая, что обороняется от безоружного. — «Как, кстати, тебя зовут?» — она не слушала, когда Риарио представлял их друг другу. «Михаил», — понимающе усмехнулся художник. — «Можно Микеле». «Приятно познакомиться, Микеле», — улыбнулась она. — «Теперь уже по-настоящему». Микеле смерил ее глубоким, внимательным взглядом. Всего на мгновение, будто оценивая, стоит ли иметь с ней дело. «Мне тоже». В глубине души Венера испытала облегчение. По прошествии нескольких лет она радовалась, что не сказала тогда слишком резких слов. Микеле был славным. Он с такой грацией балансировал между дружбой с Пьетро и уважением к ней, что порою даже мирил их после ссоры. Принимать его в гостях было одним удовольствием. Впускать его в их с Риарио жизнь было комфортно. Положа руку на сердце, если бы Микеле сказал ей сейчас, что они с Пьетро все-таки спят, Венера отнеслась бы к этому с пониманием. В конце концов, ей ли не знать, что Пьетро Риарио хорош в ухаживаниях и постели как черт. Но Микеле, не подозревая о своей негласной индульгенции, лишь зевнул, прикрыв рот ладонью, и смерил взглядом лестницу. — Ты не слишком устал с дороги? — спохватившись, осведомилась Венера. — Дождешься ужина? — Конечно. — Микеле, чуть накренившись под весом чемодана, понес свои вещи в гостевую спальню. — Чашечка шоколада, и я дождусь чего угодно. — Только не жди Пьетро, — посоветовала Венера, поднимаясь следом за ним. — Он сам не знает, когда вернется. — Да, он говорил… — пробормотал Микеле и мельком взглянул на нее через плечо: — Почему он так внезапно уехал? — У его делового партнера возникли проблемы с прессой, — пояснила Венера, — так что до обеда он был мрачнее тучи, а потом умчался в Рим. — Что-то серьезное? — спросил Микеле. В его голосе прозвучало беспокойство. — По мне так не очень. Но ты же знаешь Пьетро… Венера могла бы сказать: «Для него любое вмешательство в его дела — личное оскорбление». Или: «Он не терпит терять контроль над ситуацией». Но Микеле издал негромкий понимающий звук — то ли хмык, то ли смешок, — и она промолчала. Лишь приблизившись к спальне, она добавила: — Он договорился о встрече с епископом Лучано. Лицо Микеле вытянулось. — Ах вот какую «душеспасительную идею» я ему подал, — заметил он. — Так это ты его надоумил? — Венера усмехнулась. — Спасибо. Я ему об этом напомню, если он начнет слишком уж задаваться. — Я думал, он в переносном смысле, — признался Микеле. — С Пьетро никогда не знаешь, в каком он смысле, — утешила его Венера и, опередив гостя на несколько шагов, придержала для него тяжелую резную дверь. Микеле тряхнул в кивке благодарности головой и пронес чемодан в комнату. Упавшие на лоб золотистые пряди придали этому действу шарма старых французских мелодрам. Больше, чем духами и кожей, от Микеле пахло Парижем. Венере нравился Париж. Она часто приезжала туда на каникулы и жадно вдыхала воздух каждой рю, на которой жила. Хоть он был не чище и не благоуханнее воздуха того же Рима, в сравнении с чопорным и мелочным миром финансистов, в котором она родилась и прожила до университетских лет, парижский даже близ свалки или рыбного прилавка пах свободой и энергией. Возможно, не встреться ей на студенческой вечеринке невыносимый, но остроумный и восхитительно независимый от чьего-либо мнения Пьетро Риарио, она осталась бы в объятиях французской столицы навсегда. Но Пьетро поплелся на ту вечеринку за компанию с их общим знакомым Марко, и очень скоро у свободы и энергии появились правильный римский профиль и цепкие, медово-карие глаза. Немаловажную роль сыграло и то, что этот профиль и чистейший романеско вызвали у ее родителей куда большее понимание и одобрение, чем пшеничные локоны очередного французского друга. Едва ли они могли предположить, что именно Риарио, любящий поговорить о святости семейных уз, воплотит в реальность их страх потерять всякое отеческое влияние на дочь. Откуда им было знать, что для Пьетро существовала только одна семья, чьи узы были святы — Варгас. Уж точно не от нее. Венера достала из шкафа пахнущие стиральным порошком полотенца — по одному для лица, ног и тела, — буднично затворила створку и невольно задержалась перед закрытыми дверцами. Не то чтобы теперь отрыв от родителей ее расстраивал. Она все еще была благодарна Пьетро за своеволие, которое он в ней пробудил, и все еще считала, что семейный быт с милым, порывистым Анри Рене быстро заставил бы ее почувствовать себя матерью взрослого сына. Но кажется, из-за мыслей обо всем этом ее все же уколола смиренная ностальгия — светлая и печальная, как фантазии о первой любви, с которой все равно не вышло бы ничего путного. Сложив полотенца в аккуратную стопку на углу кровати, Венера посмотрела на разбирающего свои вещи Микеле: — Покажешь свои наброски? — С радостью, — отозвался художник. Его голос звучал легко и добродушно. Ему везде было хорошо, если он позволял себе расслабиться, или, как говорил Пьетро, «придушить в себе грешного перфекциониста». Венера немного завидовала.

