Одинокий вампир и его труп

pov Назаниль

Тишина и сигаретный дым. Было грустно, невыносимо тоскливо, ведь я больше никогда его не увижу, не прикоснусь… Трудно, как же трудно отпустить и попрощаться с настолько полюбившимся тебе существом, но, глядя на свои руки в шрамах, я понимаю, что это правильный выбор. Это мой выбор: их жизнь, смех и счастье — это моя вечная смерть в божественном огне Алтаря. Никто не может выбирать, как ему жить, но и права на то, как умереть, тоже ни у кого нет. Несправедливость этого жалкого мира злит, я вроде бы почти Бог, но ничего не могу изменить, лишь подарить им долгую и счастливую жизнь. Этого достаточно, чтобы простить себя за то, что я бросаю тебя одного, на вечное существование без меня, и буду молиться, чтобы ты встретил того, кто сможет подарить тебе счастье, а не вечные муки, как сделал я.  — Охренеть… — всё ещё не веря в происходящее, выдохнул я. Мне и сейчас, за десять минут до восхождения на божественный Алтарь, не верится, что я уже мёртв и что, несмотря на это, пока живу. Что вот-вот я стану чьим-то Мёртвым Богом, который спасёт их от смерти, что я вообще не человек, а часть древнего мифа об огненных птицах, что, сгорая, каждый раз возрождались из своего же пепла. Только верю я или нет, всё уже случилось, и я… я больше не в праве желать быть с тобой, если я дам им умереть, то какой я к чёрту Бог, так, жалкий труп убитого вампиром паренька.  — Назаниль, все хотят поговорить с тобой… — как-то нервно произнёс Филип, а его глаза были настолько печальны, что где-то внутри кололо. И в этот раз я не заметил, как он появился в дверях моего последнего пристанища мёртвых. Хотя это, наверное, потому, что я за последние часы столько и настолько глобально и философски мыслю, с точки зрения своей личной маленькой вселенной, что не вижу и не слышу больше никого.  — О чём? Уже пора идти, да? Полнолуние скоро начнётся, я чувствую изменения Луны, прям чёртова магия, — я невольно заржал, хотя надо было разрядить обстановку, мне и своей мрачности с головой хватало, а тут ещё Филип, с его скорбной усатой рожей. Нет, я, конечно, понимал, что для них это тоже нелёгкое решение, и совесть мучает их за каждого их предыдущего Мёртвого Бога, но ведь и насильно они никого не заставляли. Хотя разница невелика, хоть и добровольно, но каждый из тех Богов до меня отдавал свою жизнь в обмен на их, для любого осознание этого тяжким грузом давит на сердце, не я первый, но, может, я смогу стать последним. Докурив последнюю для себя сигарету, я встал, стянул с себя шорты, под которыми ничего и не было, футболку снял уже давно, можно сказать, морально готовился. Взял со спинки кровати чёрный, лёгкий балахон, накинул на плечи и запахнул на манер простого халата, подвязав поясом, не гоже Богу ходить голышом и болтать в разные стороны своим достоинством, ну, или недостатком, кому как.  — Приветики! — я решил косить под жизнерадостного идиота, и им легче, и мне не так паршиво, устал я уже грузиться.  — Назаниль, сынок, может, не надо тебе этого, и нам не надо, просто останься с нами, если захочешь, или навещай? Не заходи на Алтарь! Не хотим мы этого, никому от этого лучше не станет, а вечная жизнь не так уж и нужна нам. Мы и к обычной привыкли, доживем, сколько осталось, в счастье? — белокурая девушка подошла ко мне, стоило мне только шагнуть за порог и поздороваться со всеми пришедшими. В её голубых глазах было просто необъятное море благодарности, и я сразу понял: это была мать Лизи и Алана. Она держала меня за руку хрупкой ручкой и дрожала, от каждого из них шло это благоговение, эта немая благодарность и смирение с их скорой смертью. Я видел по глазам каждого их них, что никто не хочет этого восхождения. Они, наконец, приняли жизнь такой, какая она у них сейчас есть, но для меня это означало, что они сдались. Да, я понимал их чувства, их боль, всё, что они чувствовали когда бы то ни было, я знал всё это и не мог, не хотел отказываться подарить им свою смерть, ведь жизни у меня уже давно нет.  — Спасибо всем, правда, спасибо! Я ценю вашу храбрость, вашу заботу обо мне, я принимаю ваши чувства, но не откажусь от вашего спасения. Я давно мёртв и могу лишь отдать вам свою смерть в обмен на вашу долгую и счастливую жизнь. Только умерев, я по-настоящему понял, насколько хрупка жизнь каждого из вас. Простите, я не могу позволить вам угаснуть, умереть, у вас одна жизнь, так почему я должен лишить вас её? Если я ваш Бог, то смиритесь с моим решением и примите его как дар, который я сам желаю вам отдать, ваше счастье сделает счастливым и меня! — только счастья я сейчас в их глазах не видел, но знал: потом оно будет, и ради этого я готов стать их опорой.  — Назаниль! — дети бросились меня обнимать, у каждого из них на глазах были слёзы, только маленькая Лизи стояла передо мной и молча смотрела в глаза.  — Всё хорошо, мне не будет больно, не волнуйся… — дети расступились, и я присел на корточки, а Лизи подошла ко мне и крепко-крепко обняла за шею маленькими ручками.  — Обещай, что ты никогда не умрёшь навсегда… — она тихо прошептала это мне на ухо, а я кивнул ей в ответ. Не подошёл лишь Нил, он стоял особняком ото всех, он старался не смотреть на меня, прикрывал ладонью глаза, но я всё равно видел, как из-под неё струятся слёзы, лишь он не смог их сдержать. Я не знал, что сказать, чтоб облегчить его израненное сердце, просто надеялся, что он простит меня, не сразу, но со временем точно простит.  — Назаниль, прости… — Филип смотрел на меня с болью в глазах, сжимая кулаки, взрослый дядька был готов упасть передо мной на колени и молить о прощении.  — Успокойся, мне не за что тебя прощать, но я прощаю! — встав и подойдя к нему, я положил руку на его плечо и улыбнулся: — У вас было много Богов до меня, не я первый, но я хочу стать последним, я буду вечно с вами, ибо вы моя любящая семья, а семьи не бросают. Если вы будете грустить, то и ваш Бог станет несчастным! — повернувшись ко всем, я, улыбаясь, говорил, слегка сжимая плечо Филипа, наверное, мне было немного страшно. Отпустив плечо духовного наставника Фениксов, я накинул объёмный чёрный капюшон, что скрыл половину моего лица и направился сквозь расступающуюся толпу, проходя мимо беззвучно ревущего Нила, коснулся его мягких волос рукой и прошептал:  — Поддержи меня, живи и радуйся за меня, вместе со мной, ведь только я взайду на Алтарь — и те ублюдки умрут мучительной смертью. Это всё, что я могу тебе дать, прости, что не могу вернуть и Рона, неважный из меня Бог… — я направился дальше в хитросплетение тоннелей и в первый раз слышал, как навзрыд плачет взрослый парень, от счастья и от горя одновременно. Я знал, что поступаю правильно, но всё равно было грустно, музычку бы какую весёлую кто включил, всё легче было бы. Войдя в горящий зал, а он действительно горел, его стены пылали; в отдалении, у стены стоял тот самый Алтарь, в котором до сих пор горели еле живым пламенем черепа предыдущих Богов. Напоминало какой-нибудь ужастик с элементами оккультных практик, а я выступал в роли главного шизанутого фанатика, который жаждал стать всемогущим Богом. Чуть не заржал в голосину, от фантасмагоричности и эпичности обстановки, но вовремя опомнился и сдержался, ведь зал уже начал заполнятся Фениксами. Во всей этой суматохе, ведь до полночи оставалось три минуты, ко мне неожиданно подошёл Нил и, молча взяв мою руку, поцеловал ладонь. Его печальные, зарёванные глаза прощались со мной навсегда. По древнему обычаю Нил, подросток, признался мне в любви, поцеловав ладонь. Затем поцеловал её тыльную сторону и приложил к своему лбу, что означало: он будет помнить и любить меня всегда, вечно.  — Всегда — это слишком долго для безответной любви, ведь моё мёртвое сердце уже занято… спасибо, но достаточно, если ты просто будешь меня помнить, — лёгким прикосновением губ я коснулся его лба, и он вымученно, но всё же улыбнулся. Филип уже встал за небольшим камнем, с которого взял какой-то древний фолиант, и начал читать ритуальную песнь. Развязав свой балахонистый халат, снял капюшон, а там он сам соскользнул на каменный пол с моих обнажённых плеч. Ровно в полночь я ступил на горящие в Алтаре черепа умерших Богов, чувствуя их грусть по непрожитой жизни. И мысленно прощался с Некаресом: «Прости меня… Прости меня, любовь моя… Прости, Некарес…» Огонь словно поглощал моё тело, не причиняя боли, не оставляя ожогов, согревая чистым и нежным теплом. Обернувшись ко всем, я с грустью искал настолько любимые, родные и сейчас нужные мне глаза, хоть и прекрасно знал, что его там нет. Я чувствовал, как из меня что-то просачивается наружу, через губы, щёки распускались цветы, я медленно поворачивался к замершим на месте Фениксам. Я чувствовал, как мои волосы, словно огонь, стекают на плечи, чувствовал, как из ступней прорастает, не причиняя боли, лоза с шипами, обвивает мои ноги, талию, и на ней распускаются ярко-голубые цветы, источая лёгкий, приятный аромат.  — Боже… он же наш истинный Мёртвый Бог… я ведь думал, что в пророчестве приукрашено… — до меня еле слышно донёсся шёпот дрогнувших губ Филипа, у которого при этом даже выпал древний фолиант. Сила, которую добрый тостячок Филип называл «Брион», негадано-нежданно обрушилась на меня, и я хотел поделиться ей с ними. С теми, кто все, как один, рыдали, смотря на меня теперешнего, и я выпустил её в их сердца, золотые струйки побежали по каменному полу от моего Алтаря. Они приближались, каждая к своему Фениксу, обвивая ноги и тела, поднималась вверх и проникала прямо в их сердца, распаляя в каждом не просто огонь, пожар во всём их естестве. Давая силы, наполняя бессмертной жизнью. Не знаю, как чувствуют себя другие живые Боги, но я ликовал, чувствовал громкое биение каждого сердца, всех, кто находился здесь, всех вновь по-настоящему живых Фениксов. И даже тех, что пришли по мою мёртвую душу, я был в их воспалённом сумасшедшем сознании, видел то, что они творили. Видел, как огромный нож с зазубренным лезвием входит в горло маленькой, застывшей от ужаса и страха Лизи. Что-то резануло по тому месту на груди, где находилось моё мёртвое сердце, оставляя глубокий порез, из которого немного просочилась кровь. Я приложил ладонь к порезу, чувствуя нестерпимый гнев, огонь вокруг меня чернел, а из раны болезненно вырастала окровавленная лоза с шипами, распуская ярко-голубые цветки. Взглянув на испуганную Лизи, подмигнул, посмотрел в ошарашенные и слёзные глаза Нила, улыбнулся краешком губ, ведь уже там, ещё в дальней пещере, уже в адских муках горели те самые мрази, что убили его брата и покалечили их. Я наслаждался их болью и муками, а потом будто уснул.

***

 — МИЛАШШШ! — я взревел, как раненный зверь, а стены содрогнулись, слёзы градом стекали по моему лицу, падая на каменный пол и превращаясь в льдинки. Он был прямо напротив меня, в каких-то жалких десяти-пятнадцати метрах, но уже недосягаем. Дьявол, он так изменился, его волосы отросли, его тело покрывали шрамы. ДА БЛЯТЬ! ИЗ ЕГО ТЕЛА, ИЗ ЕГО СЕРДЦА ПРОРОСЛИ ЦВЕТЫ! Возможно, он услышал мой зов, его глаза открылись, они горели золотом, но взгляд уже не дрогнул, теперь он их Мёртвый Бог, теперь, я ничего не значу для него. Я сидел и смотрел в его глаза, а слёзы так и лились, я чувствовал, что Виктор, Алор и Ампир уже стоят позади меня, но было как-то всё равно. Я уже почти ничего не видел, ни Фениксов, что с опаской смотрели на меня, ничего, кроме его пустого, горящего золотом взгляда. Я больше не хотел бессмертной жизни, я её никогда не хотел, а сейчас и вовсе начинал ненавидеть. Казалось, у меня была, наконец, возможность ожить по-настоящему, но вот она горит в вечном пламени Мёртвых Богов. Не прикоснуться, не обнять, больше не услышать его прекрасного и нежного голоса, и всё это я похерил сам.  — Не плачь! — строгий детский голос — и нежная, маленькая, тёплая ладошка вытирает мои слёзы. — Ты любишь Назаниля, да? Мы его тоже любим, он нас вылечил и подарил жизнь, хоть мы и пытались его отговорить, он очень добрый! Самый настоящий Бог, грустно, что просто не остался с нами, до того, пока мы бы не умерли, — белокурый ангелочек с бездонными, грустными глазами в небесно-голубом платье стоял передо мной и ласково гладил по голове. А я на секунду онемел от её слов, от того, что уже в таком возрасте эта малышка понимает и принимает всё, как есть.  — Люблю… только он уже, наверное, не любит меня, а, может, и не любил… Спасибо тебе… — я вымученно улыбнулся ей, это всё, на что меня хватило.  — Но ты ведь не знаешь этого, давай спросим! — она потянула меня за руку, и я кое-как, на ватных ногах встал. Она вела меня к нему, а все молчали, кажется, они мне сочувствовали, а я… я не мог вновь поднять на Милаша своих глаз, настолько страшно было в них видеть пустоту, не видеть там больше себя.  — Как тебя зовут, вамрчик? — детский голос вывел меня из пелены страха, я даже улыбнулся криво на то, как она меня обозвала. — Меня Лизи, видишь вон тот большой страшный шрам у Назаниля на шее, это мой. Он забрал его и всю боль себе, теперь я могу поговорить с ним и с тобой, — я мгновенно уставился на огромный шрам на его шее, было даже трудно представить, как он умещался на хрупкой шее этой девочки, как она вообще его получила, как смогла выжить, пиздец.  — Некарес, можешь звать меня Ник… — ещё в шоке произнёс я, а мы уже стояли рядом с ним, с Алтарём Мёртвого Бога Назаниля, как они его называли, хотя ему очень шло это имя, красивое.  — Назаниль, к тебе пришёл твой любимый Некарес! Ты ведь любишь его, да?! — у меня чуть глаз не выпал от её слов, кто-то из толпы Фениксов поперхнулся, а я уставился в его внимательно смотревшие на меня глаза цвета чистого, искристого золота. — Поговори с ним, он тебе ответит, я знаю. Она отпустила мою руку и пошла к своим родным, а я растерянно смотрел в его глаза и просто не знал, с чего начать. Так много хотелось сказать, но сейчас больше всего хотелось спросить, узнать ответ на вопрос, который задала Лизи.  — Милаш… нет, Назаниль … — почти шёпотом произнёс я оба его прекрасных имени, -… любишь ли ты меня, любил ли? — я чувствовал, как сердце пропускает удары, а слёзы снова подступают и душат. А в ответ — тишина … Он молчал, смотрел, а я готов был потерять сознание от отчаяния, от того, как больно щемило в груди, от того, что, возможно, теперь он и не помнит меня вовсе. Пиздец, это был конец, даже если он мне ответит, ничего уже не изменить, он теперь может жить, быть только стоя здесь, в священном огне Алтаря, гореть, даря своей расе вечную жизнь.  — Прости меня… Дьявол! …прости, ведь это я обрёк тебя на это… Можно, я просто обниму тебя? Беззвучно, на цыпочках, со спины. А ты не дыши, просто послушай, как стучит из-за тебя моё, теперь чужое для тебя сердце… Хочу сгореть в твоих объятьях, можно? — с обречённой мольбой я посмотрел в его глаза. Но он опять мне не ответил, но неожианно протянул руку, ту, которая была свободна. Чёрт, из его сердца росли прекрасные цветы, они так нежно пахли. Я не колебался ни мгновения, вложив в его руку свою ладонь, я поднялся на камни и в одно мгновение Назаниль увлёк меня в свой божественный огонь, обнимая за талию, прижал к себе. В глазах плыло, было не жарко, а тепло, огонь не обжигал меня, а ласкал кожу, проникая под одежду. Я почувствовал, как его пальцы невесомо касаются моих волос, как гладят растрепавшиеся пряди. Всё, что я сейчас видел — это его глаза, что снова с такой запредельной нежностью смотрят вглубь меня. Его пальцы в огне нежно прикоснулись к моему подбородку, невесомо прошлись по губам, а потом… потом он меня притянул и медленно, неторопливо, нежно начал целовать. Я почти застонал от его горячего поцелуя и дыхания, казалось, оно сейчас опалит мои губы, но было так всё равно, ведь он сейчас дышал! Это был наш первый и, наверное, последний поцелуй, я прикрыл глаза, осторожно поднёс ладонь к его ладони, прикрывающей рану на сердце, невесомо касаясь самого большого цветка. Казалось, я первый раз почувствовал биение его сердца, по телу прокатилась волна мурашек. Назаниль, Мёртвый Бог обнимал меня, нежно и любя целовал, дышал, его сердце билось в лепестках прекрасных цветов, теперь я готов был умереть. Я постепенно растворялся в нём, теряя сознание в руках любимого Мёртвого Бога, спасителя расы Фениксов и моего личного.