Одинокий вампир и его труп

pov Милаш

Кажется, я жил… Тьма, блеснувшие одиночеством и голодом ярко-красные глаза, сладкая боль в районе шеи. Я чувствую, как жизнь утекает из меня, утекает по капле моей грячей крови, и меня всё глубже засасывает тьма. В ней нет ничего, кажется, даже меня самого; ни звуков, даже тишины нет. Пустота, всеобъемлющая, всепоглощающая, только она и тьма. Нет ни воспоминаний, ни мыслей, ни чувств, ни времени. Я не знаю, сколько так продолжалось, сколько длилась эта пустота, но со временем, как сквозь плёнку, начал просачиваться голос, приятный, только какой-то пустой, были и другие, но совсем тихие. Я не различал слов, не понимал смысла, но это было неважно, я просто рад был слышать звук его голоса. Первое прикосновение твоих пальцев, что я смог почувствовать, отдалось уже знакомой сладкой болью, правда, так сразу и не понять, в какой части тела. Позже я научился чувствовать себя через твои прикосновения, я знал, что ты часто гладишь меня по щеке. Чувствовал, как нежно ты прикасаешься ко мне, как невесомо целуешь в висок, глаза, ласково трёшься кончиком носа о мой нос, несмело целуешь в губы. Ты часто обнимал меня, прижимался так крепко, и моё плечо или грудь намокали, ты плакал, беззвучно, но так горько, что твои слёзы почти обжигали ледяным холодом. Я не мог тебя обнять, не мог утешить, прижать к себе ещё сильнее и сказать, что всё хорошо, что ты больше не одинок. — Если я — часть твоей судьбы, когда-нибудь ты вернёшься ко мне … — это первые твои слова, смысл которых я понял за всё время, что уже провёл с тобой; как-то резко пришло осмысливание и распознавание языка. Такой нежный и безумно отчаявшийся голос мне на ухо, но кто-то пришёл, и ты исчез. Вернуться? Но я и так здесь, с тобой… Что значит вернуться? Как… как это сделать? Неужели я тогда смогу увидеть тебя, обнять, сказать, что всегда рядом, что останусь с тобой навсегда? Тогда я хочу к нему вернуться, хочу быть частью его жизни, но не знаю, как…

***

Ты вернулся, чувствую запах алкоголя, ты пьян, ты счастлив и ты в отчаянье. Прижимаешься ко мне, кладёшь голову мне на грудь и замираешь, а потом опять плачешь, тихо-тихо всхлипываешь, засыпаешь…