***

Сон кончился резко и как-то скомканно. Арбатов открыл глаза и, приподнявшись на локте, посмотрел на винтажные часы в резном деревянном корпусе, стоявшие на комоде. Он успел несколько раз моргнуть, прежде чем взгляд различил на круглом цифеблате с римскими цифрами тоненькие усики стрелок. Половина пятого. Он с коротким, разочарованным выдохом рухнул обратно и, перевернувшись на другой бок, натянул одеяло до самых ушей. Вставать было рано даже по его меркам. Да и не тянуло. Карамельные простыни приятно холодили тело. Напитавшая их ночная свежесть нежно оглаживала высунутые из-под одеяла стопы. Канал, обычно шумный и оживленный из-за близости достопримечательностей, был тих. Хотелось сунуть руку под подушку, подоткнуть с краю, чтобы глубже утонуть в ней щекой, и наслаждаться моментом, пока в спальню не заглянет Венера и не спросит, оставить ли ему завтрак. Или Пьетро, встав напротив и допивая эспрессо, не поинтересуется, не вынести ли его к морю освежиться, раз ему так тяжело проснуться. «Мы в центре Венеции, Пьетро. Тут нельзя плавать». — «О, дорогой, ради тебя я не поскуплюсь на самый быстрый катер до Лидо». Михаил улыбнулся и прикрыл глаза. Вода за окном мерно плескала. После успешного дела у него не было никаких планов. По телу блуждало приятное расслабление. Он сам не заметил, как уснул. Когда он проснулся во второй раз, солнце за окном уже светило вовсю. Его лучи не проникали в западную спальню, но сияния, разлитого в небе, хватало, чтобы ощутить их яркость и теплоту. Михаил с удовольствием потянулся и встал с кровати. Часы, подмигивая его предрассветным мечтаниям, показывали четверть восьмого. Он проигнорировал подначку и, прихватив полотенце, отправился в душ. Воздух в ванной окутал его влажным облаком, смутно пахнущим чем-то цветочным и мускусным. Принюхавшись, Михаил узнал духи Венеры. Значит, она уже встала… Он не стал долго нежиться под душем и, наскоро приведя себя в порядок, спустился. Позвякивание посуды привело его на кухню. Остановившись на пороге, он негромко постучал костяшками о дверной косяк. — Привет. Можно прервать волшебство? — спросил он у вскинувшей на него взгляд хозяйки. Венера улыбнулась: — Привет. Конечно, проходи. Она откинула с плеча кончик пестрого платка, которым подвязала волосы, и добавила: — Я готовлю корнетти. Будешь? — в ее глазах сверкнула смешинка: — Или ты предпочитаешь круассаны? — Боже, что за вопросы! — делано возмутился Михаил. — Ты хочешь, чтобы сюда примчался Пьетро и устроил часовую лекцию о превосходстве корнетто над круассаном? Они посмеялись. Арбатов устроился за столом со свободной стороны и положил перед собой скетчбук. Венера глотнула кофе из стоявшей рядом чашечки и взяла сито. — Между прочим, зря ты беспокоишься за его чувства. Небольшая встряска пошла бы ему на пользу, — просеивая муку, заявила она и мотнула головой вправо. — Посмотри: поужинал вчера и даже не удосужился за собой убрать! Михаил, послушно посмотрев в указанном направлении, увидел стопку тарелок, увенчанную чашечкой для эспрессо и бокалом из-под коньяка, по-видимому, демонстративно составленную Венерой на столешнице рядом с раковиной. — Серьезное обвинение, — оценил он. — Еще бы, — хмыкнула Венера. — Перепутать меня со служанкой! Михаил, понаблюдав, как она воинственно месит тесто, подпер голову рукой и невинно заметил: — Он так поздно приехал… Может, просто слишком устал? Венера скептически фыркнула, но движения ее стали спокойнее. Арбатов, сочтя на этом дружеский долг исполненным, открыл скетчбук на заложенном карандашом месте. Набросав первым делом сосредоточенное лицо Венеры, глядящей