Хроники одного тандема

Капитан Васильев вышел на крыльцо кафе и с удовольствием ощутил перемену погоды. Потеплело: колкий ветер, всю дорогу немилосердно дувший в лицо и заставлявший Арбатова отчаянно скользить на обледенелом тротуаре, утих. Бросив взгляд на посветлевшее небо, Петр Петрович шагнул вбок и придержал дверь перед надевавшим перчатки мошенником. — Благодарю, — переступая через порог, обронил тот. Капитан счел себя в достаточной мере уставшим, чтобы молча отпустить ручку и пойти рядом. Они безмолвно брели мимо зданий и приукрасившихся к Новому году витрин, пока Михаил снова не поскользнулся и, вскинув руки в безотчетной попытке за что-нибудь ухватиться, едва не задел его плечо. — Что ж вы все время скользите? — не выдержал Васильев. — Миланские туфли, — несколько нервно, с эхом испуга, выдохнул Арбатов. — Они не рассчитаны на такой климат. Он осторожно обошел застывшую лужицу и решил: — Присмотрю на выходных какие-нибудь «скороходы». Петр Петрович добродушно усмехнулся: — Некоторые всю жизнь о шоппинге в Милане мечтают, а вы о «скороходах». Михаил пожал плечами. — Я совру, если скажу, что меня не привлекают брендовые вещи. Но знаете, в первую очередь меня все-таки интересует личный комфорт. В обществе людей, для которых потратить несколько миллионов долларов на картину для гостиной — все равно что сковородку купить по акции, комфортно самому быть как с картинки. А в деревне в минус тридцать, — заметил он, — нет ничего лучше стоптанных дедушкиных валенок. — Разумно, — оценил Петр. И, качнув головой, пробормотал: — Даже не верится… Арбатов все же услышал. — Во что не верится? — уточнил он. — Ну, знаете, прагматизм, — капитан описал в воздухе рукой что-то отдаленно круглое, — рассчет до мелочей… И послания, которые вы мне оставляли. Трудно поверить, что это все относится к одному человеку. Михаил усмехнулся слабой, отчасти будто бы даже смущенной усмешкой. — Честно говоря, сначала я не собирался вам ничего оставлять. Просто было желание как-то отплатить за то, что вы меня гоняли по Венеции… Я тогда чувствовал себя очень глупо, — признался он. — Хотелось подарить вам те же ощущения. Договаривая, мошенник перевел на Васильева изучающий взгляд. Петр Петрович, опасаясь спугнуть внезапно проснувшуюся в Арбатове откровенность, постарался озвучить комментарий максимально беззлобно: — У вас получилось. — Но вы нашли Венеру, — в голосе Михаила промелькнули удивленные ноты, словно он до сих пор не может поверить, что следователь сумел разгадать его загадку. — Меня это так восхитило, что я не удержался и оставил вам поздравление. — А потом обнаружили, что я забрал флаер, и увлеклись, — догадался капитан. — Да, — просто подтвердил Арбатов. — Это было весело. Петр мысленно посочувствовал психологам, старательно выводившим из шалостей мошенника то колоссальное эго и любовь к ощущению собственного превосходства, то страдание и подсознательное желание быть пойманным. — Наверное, я должен извиниться, — помолчав, вдруг сказал Михаил. — Я напоминал о себе довольно раздражающими способами. «Откровенность за откровенность», — подумал Васильев и махнул рукой: — Не извиняйтесь. Иногда вы, конечно, перегибали палку… Но, во-первых, я сам хорош, велся на ваши провокации. А во-вторых… Может, это было и к лучшему. Осторожная внимательность во взгляде Арбатова сменилась сдержанным интересом. — У меня был трудный период в жизни, — пояснил Петр. — Умер отец. Вы помогли отвлечься. Последние три слова из себя пришлось буквально выдавить. Констатация папиной смерти, казалось бы, давно обточенная, ставшая безэмоционально-привычной, обрела былую тяжесть и застряла комом в горле, стоило только заговорить об этом с человеком, который ничего не знает. Как будто это не констатация стала новостью, а время прыгнуло назад. Даже в глазах и в тех защипало. Хотя, возможно, это была реакция на резко выглянувшее солнце… — Соболезную, — мягко, без тени вежливого сочувствия сказал Михаил. И неожиданно добавил: — Я тоже рано остался без родителей. «Оно и видно», — подумал Васильев. Люди, у которых родители были не только на бумаге, на семь замков в себе не запираются и культурологию собраниями сочинений даже со сверхтребовательными учителями не глотают. Не говоря уже о мошенничестве. Не то чтобы он осуждал, конечно… Арбатов по крайней мере профессионально развивался, а уж по Эрмитажу с ним ходить вообще было сплошным удовольствием. Он сам так красиво сходить с ума не умел и чуть ли не каждый вечер тривиально запивал ужин пивом, пока однажды — чисто случайно — не услышал из Катиной спальни тихие всхлипы. Сестренка страшно боялась, что со временем пиво сменится водкой, и он станет алкоголиком. Он обещал не злоупотреблять и быстро ушел в куда более высокоградусный, но социально приемлемый запой — работу. «Интересно», — пришла в сонный разум дурацкая мысль, — «можно ли тогда считать Арбатова абсентовой феей?» Михаил отвлек его очередным покушением на падение, и капитан решил, что мошенник если и является феей, то исключительно трудоголической — посмотришь на него, и мало того что собственные обязанности перестают тяготить, так еще и у служивых из других структур пяток-другой позаимствовать хочется. Документы и регистрацию у дворника, там, проверить, чтоб тротуар от наледи отбивать не ленился, или сразу прокурорский запрос послать коммунальщикам… Впрочем, шутки шутками, а стоило признать, что от сердца волшебным образом отлегло. Глаза привыкли к свету, время вернулось на исходную позицию. Наверное, дело было в том, что Арбатов, как каждый, кто хоть раз кого-то хоронил, знал по-настоящему ободряющую меру сострадания и, не стыдясь своей немногословности, молчал. Наверное, не стоило портить сложившееся само собой взаимопонимание вопросами о мелькнувшей в разговоре Венере и о неведомом друге, звавшем Михаила ангелом. Прошлое на то и прошлое, что уже прошло и никуда не денется, а в настоящем осталось всего пять минут покоя по дороге в управление. Потом нужно будет разбираться с бумагами, обзванивать свидетелей и договариваться о времени приема, организовывать подчиненных, чтобы отдел безболезненно пережил его выходной… И еще надо придумать что-то насчет Арбатова. «Потом, все потом», — решил Петр и со спокойной душой упустил момент, когда еще было бы уместно заговорить об итальянцах. — Михаил Иванович, — вместо этого сказал он, — пока я не забыл: меня просили поинтересоваться у вас насчет книг. — Каких книг? — уточнил Арбатов. — Что-нибудь про девятнадцатый век. По истории, по культуре. Научно-популярное.