***

 — Бляяя … Проснись и пой! — яркий свет и звук твоего немного детского голоса, я наконец открываю глаза и резко принимаю сидячее положение на кровати рядом с тобой. Первое, что я вижу, это твоё растерянное, даже немного испуганное лицо. Ты пытаешься осознать происходящие, щипаешь себя за руку, ногу, трёшь руками глаза, ты не веришь тому, что видишь. Но почему? — Милаш… — ты называешь имя, моё имя, и мне кажется, что я не раз слышал, как ты звал меня по имени, твой голос дрожит, как и твои нежные губы, я киваю в ответ. — Некарес… — показываешь на себя пальцем, твои руки тоже дрожат, такие маленькие, нежные пальчики от волнения почти не гнутся.  — Не-ка-рес… — пытаюсь произнести твоё красивое имя как можно нежнее, это трудно, как будто я когда-то умел говорить, но долго этого не делал, и теперь это, как заново учиться, голос дрожит, прямо как и у тебя.  — Да… — киваешь в ответ, и из твоих глаз сыпятся слёзы, большие прозрачные слезинки, как град из алмазов. Я хочу утешить тебя, теперь я могу, могу прикоснуться к тебе, мне больно видеть тебя таким. Я растерян, мне немного страшно, я чувствую твою боль, вижу, как ты всё больше утопаешь в истерике и протягиваю руку, чтобы прикоснуться к твоему лицу. В груди всё горит, так сильно и больно; прикоснувшись к тебе, я вижу, что мои пальцы начинают гореть и обжигают нежную кожу твоей щеки. Паника перехлёстывает через край, и я горю, я горю и сгораю, на мгновение теряясь в тьме, даже кричу. Надо вернуться… Я открываю глаза, а ты лежишь без сознания, я обжёг тебе лицо, от осознания этого больно в груди, но я хочу прикоснуться к тебе снова. Осторожно придвигаюсь ближе, аккуратно кладу твою голову к себе на колени, глажу твои растрёпанные, но такие длинные и мягкие чёрные волосы. Хочу вздохнуть с облегчением, но почему-то не могу, отдалённо понимая, дышать мне не нужно, чтобы… чтобы существовать… Кладу одну ладонь себе на грудь и не чувствую биения своего сердца, это пугает, но не так сильно, ведь теперь я могу быть рядом с ним. Я должен быть рядом с ним, я хочу этого, всегда хотел, хоть и не помню ничего о том, что было до этого утра.  — Некарес … кто … я … — немного печально звучит мой голос, мне немного грустно, он распахивает свои ярко-красные глаза, а я пытаюсь рассмотреть в них ответ. Он расстроен, растерян, его мучает душевная боль, на грани с физической. Я чувствую его вину, но не понимаю, почему, и не хочу, не хочу мучить его, хочу, чтобы он улыбался. Теперь я рядом с ним, и остальное не важно, главное, у меня теперь есть он, даже если я мёртв, я всё ещё могу быть с ним, и этого достаточно.  — Я… сейчас не знаю … — слова давались ему с трудом, его вот-вот опять накроет истерика.  — Хорошо … только … не … плачь … больше … или … я … опять … сгорю … — я постарался как можно нежно ему улыбнуться, потрепав по и так растрёпанным волосам. Я уже откуда-то знал: если не научусь контролировать свои чувства, снова сгорю, странное знание и, казалось бы, даже не моё. Дни шли один за другим, я не мог сказать, что было до, но оказалось, что знаю массу древних языков. Некарес ничего мне не рассказывал, а я не спешил расспрашивать, хоть и видел, что его мучает какая-то вина, и она связана со мной, но даже не хотел задумываться, в чём он передо мной может быть виноват. Мне было так хорошо с ним, что я боялся всё разрушить, страх сковывал меня, стоило только представить, что его больше не будет рядом. Всё, чего я сейчас могу бояться — это потерять тебя… Я любил растения, цветы, солнце и копошение в земле, они меня отвлекали, успокаивали, а его саду это только шло на пользу. Я хотел бы гулять в нём с ним, когда приведу в порядок, но огорчился, когда узнал, что ему нельзя гулять под солнцем. Мне же казалось, что я долго не смог бы прожить без его тёплых лучей, они грели что-то внутри меня, давая силы быть дальше, быть рядом с ним. Он заменил солнце на луну и открыл мне новый мир ночи, мир, в котором он свободно мог держать меня за руку, гулять в саду, что я сотворял для него. Почти каждую ночь мы ходили в лес за садом его замка, он смеялся, прикасался ко мне больше обычного, мы бегали по лесу, как дети, смотрели вдруг другу в глаза, курили и слушали лес. Я действительно понял, что он ребёнок, морально повзрослевший ребёнок, хрупкий, маленький, на вид лет восемнадцати всего, а я заметил это только в нашу первую ночь в лесу. Ночь дарила радость, а утро, когда я уходил заниматься садом, приносила боль. Я чувствовал, как он смотрит на меня, я чувствовал его муки, но стоило мне вернуться к нему, как он нежно улыбался и молчал. Каждое утро он мучительно собирался с духом, он хотел мне что-то рассказать, но в его глазах было столько страха и боли, что он молчал. Молчал и я, я так же боялся того, что мог бы услышать, два трусливых придурка… Порой молчание приносит намного больше боли, чем слова… Мы вернулись с прогулки, приняли душ, я сварил ему ароматное какао. Сидя на кровати, мы смотрели в окно, солнце начинало своё восхождение на небо, всё было, как всегда.  — Некарес. Некарес, телефон вибрирует, — он будто был в другом мире, вздрогнув от моего прикосновения, взял мобильный с прикроватной тумбы.  — Прости, засмотрелся … — нежно улыбнувшись он посмотрел в телефон, то, что он там увидел и радовало его и огорчало. Тяжело вздохнув, он начал быстро набирать текст, я не знал, кому он пишет, не стал спрашивать, мы не одни во вселенной, и есть другие, с кем он общается, это нормально. Он закурил, а я принялся за своё любимое занятие — я любил расчёсывать его волосы, заплетать их в косу, чёрные, как сама тьма, мягкие, невесомые и густые. Стоило мне закончить, и Некарес вымученно мне улыбнулся, засыпая прежде, чем коснулся головой подушки. Я знал, что он не спал и мучился от своих переживаний уже неделю, похоже, это его предел. Невесомо поцеловав его в висок, я тоже собирался поспать, ведь так же, как и он, только делал вид, что сплю, но, как я мог бы уснуть, чувствуя, что ему плохо. Неожиданно мобильный снова завибрировал на его подушке, но Некарес даже не почувствовал этого, я не хотел лезть в телефон, но взял переложить его на тумбу, нечаянно разблокировал прикосновением, и на экране высветилось сообщение.