на свою работу из-под полуопущенных век, он поискал глазами предмет, способный занять его до завтрака. Поколебавшись между туркой с множеством мелких узоров и живописной связкой чеснока и острого перца, подвешенной к держателю для бокалов, выбрал последнюю. Он проработал зарисовку примерно наполовину, когда за спиной раздался чуть севший со сна голос Пьетро: — Какая красота. Михаил оторвал карандаш от бумаги, собираясь обернуться, и в следующее мгновение едва не вздрогнул от того, насколько вкрадчиво и вместе с тем уверенно на его плечи легли сильные, горячие руки. Крепкие холеные пальцы коротко, будто здороваясь, помяли мышцы у основания шеи и мягко скользнули к ключицам. — Вы двое, кофе, наброски, корнетти… — развил мысль Риарио. — Не понимаю только, почему все это великолепие происходит без меня. Арбатов, чуть запрокинув голову, улыбнулся Венере: — Знаешь, в моей стране есть поговорка: кто рано встает, тому бог подает. А ты припозднился. Венецианка, укладывая корнетти на противень, усмехнулась. — Вот, значит, как, — хмыкнул Пьетро. — Хорошо-о… Завтра я припозднюсь с ночи досветла. — Зачем? — не уловив логики, уточнил Михаил. — Ну как же, — отозвался Риарио и склонился к нему: — Чтобы мне, как истовому католику, подали еще сонного ангела. От жаркого дыхания возле самого уха по спине рефлекторно пробежали мурашки. Михаил сжал в пальцах карандаш. От неловкого росчерка грифеля по наброску его спасла Венера, которая громко фыркнула. — Не верь ему, Микеле. Этот «истовый католик» не далее как вчера мечтал возродить древние мистерии и предлагал мне гулять по дому в простыне. — Как настоящая Венера! — ничуть не смутившись, уточнил Пьетро. — А ты что? — полюбопытствовал Арбатов. — Предложила побыть для него Венерой в мехах, — ухмыльнулась венецианка. — Это сразу охладило его пыл. — Я поддался, чтобы сделать ей приятное, — доверительно сообщил Риарио тоном, слышным на всю кухню, и поинтересовался: — Дорогая, можно и мне эспрессо? — Может быть и можно, — Венера затолкнула противень в духовку. — Если соизволишь помыть чашку из-под предыдущего! — Тоже мне задача, — фыркнул Риарио. Прежде чем направиться к раковине, он сжал плечи Михаила в подобии слабого объятия, будто обещая скоро вернуться. Арбатов посмотрел, как он закатывает на ходу рукава, и перевел взгляд на Венеру. Зашумела вода. Глаза венецианки засветились довольством, словно говоря: «Ну разве это не прекрасное зрелище, Микеле?» Михаил был согласен и сделал набросок и с Пьетро тоже. — Другое дело! — удовлетворенно сказал Риарио, заполучив, наконец, через некоторое время кофе и корнетто. — Не обожгитесь, они с мармеладом, — предупредила Венера, ставя блюдо с оставшимися булочками на середину стола. — Микеле, что тебе налить? Сок? Шоколад? — Давай сок, — решил Михаил. Подниматься в спальню за чаем было неохота. Просить Венеру готовить шоколад после того, как она испекла целую гору корнетти, казалось неприличным. Пьетро, пригубив эспрессо, подмигнул ему: — Отличный выбор. Апельсины я привез из Рима. — Кстати о Риме, — вспомнил Арбатов, двумя пальцами осторожно цепляя за край еще горячий после духовки корнетто. — Ты говорил, что расскажешь, зачем ты вчера уехал. — Точно! — оживился Риарио. — История, на самом деле, куда больше хлопотная, чем интересная, но я постараюсь рассказать ее повеселей. — С таким предисловием нас точно ждет боевик с элементами античной трагедии, — отметила Венера, наливая гостю сока. — Смотри не убей себя в первом акте, Пьетро. — Постараюсь, дорогая, — пообещал Риарио и начал: — Есть один человек, Манточчо. Венера наверняка представила его тебе как