Хроники одного тандема

Неверные вечерние тени в отсветах фонарей, в компании Васильева бывшие едва заметными, навязчиво темнели на периферии взгляда. Грудь распирало неопределенное, иррационально сильное чувство тревоги — такое же, как днем, когда он возвращался с обеда в густом тумане. Когда он срывался в середине семестра к Ане, ему ипохондрически казалось, что комок переживаний, пухнущий под ребрами и мешающий иногда дышать — это та самая чахотка, которую ему сулили подхватить буквально все прочитанные книги о Петербурге. Арбатов сунул руки поглубже в карманы и прибавил шагу. Это все нервное. Из-за идиотского браслета и постоянного общения с силовиками. Никакого покоя и уединения — все время давит на виски ощущение, что ты под колпаком. И если за делами отвлекаешься, перестаешь обращать на это внимание, то по дороге, когда рядом никого, а единственное занятие — смотреть под ноги, чтобы не растянуться на льду, в голове начинают роиться разные мысли. О себе, о жизни, о будущем. Вот он напишет картину. Василиса переправит ее к Пьетро. Деньги пополам. Что дальше? Месяца полтора назад он бы отмахнулся от этого вопроса. Были бы деньги! Что с ними делать, он придумает. Возможностей масса — вплоть до того, что можно по-тихому вложить приличную сумму в какой-нибудь европейский банк, до которого российские органы не дотянутся, стричь проценты и если не жить на полную катушку, то баловать себя приятными мелочами уж точно. Месяца полтора назад он еще плохо понимал, в каком положении оказался. Регулярные хождения вдоль Мойки постепенно исправили ситуацию. Пришло осознание, что гонорар ему привычную, комфортную жизнь не вернет. И даже ухудшит нынешнюю: если и удастся все устроить с банком, воспользоваться утешительной «премией» за труды на благо СК и Отечества будет трудно: перед каждой неуставной тратой придется трижды оглянуться и десять раз подумать, а не будет ли это подозрительно. Так себе удовольствие — и хочется, и можется, а колется. Не говоря уже о том, что после того как он рассчитается с Притуловой, они с Василисой, скорее всего, расстанутся навсегда. Ему нечего будет ей предложить, ее ничего не будет держать рядом. И если с необходимостью осторожничать еще можно свыкнуться, то без Васи будет откровенно паршиво. Он повел с ней дела, когда стал ощущать, что слишком многое завязано на Пьетро, и начал этим тяготиться. Стараясь не наступить на те же грабли, выбрал человека максимально не в своем вкусе, с самого начала дал понять, что в этой жизни помимо живописи его интересует только Анна, намеренно вел общение максимально практично… А вот поди ж ты, прикипел. То ли закон подлости, то ли противоположности и правда притягиваются, а Вася ему стала почти как сестра. Только вряд ли личная симпатия, даже взаимная, заставит Притулову киснуть в Питере, когда перед ней открыт весь мир. Арбатов вздохнул. В душе боролись самоедство и самооправдание. С одной стороны, он дурак. Вместо того чтобы сразу усвоить, что браслет — это ни черта не временно, и надо отвыкать мыслить прежними категориями, он все на что-то претендовал и чего-то хотел. И, главное, тешил себя иллюзиями, что это возможно. С другой… Тогда, с побегом, все случилось очень спонтанно и поспешно. Он действовал по ситуации и не успевал рассчитывать шаги наперед. А после ареста был слишком болен и слишком растерян, чтобы играть в происходящем хоть сколько-нибудь активную роль, и принимал решения скорее инстинктивно. Потому что Васильев был настойчив, потому что он привык доверяться Риарио. И вот к чему привела такая безголовая позиция. В кармане, отвлекая от невеселых дум, завибрировал телефон. Михаил, помедлив, нехотя ответил: — Да. — Алло! — голос Притуловой звучал обеспокоенно. — Ты где? — Задержался в Управлении, — объяснил он. — Уже иду домой. Похоже, его ответ прозвучал слишком бесцветно, потому что Василиса помолчала и проникновенно уточнила: — У тебя все в порядке? — В полном, — уверенно солгал Арбатов. Не хватало еще Васе плакаться. — А задержался тогда почему? — удивилась Притулова. — Я, может, в кой-то веки решил тебя послушать и закадрить Петю, — выдал он первое, что пришло в голову. — Ну да, — фыркнула Василиса. — Никогда не слушаешь, а тут вдруг решил послушать? — Прозрел и осознал. — Арбатов, — вкрадчиво начала Вася, — если бы ты прозрел, я бы до тебя сейчас не дозвонилась. Потому что ты бы уже был на плече у своего Фандорина, а Фандорин на полпути к канадской границе. — Почему к канадской? — поинтересовался Михаил. — Потому что в Канаде разрешены однополые браки, — объяснила Притулова, — а Фандорин мужик самых честных правил и ни разу не матрос. — Ну у тебя и намеки, — заметил Арбатов. — Отличные намеки, — возразила Василиса. — Понятные, не то что у некоторых. Короче! Раз Фандорин тебя там за задницу не лапает, тащи ее быстрее сюда. — Фу, как грубо. — Простите, ваше сиятельство, — съязвила Вася в ответ. — Соблаговолите донести седалище до дома как можно скорее, а то ужин стынет. — Иду, иду… — протянул Михаил. — Почти дошел. — Жду, — бросила Притулова и отключила связь. Арбатов устало вздохнул и, опустив мобильный в карман, вопреки обещанию замедлил шаг. Василиса не любит, когда он погружен в свои мысли. В такие моменты ей кажется, что ему грустно, и она всячески пытается его отвлечь. А обдумать нужно многое, и обстоятельно. Значит, он засмотрится на Мойку и случайно пройдет мимо дома. — Подыграешь? — бросив взгляд на воду, спросил он у реки. Мойка, слегка рябя, подмигивала ему золотистыми бликами точно так же, как родная Москва-река. Будто говоря: «Смелости тебе, конечно, не занимать, дорогой — такие просьбы… Но давай. Играть я ей-богу люблю». Михаил, слабо усмехнувшись, нахохлился, засовывая руки в карманы. Менять категории мышления так менять.