Это только слова… это просто звук… страшная правда из чужих рук…

« Привет, Старик) Может, я всё же помогу с делами? Лука и Оскар в депрессии, к Алору вообще подходить страшно, зашибёт к херам ненароком… Давай к нам, а? Бросай ты этот труп курьера, мы уже на нём столько опытов и обрядов опробовали, что вряд ли он оживёт когда-нибудь. Ты его убил, и сам видишь, воскрешению он не подлежит, мне жаль… Слушай, мы тебе найдём кого-нибудь, вампира или ещё кого экзотического, а главное, живого! О вкусах, конечно, не спорят, но как ты можешь обнимать и спать с трупом, он же не дышит, его сердце не бьётся, я понимаю, тебя мучает чувство вины потому, что ты его выпил досуха. Тебе было одиноко, но у тебя теперь есть мы, и дети очень скучают, теперь у тебя есть семья, мы ждём тебя, Некарес, обдумай всё хорошо, пожалуйста…» Труп… Мёртв…  — Всё-таки я действительно мёртв… — еле слышно прошептал я сам себе. Он убил меня, и он же воскресил… В груди нарастал удушающий жар, боль, было адски больно, я смотрел на него и понимал, что никогда не смогу быть с ним полноценно, ведь я всего лишь труп, кусок мёртвого мяса на костях. В голове эхом проносились слова из текста: «…как ты можешь обнимать и спать с трупом, он же не дышит, его сердце не бьётся…». Казалось, я даже почувствовал тошноту от самого себя, от осознания этих слов. Вот что он делал каждый раз, когда ложился ко мне на грудь, он отчаянно хотел услышать сердцебиение, вот только моё сердце мертво. В груди лишь тишина, которая пугала его, доводила до слёз, которая мучила его. Я сжимал футболку на груди в ладони, в том месте, где сейчас бешено должно стучать сердце, но был только невыносимый жар, боль и тишина. Дышать… Мне больше не надо было дышать, но, казалось, я начал задыхаться. Из глаз потекли слёзы, они обжигали моё лицо, выжигая алые дорожки позади себя, прожигая кожу. Я ненавидел себя, а потом начал ненавидеть Некареса, так же сильно, как и любить. Как многотонный водопад, на меня обрушились все мои воспоминания.