компаньона, — небрежно помахав надкусанным корнетто в воздухе, заметил он, — но она ему польстила. Манточчо человек, который делает то, что мне нужно. Он выполняет свою работу аккуратно и осмотрительно и никогда не доставляет проблем. Не доставлял до вчерашнего дня — пока им не занялся один журналист. — Теперь проблемы у журналиста? — уточнил Михаил. Не то чтобы ему не было все равно, что будет с журналистом. Тот знал, на что шел. Когда пытаешься выловить из мутной воды крупную рыбу, нужно быть морально готовым, что оттуда вынырнет настоящая акула и откусит тебе голову. Не готов — сам дурак. И все же… Арбатов посмотрел на румяные корнетти перед собой. Не хотелось омрачать это прекрасное утро, да. Особенно — будничным, как сам завтрак, подтверждением, что на судьбе другого человека поставлен крест. К его облегчению, Пьетро улыбнулся сытой, ленивой улыбкой, надежнее любых слов подтвержавшей его мирные намерения. — Проблемы были бы, конечно, действенным решением… — согласился он. — Но не слишком эстетичным. Так, устроил ему небольшие неприятности… Между прочим, не без твоего участия, ангел. Венера, пригубив кофе, заинтересованно склонила голову. — А вот с этого момента поподробнее, — попросил Михаил. — Ты напомнил мне вчера о реставрации, поэтому я посетил епископа Лучано, — объяснил Пьетро. — На вверенной ему территории сейчас реставрируется одна часовня… Прекрасный образец раннехристианской архитектуры. Мы с Ромуло внесли немалую лепту в этот проект, и я спросил монсеньора епископа, не возбраняется ли ему упоминать духовных чад, совершивших столь полезное для общества деяние. Таких, например, как синьор Манточчо, — Риарио лукаво сверкнул глазами. — Ведь это такой патриот: он не только помог восстановить часовню, но и пожертвовал личные средства на строительство школы при монастыре святой Анны. Не говоря уже о том, что он много лет негласно помогает благотворительной миссии… Тут я написал на листке сумму, от которой у монсеньора епископа случился приступ благочестия, и он вынужден был отвлечься на вознесение молитвы Господу и Деве Марии. Договаривая, Пьетро пригубил кофе и возвел очи горе, то ли мысленно присоединяясь к епископу, то ли благоговея перед силой кофеина. — Дальше дело было за малым, — заключил он. — Епископ Лучано выразил готовность похлопотать за доброго мирянина, если представится возможность. Я весьма кстати оказался хорошим приятелем редактора одной из национальных газет и смог такую возможность организовать. А заодно навестил еще пару людей, которые в течение ближайшей недели несколько… изменят настроения. Посмотрим, сохранит ли скандал после этого силу. Михаил негромко, на грани выдоха хмыкнул и вытер кончики пальцев о салфетку. — Не хотел бы я быть тем, кто перешел тебе дорогу. — Те, кто переходит, тоже не хотят, — губы Пьетро тронула другая, тонкая и обманчиво ласковая улыбка. — Но когда они это понимают, уже слишком поздно. Венера, корнетти просто божественные! Я даже возьму еще один, хотя уже допил кофе. Венера, наливая себе сока, с усмешкой качнула головой: — Мы проедим все утро и будет поздно плыть на Сант-Эразмо. — Ни в коем случае! — запротестовал Риарио и откусил за раз добрую треть корнетто. — Сант-Эразмо — остров на входе в лагуну, — пояснила Венера. — Оттуда отличный вид на проходящие корабли. — Лежать на песке с корзиной для пикника тоже неплохо! — добавил Пьетро. — Тебе понравится. — Пойду собирать этюдник, — улыбнулся Михаил. Мысли о журналисте и вообще о том, каково это — связываться с мафией, совершенно покинули его голову. Впереди была целая неделя и сколько-захочется-еще отпуска.