Одинокий вампир и его труп

pov Милаш

Жизнь — коротка… Смерть — бесконечна…

Я сидел на кровати, облокотившись спиной о кирпичную кладку стены и докуривал свою десятую сигарету. Я уже ни о чём не думал и думал обо всём. Никто не виноват, что я родился не человеком, а иным существом. Никто не виноват, что умер так глупо, но так желанно, в объятьях любимого, не моя вина, что я полюбил вампира, а не человека, это то, что называют судьбой. Судьба и предназначение быть их мёртвым Богом, они меня не заставляли спасать их, хоть и выглядело это по-другому. Моя сущность, мой огонь внутри меня жаждет этого, это он хочет поселиться в их сердцах, он часть меня, он тот, кем я являюсь, тот, кто даже после смерти поддерживает во мне жизнь и хочет поделиться ею с другими. Существует право, по которому мы можем отнять у человека жизнь, но нет права, по которому мы могли бы отнять у него смерть… У меня есть это право, так почему нет? Почему я должен дать им умереть? Пусть это и тяжеловатая ноша, но знание о стольких спасённых, в каком-то смысле родных мне существ, греет мою мёртвую душу, не позволяет забыть о её существовании, даже в теле, которому больше не нужен воздух, а сердце теперь только молчит. Я никогда не задумывался о том, что на нашей планете есть и другие существа, кроме людей, зверей и бактерий. Оборотни, Вампиры, Фениксы — всё это миф, они всегда считались мифом, а они — бац! и существуют. Живут, любят, дышат и так же, как обычные люди, боятся смерти, хоть и считаются бессмертными. Многие верят в них, насмотревшись ужастиков, но это вера поверхностна, просто возбуждённая голубым экраном фантазия. Никто не знает, какие они настоящие, как на самом деле живут, что чувствуют, теперь это знаю я. Теперь я сам мёртв, но до сих пор люблю жизнь и не лишён простых, якобы только человеческих чувств, которыми, по их мнению, мы не наделены. Я никогда не боялся смерти, может, поэтому я не умер, остался на границе, стал их мёртвым Богом, получил возможность оставаясь мёртвым, дарить другим жизнь. Человек умирает столько раз, сколько раз он теряет дорогих ему людей… Я умер трижды… Первый раз я умер ещё младенцем, когда женщина, родившая меня, бросила, теперь мама навсегда потеряна для меня, даже если бы я мог, я бы никогда не пришёл к ней. Не представляю, как ей можно объяснить то, что я живой труп, и что это не плохо, а даже хорошо, можно меня не кормить, от голода не помру и так уже мертвее мёртвого. Да её удар тут же хватит, и вряд ли она потом воскреснет. А в довершении я потерял тебя, потерял возлюбленного, того, кого нет возможности возненавидеть и не хватит сил разлюбить.  — Боже… как это всё убого звучит, мёртвый Феникс-гей… Какой укуренный писарь на небесах писал мою судьбу, а? — я тяжело вздохнул, покосившись на небольшую гору окурков, что лежала на массивной спинке кровати.  — Пойдём? — еле слышный детский шёпот из-за угла арки привлёк моё внимание.  — Страшно… — отозвался шепчущий детский хор.  — Входите уже, я не кусаюсь по вторникам! — голос был безобразно скрипучим, но хоть начал появляться.  — Стоп, а сегодня какой день? — шумно зашептались за углом, и я обречённо схватился за голову. Нахрена я упомянул день недели? Я и сам начал натужно вспоминать, какой сегодня день недели, но вот какая херня, после моего воскрешения я и не парился такой фигнёй, так что, сколько не напрягайся, нечего вспоминать. За углом затихли, видать, сегодня был не вторник, и там всем скопом зассали соваться к мёртвому чуваку, который не кусается только один раз в неделю. Вот не очень я умею ладить с детьми и не шибко вызываю доверия своей рожей, по мне так норм, а вот им подозрительно почему-то.  — Я пошутил, я вообще не кусаюсь… мне даже есть не обязательно… — как-то печально оповестил я затихшую кучку.  — А мы тебе поесть принесли, значит, не будешь? — первыми на горизонте оказались двое самых смелых. Мальчонка-блондин лет семи, в зелёных шортиках и оранжевой футболке, который сжимал за руку маленькую белокурую принцессу пяти лет, в голубом платьице с рюшами. Она-то и держала в маленьких ручках немаленькую тарелку с нарезанными фруктами, а паренёк — увесистый пакетик с конфетами. Они явно были брат с сестрой, у обоих были ярко-голубые глаза, которые внимательно смотрели на меня, но как-то тускло.  — Почему же, буду, вы тоже можете присоединиться, — спокойно ответил я и жестом пригласил присесть ко мне на кровать. Детские глазки засветились, они впервые мне улыбнулись, это было приятно и тепло. В ту же секунду мне вручили дары, и они ловко начали забираться ко мне на кровать.  — А нам можно? — шесть пар недоверчивых глаз смотрели на меня, пять пар ножек нерешительно мялись на пороге.  — Конечно… — я улыбнулся им, места на кровати ещё хватало, и фруктов с конфетами тоже. Два мальчика в таком же прикиде, как и первый, лет восьми, две девочки в таких же голубых платьицах с рюшами, лет семи и десяти, а завершал этот отрядик парень-подросток, опять же в таком прикиде, лет шестнадцати с годовалым младенцем на руках. Мда, либо у них совпадают вкусы, либо их шорты и футболки просто отксерили блин, даже самый мелкий был в банде «Зелёношортых Оранжевофутболочников», в глазах немного рябило. Никогда меня не окружало сразу столько детей, они пристально рассматривали меня, улыбались по-детски чисто и искренне, но как-то грустно и сочувственно. Все лопали конфетки и фрукты, смеялись, было так тепло и по-родному успокаивающе, что я не сразу заметил, что одна пара глаз пристально за мной наблюдает.  — Лизи, что-то не так? — её звали, как мою мать, белокурая маленькая принцесса молчаливо не сводила с меня глаз, и её брат решил спросить, в чём проблема главней меня. Но, к моему удивлению, она не ответила, а только внимательно посмотрела на брата. Так продолжалось минуты две, а её брат Алан погрустнел.  — Что не так? Почему она ничего не говорит? — дети вмиг затихли, я немного нахмурился. — Она не может больше говорить, но мы общаемся молча, и ей грустно от мысли, что ты, такой весёлый, можешь быть мёртвым, — после слов Алана и мне снова стало грустно. Все смотрели на меня с надеждой, но я мог их только разочаровать, я действительно был мёртв, и врать им не было смысла. Меня поражали такие осмысленные и иногда, как сейчас, взрослые взгляды детей, может, даже пугали. В их возрасте я не понимал, что такое смерть и не задумывался о ней, мне не было грустно.  — Прости, но так и есть… — я печально улыбнулся, смотря ей в голубые озёра глаз. Лизи неожиданно встала с кровати и, забравшись ко мне на колени, приложила ухо к моей груди, а отодвинувшись, храбро сдерживала слёзы. Она встала на ноги у меня на коленях и начал нежной ручкой гладить меня по голове, впору было позорно зарыдать уже мне. Одарив её самой нежной улыбкой, я аккуратно обнял маленькую белокурую принцессу. А потом почувствовал, что и все остальные крепко обняли меня, так мы и сидели минут пятнадцать, восемь детишек обнимали и жалели своего мёртвого Бога. Жесть…  — Почему Лизи больше не может говорить? — после того, как меня всё же отпустили из детских объятий, я решил узнать причину.  — Месяц назад на нас напали другие Фениксы, которые против тебя, против нас, они просто сумасшедшие. Она играла на поляне, а мы играли в прятки рядом… мы не заметили, когда они появились. Лизи пострадала первой, ей воткнули нож в горло, а когда мы бросились ее защитить, они порезали и нас… Нас было девять, а теперь восемь, Рона, моего семилетнего братишку, убили ударом ножа в сердце… он первый бросился к Лизи. — я в первый раз видел у подростка такое сильное желание убить кого-то, но я понимал Нила, я бы тоже убил за брата. Все хотели зареветь, но держались, я провёл по каштановым волосам Нила ладонью и притянул к себе за затылок, прислоняясь своим лбом к его, заглядывая в его полные немой боли и крика янтарные глаза.  — Я обещаю, лёгкой смерти у них не будет, а ты не таи гнев, люби и оберегай тех, кто сейчас рядом с тобой, ты им нужен, — пара слезинок всё же скатилась по его щекам, но он их сразу же вытер и благодарно улыбнулся мне. Это только видимость, будто они живут и дышат, на самом деле эти дети почти мертвы… Только сейчас, посмотрев на маленькую Лизи, я заметил, что только у неё одной был на шее голубой шарфик в тон платью. Обвел взглядом детей и то, что не замечал ранее, начало бросаться в глаза, на каждом из них были шрамы от порезов. Глубокие, уродливые шрамы на детских руках и ногах, хотелось рвать тех ублюдков на куски голыми руками. Кем надо быть, чтобы просто так убить ребёнка? Внутри всё сжималось и горело, во мне бурлила их боль, страх и моя ненависть. Теперь я понял, насколько плохи их дела и что значит угасание внутреннего огня. Нет защиты, нет больше бессмертия, есть только беспредельный страх смерти, раз можно убить древнее мифическое существо простым ножом, а когда огонь совсем погаснет, наступит небытие. Умирая, Фениксы не возвращаются, они просто исчезают, для них нет перерождения или другой жизни, только здесь и сейчас.  — Можно? — осторожно касаясь шарфика на шее у Лизи, я нежно улыбался ей, и она тут же кивнула в знак согласия. Аккуратно сняв платок я на секунду замер, настолько большой и глубокий шрам, так обезображивал её маленькую детскую шею, что я с трудом давил в себе гнев. Все смотрели на меня в немом оцепенении, а я лишь нежно взял её за горло своей ладонью в том месте, где был шрам, а он был почти везде. Всё, чего я хотел, это стереть этот шрам с её хрупкой шеи и вернуть ей голос. Я смотрел ей прямо в глаза, а моя ладонь начинала пылать золотым пламенем, что-то у меня на груди в районе сердца тоже пылало, прошла минута, и я погас, убрав руку с её шеи.  — Он затягивается, он исчезает! Назаниль, ты вылечил её, правда?! — её брат не мог поверить в то, что видит, никто не мог, даже я сам.  — Надеюсь, что да… — я нервно потёр пальцами лоб, зачем-то перекрестился и решил проверить, ведь шрама больше не было. — Можешь что-то сказать? Может где-то болит? — я откровенно нервничал, хрен знает с чего взял, что могу лечить наложением своих немытых ручек, но всё же полез и, кажется, не навредил.  — В вашей смерти горят ваш дух и ваша добродетель, как вечерняя заря горит на земле, или смерть плохо удалась вам. Спасибо, Назаниль… — я, конечно бы, спиздел, если бы сказал, что услышанные от пятилетней девочки такие глубокомысленные слова меня не повергли в полный ахуй.  — Да… пожалуйста! — с дебильной улыбкой и нормальным голосом ответил я, офигевая ещё больше, так как вылечил и себя, хотя не планировал этого.  — Ты забрал себе мой шрам… Тебе больно? — её маленькая ручка коснулась моего горла в том же месте, где на её шее минуту назад был уродливый шрам.  — Не больно, всё хорошо, — я улыбнулся ей и решил, что не только она должна быть здорова. — Подходите ко мне каждый по очереди, я вас обниму, ничего не бойтесь, — ссадив Лизи со своих колен, я развёл немного руки в стороны для объятий. Алан был вторым, с его лица и руки после того, как я обнял его и вспыхнул золотым огнём, исчезли болезненные шрамы. Затем был Нил, Оскар и Дэм, Келли и Мира, только годовалого Алекса лечить не понадобилось, тогда он был с матерью. Все их шрамы плотно отпечатывались на мне, ныли, но это было неважно, по-настоящему счастливые улыбки этих детей стоили большего чуда. Если бы я мог, я бы вернул Нилу его брата, но хоть я и их Бог, это было не под силу даже мне.  — Горе тому, кто любил только тела, формы, видимость… Смерть отнимет у него всё… Учитесь любить Души, и вы найдете их вновь… — я говорил это и смотрел каждому в глаза, с тихим ужасом понимая, что каждый из них понял сказанное мной.  — Назаниль, ты ведь чувствуешь, как все плачут? — неожиданно произнёс Нил и обернулся, пытаясь вглядеться в пустоту арочного прохода. Сначала я не понял, о чём он говорит, но стоило мне прислушаться нутром, как я почувствовал, почти услышал тихий плач. Это было не одно существо, плакали все, но я не понимал почему. Переведя взгляд на Нила, я хотел спросить причину, но он заговорил первым:  — Назаниль, они не хотят обрекать тебя на ритуал, даже зная, что ты уже мёртв, они хотят, чтобы ты жил. Они видели, что бывает с Богом, если после ритуала он решит отказаться, ты слишком молод для Бога. Каждая мать считает тебя сыном, каждый отец продолжением себя, а кто будет рад, что их сын должен пожертвовать собой. Слишком много молодёжи умерло за последние столетия, мы устали терять родных, здесь мы одна семья.  — Понимаю, я и сам хочу жить, но прости, я и так уже мёртв; мёртв, но живу, существую, а если умрёте вы, вас больше не будет. Никто меня не заставляет, я сам так решил, ведь если б хотел уйти, я бы давно ушёл, никто из вас меня не стал бы удерживать. А сейчас бегите к родителям, они наверное волнуются и попросите их не плакать и не переживать, как сказал тот мужик в оранжевом балахоне: «Слово нашего мёртвого Бога закон!» — я ехидно улыбнулся им и подмигнул, а детки захихикали.  — Филипп, того мужика зовут Филипп, он наш духовный наставник, он старается, чтобы никто не пал духом, даже умирая. Спасибо, Назаниль… надеюсь, ты не исчезнешь из этого мира никогда… — Нил преданно заглянул мне в глаза и неожиданно поцеловал в губы, а потом под общий шумок смылся. Ну и молодёжь пошла! Я закурил предпоследнюю сигарету, в голове не укладывалось то, что они сами по себе умирают, так ещё и какие-то ублюдки из нашего же клана их стараются уничтожить, калеча и убивая невинных детей. Может, став их Мёртвым Богом, я смогу защитить их и даже жестоко покарать тех мразей, когда взайду на алтарь. Желание быть с Некаресом весомо, но их жизни тоже важны. Бог я в конце концов или так, погулять вышел?! Разве я смогу быть счастлив, если умрёт вся моя семья? Когда я чувствовал их плач, было странное чувство, будто плачет моя мама, теперь я понимаю почему. Они уже стольких потеряли, глядя на меня, они считают меня ребёнком, ставят меня на место погибших детей и так же ценят и любят, как ценили и любили бы их. Никогда бы не подумал, что нежить так трепетно относится к своей семье, у людей это стало редким явлением.  — НАЗАНИЛЬ! ВАСИР! ВАСИР! ВАСИР… (НАЗАНИЛЬ! СПАСИБО! СПАСИБО! СПАСИБО…) — в комнату неожиданно вбежал Филипп и как грохнется передо мной на колени, слёзно благодаря, я аж пересрался и по инерции залез на кровать с ногами, чуть ли не сливаясь со стеной.  — Ты чё орёшь так?! Напугал до чёртиков! — а он как вскочит на ноги и давай оглядываться, я начал его побаиваться.  — Ты излечил наших детей! Я не знаю, как ещё можно вас отблагодарить! — я как-то неожиданно оживился и немного обнаглел.  — Куришь? — косясь на последнюю сигарету в пачке, времени ещё час-два, а она одна, непорядок.  — Если надо, я брошу! — воодушевлённо выдаёт этот Винни Пух с брежневскими бровями. Я что ещё и потусторонний «Минздрав» возглавил по умолчанию?  — Дурак, что ли? … ой, извините… — само вырвалось и стало даже неловко, он меня на пару тысяч лет старше, как минимум, а я к нему на «ты», ну, а «дурак» — это даже не оскорбление было, так, констатация факта. — У меня сигареты кончились, есть лишняя пачка, я потом отдам! — с улыбкой заявляю я и понимаю, что и сам не шибко умный. Хотя, может, богам платит эта, как её там… Брион?!  — Конечно есть! Я сейчас же принесу! А какие вы курите? — я посмотрел на изрядно потрёпанную пачку любимых сигарет Некареса, они явно были не из дешёвых, да и ароматизированы немного, как-то я сомневался, что у них такие кто-то курит, но всё же показал ему измятую пачку.  — Эти, но если нет, сойдут любые, не переживайте, Филипп, — улыбнувшись, я прикурил последнюю сигарету. — И что-нибудь для мусора, а то как-то не охота мусорить, — стряхнул пепел в ладошку, а его чуть инфаркт не хватил и будто сдуло ветром.  — Вот! — гордо заявил Филипп, а я мысленно присвистнул: «Вот это сервис!» Через десять минут у меня уже было три блока таких сигарет, мусорное ведёрко с пакетиком внутри и шесть разных форм пепельниц, я выбрал в форме черепа. Оригинальненько и как бы под имидж подходит, можно держать её в ладони и цитировать Гамлета с печальным видом: «Йорик, бедный Йорик!» или знаменитую фразу: «Быть или не быть! Вот в чём вопрос!» Время тикало, крыша ехала…

***

Меня откровенно колотило, даже во второй раз, легче от этого перемещения не стало, совсем чуть-чуть. Я с такой силой зажмурил глаза, когда Демон взял меня за руку, что сейчас я просто не мог собрать изображение в более понятную картинку. Я не понимал, где мы находимся, было и светло и темно, что-то яркое вспыхивало перед напрочь расфокусированный взглядом. Пахло сырой и одновременно выжженной землёй, было жарко, невыносимо жарко, казалось, вдохни я сейчас хоть немного этого раскалённого воздуха, и я выжгу заживо себя изнутри. Вампиры не сильно чувствительны к температурным перепадам и вообще к окружающей температуре, нам, что в Антарктике нормально, что где-нибудь на Гавайях, но здесь было поистине Адское пекло. Все молчали, по общему настроению я понимал, что никто и понятия не имеет, где мы, а я отчаянно пытался проморгаться, потирая глаза пальцами. И вот моё зрение начало восстанавливаться, а Ампир взял меня за руку и крепко сжал ладонь, я даже невольно вздрогнул, хоть и почувствовал его заранее.  — Мать твою … Мы умерли и попали в Ад? Какого хера? Здесь же стены горят! — но, опустив взгляд себе под ноги, я охренел ещё больше. — Блять, у нас лава течёт под ногами … — обречённо выдал я.  — Да ты тут не просто Капитан Очевидность, ты прям Адмирал Ясенхуй! — с ироничной усмешкой, саркастически отозвался Алор. Он летал над потрескавшейся землей, по которой и текла раскаленная лава, вот отчего здесь был невыносимо раскален воздух, в дополнение стены этой относительно небольшой пещеры горели огнём. Впереди было четыре узких тоннеля, позади один, вот бы, блять, точно знать, куда идти. Сердце пропускало удары, а руки, всё тело просто холодело от ужаса, оставались считаные минуты найти Милаша, но я даже не мог почувствовать его.  — Ну, уж прости, я не мотаюсь в ад раз в неделю, чтоб привыкнуть к такой обстановке. Идти-то нам куда? — Виктор стоял молча и прислушивался, Алор нервно метался по помещению, только невозмутимый Ампир так сильно сжимал мне ладонь, что ещё чуть-чуть, и он раздробит мне кости к херам. Я мягко одёрнул руку, и Ампир, вздрогнув, ослабил хватку, все были на пределе. Время неумолимо утекало сквозь наши бессмертные пальцы, а мы не знали, как его можно остановить.  — Так, сохраняйте панику и не поддавайтесь спокойствию! Тьфу, блять, наоборот! Короче, четыре прохода и нас четверо, разделимся и ищем Милаша, связь держим по менталке. Кто первый его найдёт, сообщит остальным, погнали! — у Виктора тоже мозги плавились немного, но мы согласно кивнули, только наши планы жестоко обломали.  — И кто это тут у нас? Тоже пришли за их Мёртвым Божком и их головами? Так мы вам поможем! Это жалкое отребья не заслуживает называться Фениксами, слабые должны умереть, а мы — сильные — будем жить и возродим былое величие и мощь Огненного клана! А, если хотите нам поме… — Виктор не дал этому грязному ублюдку договорить. В одно мгновение он оказался рядом с предводителем этого явно сумасшедшего сброда. По их ошалевшим безумным глазам и оскалам было видно, что они просто психи последние, а запах безумия от них просто душил. Да и выглядели они, мягко говоря, как компашка бомжей, а не как лучшие из представителей расы Фениксов. Рваная и грязная одежда, грязные волосы торчали в разные стороны, а от рук, в которых они держали массивные охотничьи ножи с зазубринами на лезвиях, шёл стойкий запах крови.  — Смотри-ка, а если им оторвать голову, то не такие уж они и бессмертные! — с кровожадной улыбкой заявил Виктор, оторвав голыми руками голову их главному. И действительно, тело грузно упало рядом с ним, голова покатилась к моим ногам, он не рассыпался в прах и не возродился из него снова.  — И правда, дела у вас, мрази, дрянь … — отрешённо произнёс я, наступив на лежавшую голову ногой и легко раздавив её, создавая под кроссовкой кровавое месиво из костей, мозгов и крови. Я хотел было метнуться к отпрыгнувшей от Виктора компашке, но Ампир меня не пустил, а я так хотел убить их всех только за то, что они собирались покуситься на жизнь моего возлюбленного.  — Пошли, он и сам здесь справиться, а потом пойдёт в оставшийся тоннель! Быстрей, нет времени на этих трупов, считай, они и так уже мертвы. — Ампир почти волоком оттащил меня к одному из проходов. Я мельком взглянул, как Виктор рвёт второго на куски, шаг — и я падаю на колени, в голове звенит такой родной голос: «Прости меня … Прости меня, любовь моя … Прости, Некарес …» Перед глазами всё плывёт, меня тошнит и рвёт остатками нашей вечерней трапезы. Алор и Ампир что-то говорят, а мне просто не разобрать их слов; я, шатаясь, поворачиваюсь в сторону Виктора и расплывчато вижу, как он отшатнулся в сторону. Они горят, один за другим все оставшиеся ублюдки загораются чёрным огнём, их истошные крики заполняют мою голову, куски оплавленной плоти обваливаются с них, они горят заживо, этот огонь пожирает их. Крики затихают, а меня начинает колотить. Я ничего не соображаю, встаю, отталкиваю всех и бегу, бегу так быстро, как только может бежать бессмертный вампир по хитросплетениям этого узкого лабиринта, безошибочно угадывая направление.  — Полюби меня … прошу, полюби… — шепчу как в бреду, а впереди появляется огромная резная дверь. Врываюсь туда без стука, распахивая многотонные створки настежь, и замираю, холодею, падаю на колени, губы предательски дрожат, руки, ноги, всё тело немеет, а по щекам начинают струиться обжигающие ледяным холодом слёзы.

Что надо сделать, чтобы остаться рядом? Что надо сделать, чтобы ты также был? Я умру за тебя, лишь прикажи взглядом! Я умру для тебя, только снова люби…