***

Уильям Стик, 22 года, студент, почти окончивший филологический университет, по крайней мере, я им был. Мама, Лизи Стик, 45 лет. Даже зная, что я приёмный, и моя мать-наркоманка бросила меня, единственной моей матерью будет Лизи. Высокая шатенка в веснушках, с ясными голубыми глазами и доброй, нежной улыбкой. Она никогда не говорила, что усыновила меня, да и никогда бы не сказала, я узнал сам, случайно. Просто полез что-то искать в старом комоде, уже и сам не помню, что именно, а там моё внимание привлекла спрятанная папка. Сами понимаете, что было в ней, документы на усыновление и копия отказа родной по крови женщины. Расстроился? Нет, конечно, такую мать, как Лизи, ещё поискать надо, их единицы, а старая подруга «под шафе» проговорилась, что её муж (мой якобы отец) не умер, а бросил маму потому, что она не могла иметь детей. Но она всё же встретила достойного и обеспеченного мужчину, они с Френком недавно поженились и укатили в кругосветку на медовый месяц. За полгода, что их нет дома, я откровенно заскучал, а, защитив диплом, ждал, когда хоть откуда-нибудь мне позвонят с одобрением моей кандидатуры, но было глухо, как в танке. Так как я любил растительность и увлекался садоводством, меня потянуло в поход в ближайший лес. Провизии хватало, как выжить в лесу, я знал, потому что в детстве вдоволь накатался в летние скаутские лагеря по выживаю в лесу. Гуляя по лесу и слушая его, я не сразу понял, как через два дня ушёл от цивилизации настолько далеко, что даже заплутал. Есть судьба, а есть что-то более загадочное и необъяснимое, например, дурь… Казалось, что я знаю куда иду, просто не мог это себе объяснить, но когда увидел, сначала подумал, что съел какой-то не тот гриб. То, что я видел, было похоже на офигенный глюк: то ли замок, то ли дом, так сразу и не разберёшься, как мираж в пустыне. Вот только одно «но»: я был посреди густого леса и вроде бы вполне вменяем. Очертания дома расплывались и на секунду принимали форму величественного замка, а потом обратно трансформировались в дом. Впору было бежать домой и сдаваться в приют безумных, но я решил понаблюдать за этими метаморфозами, на безопасном расстоянии, конечно. Насмотревшись фильмов ужасов, я чётко знал: не полезу, куда не просят и вернусь живым домой, даже вполне в своём уме, наверное. Так прошла неделя, я наблюдал, ходил вокруг, но не совался ближе, провизия заканчивалась, я, конечно, мог бы питаться и подножным кормом, но решил, что это уже перебор. Начал собираться домой, но неожиданно услышал шум приближающейся машины, а дом-замок зарябил и стал небольшим двухэтажным домиком. К нему и подъехала машина с доставкой «Горячее мясо Буффало», из машины вышел парнишка в униформе курьера с небольшим контейнером, позвонил в дверь, и она тут же открылась. У меня сигарета выпала изо рта, когда я увидел маленькое, хрупкое чудо на пороге в белой пижамке с чёрными кроликами. Длинющие ярко-чёрные, растрёпанные со сна волосы, курносый носик, тонкая полоска бледно-розовых губ и ярко-красные, такие взрослые и одинокие глаза. Он равнодушно принял контейнер, достал из кармана пижамы портмоне и расплатился. Нет, конечно, я не был уверен, что это именно ОН, зрение у меня хорошее, но не настолько. И тут мой пьяный купидон выстрелил мне в сердце, через задницу… Я ещё с час простоял, пялясь на опять зарябившее после отъезда курьера изображение, оно и само как будто не знало, дом оно или замок. Только вот очнувшись, я чуть ли не галопом поскакал домой, а там, там нашёл телефон этой фирмы и — о чудо! — им требовался курьер. Через неделю жестокого нервяка я получил долгожданную доставку на его адрес и только тогда в голове промелькнула идиотская мысль: «Вот ты и стал героем тупого, но романтического ужастика!». А когда дверь передо мной открылась, я обречённо понял, что моя первая любовь — это вполне взрослый, по крайней мере, совершеннолетний парень. Чёрные джинсы, такого же цвета рубашка, расстёгнутая на груди настолько, что сразу можно определить пол, чёрная коса через плечо, белый медицинский халат и очки, маленький профессор. Он действительно был прекрасен, несмотря на то, что парень, только казалось, что ему намного больше лет, чем он выглядит. Взгляд был слишком взрослым, осмысленным и одиноким, но этот ярко-красный цвет глаз просто завораживал. С того дня я бредил им, почти каждую неделю отвозя ему небольшие заказы, чем дальше, тем становилось хуже, просто видеть его стало мало для меня, и я решил покончить с этим. В тот день, полгода спустя, я хотел уволиться, хотел забыть его и этот лес, но неожиданно поступил крупный заказ на его адрес, а свободных парней не оказалось. И вот я ехал к нему в последний раз в жизни, а потом, потом для меня уже не оказалось. Оборжаться, ведь это действительно был последний раз, когда я ещё был жив… Всё произошло так быстро, мелькнули его сияющие ярко-красные глаза, я не сразу понял, как оказался в его объятьях, даже обрадовался, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Только секундой позже я почувствовал, как его клыки всё глубже впиваются в мою шею, сладкая боль и почти нет сил сопротивляться, да и зачем, ведь он очень голоден. Я слышал его тихое сопение и звук жадных глотков моей крови, тело тяжелело, он опустошал меня так жадно. Пока мог, вдыхал его запах, сладко-терпкий, со шлейфом свежести леса после дождя, чувствовал тепло его тела, немного участившийся стук сердца, в глазах темнело, а я улыбнулся, ведь я смог прикоснуться к нему, пропустить его мягкие, почти невесомые волосы сквозь пальцы, и тьма поглотила меня в его объятьях.

***

Невольно коснувшись еле чувствовавшихся отметин его зубов на шее, я вздрогнул. Я смотрел на него невидящими глазами, в груди уже ощутимо бурлило что-то, похожее на раскалённую, кипящую лаву. Все чувства смешались, я ненавидел себя, его, весь этот грёбаный мир, но рука предательски дрожала и тянулась к нему, к тому, кого, даже ненавидя, я всё ещё безумно любил и буду любить вечно. Меня, наверное, прокляли… Я не увидел, я просто почувствовал, что он проснулся, столько болезненного ужаса из его нутра. Он смотрел на меня, кажется, его губы дрожали сильнее, чем при моём «воскрешении», если таковое можно так назвать, ведь, по сути, я так и остался мёртв. Воспоминания топили меня горечью утраты, ведь я больше никогда не увижу мать, каким же кретином я был. Любовь, он принёс мне смерть и непонятное существование, но я всё же был рад времени, поведённому рядом с ним. Зачем? Зачем он меня убил, раз был так одинок? Чёрт, попроси он меня остаться с ним, я бы не раздумывая ответил: «ДА!», а теперь, теперь я не лучше тумбочки, благо, что могу говорить и намного полезнее, но я мёртв. Я, блять, скелет, обтянутый мёртвой плотью, больше не вздохнуть, не услышать стук своего сердца, которое мертво, как и весь я, но по-прежнему болит и рвётся к нему одному.  — Ми… — твой дрогнувший голос заставляет что-то внутри сдетонировать. Я горю… Всё горит… Кричу от боли, что просто разрывает меня, я мёртв, но по закону подлости всё ещё чувствую боль. Это какая-то адская агония, сознание на секунду потухло, а потом, потом открыв глаза, я больше не увидел тебя. Всё горело, но не сгорало, так же, как и я, горел, всё тело было объято пламенем, а боль в груди опять нарастала, только теперь к ней присоединилась паника.  — Убил… Неужели я убил его?! Нет! Только не это! Дьявол, нет!!! НЕКАРЕС!!! — в конце я взревел так, что, казалось, мой огонь сделал это вместе со мной, и замок содрогнулся. Бред, потом был истерический бред, я метался по горящей лаборатории и звал его, звал так отчаянно и громко, что в какой-то момент голос исчез. В глазах всё плыло, я уже просто сидел посереди нашей кровати, поджав колени к себе, и качался взад-вперёд, как умалишённый, наверное, я действительно им стал. Потом… Потом его боль обрушилась на меня многотонной гранитной плитой, я чувствовал, как вся кожа горит, тело крутит и выворачивает наизнанку. Не знаю, сколько так продолжалось, я не мог даже закричать, только свернулся калачиком посередине кровати и дрожал всем телом, хоть и было невыносимо жарко. В какой-то момент боль утихла, а внутри образовалась чёрная дыра, будто из меня вынули все чувства и всё, что осталось — это ничего, пустота. Я лежал, и где-то на самых отдалённых задворках сознания жалобно скреблась душа, может, и не она, не знаю, без него я вообще ничего не знал, просто не видел смысла в чём либо. Позже пришло осознание того, что я даже умереть не смогу, я и так уже мёртв дальше некуда, жизнь мне тоже не светит. Его больше нет рядом, и что же мне остаётся? Всепоглощающие ничего… И его восхитительный запах, что окружал меня, начинал душить необъятной тоской, так хотелось его ещё хоть раз обнять. Сейчас я понимал, что без него всё меркнет, я даже готов смириться, я уже смирился, что не увижу мать, благо, теперь она не одна, но я не готов остаться без него. Я прощаю, я уже простил его за своё убийство, если только так я мог быть, остаться с тобой, пусть. Если я нужен тебе таким, возвращайся, ведь я даже с того света вернулся к тебе, и ты вернись.  — Вернись… прошу, умоляю… вернись ко мне, Некарес… — я прошептал это так тихо, что скорее сказать, подумал, чем сказал, голоса всё ещё не было. Иногда желания исполняются, но не совсем так, как вам хотелось бы…  — Милаш! — я вновь услышал его голос, охрипший, но такой до боли родной. Увы, я не мог ответить, но я моментально распахнул глаза и сел на кровати, в упор смотря на него. Чёрт, даже не выразить, как я был сейчас счастлив, что он жив, что он снова здесь, что он вернулся ко мне. С ним были они, я и знал их, и нет, лица были знакомы, даже их имена всплывали в сознании, они его семья, но тут, я заметил чужие руки на талии Некареса. Ревность огненной волной поднялась из глубины меня, я сжимал простыни в ладонях и чувствовал, как они моментально рассыпаются в прах. Я готов был сорваться с места, но руки незнакомца, что держал моего вампира, разжались, и я постарался успокоиться. Я хотел поговорить, так много хотел сказать и спросить, но не успел. Доля секунды — и я почувствовал запах воды за спиной, но даже не успел обернуться, как чьи-то синие, когтистые руки в кандалах обвили мою талию и утянули за собой. … кажется, этот пиздец называется кармой… с использованием метода кнута и пряника… Вот он вернулся, но забрали меня… Сознание опять потухло, тело потяжелело, а огонь внутри утих, но не погас.

***

«Я надеюсь, однажды ты найдёшь того, кто заставит цвести цветы в самых тёмных уголках твоей души и сердца», — в сознание неожиданно прозвучали слова мамы, что однажды в одиночестве плакала, смотря куда-то в глубь осеннего сада за окном, слушая дождь. Я очнулся и не сразу осознал то, что это явь, я чувствовал себя как-то странно, по-другому. Казалось, что я наконец-то дома, в кругу большой любящей семьи, но я лежал в какой-то комнате, больше похожей на пещеру, совсем один. Мягкая кровать и пахнет землёй, земляной потолок, некоторые стены выложены красным кирпичом, и больше ничего. У этой маленькой, но весьма уютной комнатки не было даже двери, только арочный проём, царил полумрак, лишь пара маленьких факелов слабо освещала помещение. Я был определённо не в плену, ситуация требовала объяснений, и чем скорее, тем лучше. Я так хотел его увидеть, так надеялся, что ещё нужен ему, и вот он пришёл, а меня самовольно забрали хрен знает кто, не дав даже попытки извиниться и показать, что я люблю его, что простил, и сам жажду его прощения.  — Назаниль (озн. Данный Богом), шан, фрэнс эрн, эбби скай, лонс… (Добрый бог, свободный борец со смертью, отец освещающий небо, землю…) — неожиданно в проёме возникает какой-то мужик и начинает меня грузить высокопарными словечками, язык я, конечно, понимаю, но доламывать им свою психику не собирался.  — Стоп, тормози! Я тебя понял и не понял… давай на нормальном языке, мне и так трудно говорить, — я не дал ему закончить, еле выдавливая из себя тихие, шипящие слова, похоже, в истерике я напрочь сорвал голос.  — Конечно, Назаниль, как скажешь, слово нашего мёртвого Бога — закон! — я хотел сесть на кровати, но от его слов чуть не чебурахнулся на бетонный пол. Кто, блять, простите?! Мёртвый Бог? Этот мужик умом случайно не тронулся, или у меня галлюцинации?  — Объясни! — выдавил я и явно обеспокоил его своим весьма недружелюбным выражением лица, меня очень напрягала эта ситуация и всё, что я хотел, это поскорей попасть к Некаресу. Мужчина наконец вышел на свет, и ничего странного в нём не было, ну, кроме ярко-оранжевого балахона с рисунком извивающихся языков пламени, что скрывал ноги, а широкие рукава прятали кисти рук. На вид ему было чуть больше пятидесяти, мягкие черты округлого лица, нос картошкой, небольшие карие глаза, густые, толстые брови, средние губы, длинноватые каштановые волосы, собранные на затылке в маленький хвостик. Толстячок-добрячок, но что-то в его глазах выражало предельное обожание, когда он смотрел на меня, его голос был серьёзен, что мне очень не нравилось, хотя я чувствовал от него некое родство.  — Мы — Фениксы, древняя раса, внутри нас и тебя живёт огонь, он питает нас, позволяя жить вечно, делиться своим бессмертием. Конечно, и солнце даёт нам силу, но, если внутри погаснет огонь, мы умираем. Нас осталось очень мало, наша раса, твоя раса действительно вымирает, так как наш огонь внутри гаснет, и мы ничего не можем с этим сделать. После того, как наш последний Мёртвый Бог Нуто (озн. Огонь) решил уйти и умер, мы тоже умираем. Ты наша последняя надежда на жизнь, мы столетиями ждали, когда нам пошлют тебя, и, наконец, Брион (озн. Сила) сжалилась над нами, и ты… — чем больше он говорил, тем мне больше плохело, мало мне того, что я мёртв, так ещё и Феникс, а точнее, мёртвый Феникс, и до кучи Мёртвый Бог оказывается, а без меня мой клан помирает. Чёрт, может, я просто перепутал, и всё же нажрался не тех грибов и валяюсь, галлюцинируя, в том лесу?  — Подожди! — я прервал его монолог и протерев ладонями лицо, тяжело вздохнул. Откуда-то я знал, что он говорит правду, я действительно не только чувствовал, но и видел маленький огонёк в районе сердца этого мужчины, как будто смотрел на рентген. Этот огонёк был мал, он гас, и от осознания этого становилось больно, невыносимо печально, моя раса действительно вымирала. А когда он молча подошёл и, взяв меня за руку, вывел из комнатки, я обомлел: на меня уставилась от силы сотня пугливых глаз. В небольшом зале им было тесно, но они робко смотрели на меня, плотнее прижимаясь к друг другу. Напуганные мужчины, женщины и немногочисленные дети, я видел их угасающие огоньки в сердцах, мои руки дрожали и сжимались в кулаки. Я чувствовал в них частичку родного, себя в них и их в себе, незаметно понимая, что отказаться я не смогу. И дело даже не в том, что мне их жалко, и без меня все они умрут, а потому, что узы, связывающие нас, не дадут мне этого сделать, сила во мне рвалась к ним в сердца.  — Манни! Ора! (Бог с нами! Молится!) — мягкий голос того мужчины обратился к стоящим, и они благоговейно упали на колени, начиная беззвучно молится. А я в своей голове слышал их, кто-то просил: «Помоги!», кто-то неистово повторял: «Я хочу жить!», немногочисленные мужские и женские голоса молили: «Спаси наших детей!» Всё это превращалось в шепчущий хор, я был оглушён и раздавлен этим шёпотом, этой молчаливой молитвой.  — Хватит, прошу, я понял! Я услышал… я спасу вас, только не молитесь больше… — я тихо прохрипел, но меня услышали все, это сводило с ума, а я и так был не совсем вменяем, слишком много откровений на мою мёртвую голову и психику. Шёпот в голове затих, разворачиваясь, утягиваю того мужчину обратно в комнату, а спину мне согревала их волна благодарности и счастья. Паршивое чувство — в одночасье стать чьим-то спасителем, тем, от кого напрямую зависят чужие жизни, и не иметь возможности отказаться от этого высшего бремени.  — Что нужно сделать? — сев обратно на кровать, я нашарил в шортах начатую пачку сигарет с зажигалкой и прикурил всё ещё дрожащими руками, тихо прошептав вопрос.  — Обряд «Конлей» (Очищение огнем), тогда на нас прольётся «Осберт» (Свет Бога), и «Тэмпл» (Храм) наполнится Брион Нуто «Силой огня», войдёт в наши сердца и вновь разожжёт вечный огонь. Ты взойдёшь на священный алтарь и останешься там гореть вечно, а если захочешь уйти — умрёшь, и мы тоже умрём, не сразу, но умрём, — его голос был печален, он понимал, что это непосильная ноша, даже для мёртвого, но в то же время от этого зависела его, их жизни.  — Хорошо, когда? — прикуривая новую сигарету и туша окурок пальцами, сипло поинтересовался датой приговора. Я обречённо смотрел в прошлое и пытался сохранить образ Некареса в мельчайших подробностях, выжечь под коркой мозга его улыбающееся лицо во время ночных прогулок по лесу за замком.  — Сегодня в полночь… — сочувственно произнёс он.  — Ясно… — он ушёл, а я остался сидеть, курить и вглядываться в прошлое, где ещё рядом был ты, ведь больше тебя никогда не будет. Когда бы ты не потерял любимого человека — всегда будет казаться, что ещё очень рано … вот если бы позже … если бы попозже … но только никак не сейчас…