Реки любви

Тушинский районный суд Москвы (18 мая 2017г.)

      Сгорбившись, спрятавшись за солнцезащитными очками и красной кепкой, она сидит на хлипком стуле в зале суда и мысленно перебирает все первопричины того, как смогла так подставиться.       Ответ приходит такой: просто нечего терять.       Шура сильный, он в одиночку сможет обеспечить будущее и группе, и детям, а она… какая там разница, что будет с ней?       - Журналистов на концерт не пригласите?       Чертовски хочется спрятаться от этого яростного шума. Или расцарапать лица журналюг. Каждый звук, шорох, голос вдруг отделяется от общего гула, и она начинает слышать их по отдельности. Всё. Сразу.       Люди вокруг что-то говорят, судья тараторит приговор, спрашивает её, есть ли какие-то возражения или вопросы, всё ли понятно. На всё Олеся просто отвечает односложно. Ей всё давно понятно.       Она вздрагивает лишь раз – когда произносится её третье, такое пустое имя – Инга. Воспоминания о том, ради чего или точнее ради кого оно было получено, тут же врываются в черепную коробку и вопят, пестрят наперебой. Одно имя, одно слово, один исход и начало всего: Шура. Все, что в прошлое одето Не умею и не буду Если вспомнишь рядом где-то Забери меня, забери меня отсюда       Журналисты не отстают, когда Лёва Би-2 быстро бежит по коридору, лавируя между людьми и ловко скрываясь за дверью. Хорошо, хоть тут её люди сработали гладко. Журналисты остаются с носом.       На улице вдруг разит молния. Опять-таки сразу, одномоментно.       - Спасибо, офицер, дальше я сам. – Шура кивает полицейскому, стоя у черного внедорожника и сурово глядит на бывшую жену. Солнце играет в его волосах, мужчина не снимает солнцезащитные очки, прячет руки в карманах, но всё также не сводит с Олеси глаз.       - Что ты тут делаешь? – начинает женщина, постепенно беря себя в руки. Ничего, она поймает такси. Вопрос только в том, успеет ли это сделать до того, пока долбанные журналисты не прибегут сюда. Не факт.       - Полезай в машину. Поговорим дома.       - Я никуда с тобой не поеду, - тут же начинает упрямится, скрещивая руки на груди. - Одна.       - Я тебя отпустил на матч, а ты!.. Господи, да что в твоей чертовой голове творится, Лесь? У нас тур возобновляется скоро. Тебе повезло, что сейчас отпуск.       - Пошел твой тур в одно место! – впервые в жизни ей отчего-то даже не стыдно говорить такое о деле всей жизни. Что-то тут же меняется в лице Шурика, он решает подойти ближе. – Отойди.       - В машину сядь, пожалуйста. Потом можешь крыть меня хоть трехэтажным матом. Здесь журналисты повсюду.       - Что, стыдно стало за меня, да?       - А ты этого добивалась? Моего презрения?       - Ну, тебе моего даже добиваться не пришлось. Всё как-то оп! – и случилось.       - Поехали.       Шура чуть ли не силой затаскивает Олесю в автомобиль, бросает водителю, что можно ехать домой. Все, что мог знать Сжег... Кем я мог стать Если б встать смог... Все, что сам себе ответил Я нечаянно забуду И теперь никто не третий Забери меня, забери меня отсюда       - Убери это, – шипит женщина, только услышав из динамиков голос Арбениной.       - Глеб, выключи, пожалуйста.       Водитель тут же исполняет просьбу, затем и опускает перегородку. Теперь они наедине.       - Что произошло?       - Без комментариев.       - Ты уже не там. Выходи из образа.       - Это не образ. Я не обязана с тобой это обсуждать.       Шура решает дотерпеть до дома, а пока молча рассматривает её загорелые руки. Олеся до сих пор носит кольцо, хотя его буквально сразу заставила снять. Прошло больше двух лет с момента их размолвки, а вопрос с браком так и не решен. Весь процесс завис в воздухе. Они живут то вместе, то отдельно, ездят отдыхать с детьми, негласно поделив их между собой. Олеся чаще всего берёт с собой Авива и Давида, Шура – Еву и Оливера. Совместные фото и интервью более холодные, но они все также касаются друг друга, шутят и никогда не дают группе повода усомниться в их способности работать вместе. Но проблема существует и её легко заметить, есть понаблюдать за парой хотя бы час: они теперь никогда не решаются смотреть друг другу в глаза.       - Всё. Дальше сама, – она проходит в свою крохотную квартиру-убежище, на ходу снимая верхнюю одежду, а Шура замирает на пороге, сраженный чувством дежа вю: она говорила нечто подобное много-много лет назад, когда они только познакомились и он аккуратно обрабатывал её ссадины на кухне.       - Нам придется всё обсудить. Ты лжёшь, что справляешься со всем этим. Сегодняшнее происшествие говорит об обратном: ты запуталась окончательно. Позволь помочь.       - Себе помоги, помогальщик.       - Не могу. Слишком привык, что мы всегда вместе находили решение. Всегда.       Шура смотрит на худую спину, дожидается, когда собеседница обернётся и решает поймать её взгляд. Впервые получается. Она не ожидает, попадая в плен родных тёмных глаз.       - Н-нет... - едва слышно говорит она, борясь с желанием разрыдаться, и опускает голову. Столько тоски и боли в этих тёмных глазах. – Теперь всё иначе.       - Если тебе плевать на себя и меня, на группу, то вспомни о тех, для кого ты значишь всё. Дети не заслуживают остаться без матери.       - А я? Я заслуживаю остаться без самой себя?       - О чем ты говоришь?       - О чувствах. Ты ведь это хотел услышать? – она всплескивает руками. – Что я чувствую.       - Д-да. Но не думал, что всё обстоит так.       Он опускает взгляд. Так тяжело, так ощутимо это бушующее море внутри и вокруг них. Их стихии – земля и воздух – смешались, образуя нечто нейтральное, иногда взрывающееся, жалящее или морозящее.       - Иди, – говорит Лёся, тяжело вздыхая. При всей своей улучшенной за последние годы физической форме, дышать вдруг становится так сложно. – Все в порядке, Шур. Не бери в голову, правда. Иди.       - Нет, не в порядке. Ничего уже давно не в порядке. Хватит кормить меня этим дерьмом, я больше не стану делать вид, что верю тебе.       - Ты устал, день был непростой...       - Олеся! Я остаюсь здесь. И ты тоже.       Они как-то очень гармонично и тихо приводят себя в порядок, совершают гигиенические процедуры перед сном и ложатся в постель. Инга прокручивает события сегодняшнего дня в голове, сетует, что не смогла посмотреть такой долгожданный матч, размышляет о грядущем концерте, о детях, о новом альбоме, песни для которого живут в ней и в красно-чёрном молескине.       Шура, лежащий слева от неё, вспоминает далёкий концерт с оркестром и тот момент, когда после их с Евой выступления Олеся крепко прижалась к нему. Тогда он почти поверил, что всё закончилось. Все обиды ушли. Но события сегодняшнего дня говорят об обратном.       Их отношения стали походить на минное поле: если действовать аккуратно и не касаться опасных точек (читать: тем), то всё в порядке. Но если кто-то только подумает в сторону их проблемы, цепная реакция не оставит и камня на камне. Неужели это он сделал её такой? Что же он сделал? Изнурительный гастрольный график, личные проблемы, неспособность спустя столько лет хоть как-то функционировать отдельно друг от друга на выходе дали исхудалую фигуру Олеси с осветлёнными укороченными волосами, заключённую в кокон из чёрной облегающей одежды, и резко постаревшего и располневшего Шурика с усталым, замыленным взглядом и сильной сединой в висках и бороде.       Мужчина вздыхает, рассматривая потолок.       - Я виделась с ней недавно. Ведёт себя так, будто ничего не было, будто ничего не понимает. Видимо, мне действительно всё привиделось.       - Мы уже столько раз это обсуждали. Ничего не было. Сплошная ошибка, – он никак не хочет говорить сейчас о Диане. Вот совсем.       - Я не первый раз прохожу через то, чтобы наблюдать тебя с другой. Но одно дело, когда тебе тринадцать или тридцать. Другое дело, когда тебе сорок пять и у вас общие дети.       Он позволяет ей говорить, потому что именно этого и хотелось так давно. Просто дышать, быть рядом и слышать её мягкий голос. Такой знакомый и такой недоступный, редкий в последнее время.       - Почему ты не женился на ней тогда? Я ведь помню, как мы это обсуждали. – Лёся вдруг поворачивает голову в сторону бывшего мужа. – Мы всё же до сих пор друзья, – «лучшие друзья» хочется поправить её, но Шурик молчит. – Так почему не добился этого? Зачем весь этот фарс со мной?       - Это не фарс, Олеся, – так странно, что когда Шура произносит её старое имя, ей даже оно начинает нравиться. И так уже около тридцати лет.       - А что тогда?       Молчание. Где-то спустя минуты две-три мужчина начинает:       - Она была всегда отличным другом, у нас столько общего. Я был очарован. Ты… ты никогда не воспринималась мной, как просто потенциальная девушка или жена. Ты была ты. Ты всегда нечто большее, чем партнер, друг, член семьи, муза… Диана тогда спросила, как я себе это представляю, и я вдруг внезапно представил.       Лёся прикрывает глаза, готовясь впустить новую волну боли, и тут же резко распахивает, когда слышит:       - И я представил, как бы мы выступали, пели вместе, растили детей и жили в одном доме, но внезапно понял, что вижу не её, а тебя. Я не помню, как оказался у твоей двери, звонил и звонил…       - Перепугал всех соседей, – неожиданно для обоих вставляет Лёся, и они, не сговариваясь, чуть улыбаются воспоминаниям.       - Я извинился перед Дианой и больше никогда не касался этой темы. Ты в тот вечер была такая смешная. Нелепая какая-то. Сонная, всклокоченная, но не было никого нужнее, прекраснее.       - Я так тебя долго ждала.       Что-то вонзается в сердце на этих словах. Он чувствует в уголках глаз слёзы.       - Олеся, пожалуйста, позволь нам с тобой помочь друг другу. Уже не ради детей или группы, а ради нас самих. – Шура переваливается на бок и тянет к ней руки. Та послушно зеркалит его позу. Лежат напротив и пытаются смотреть глаз в глаза, но темнота не даёт. – Ты скоро будешь совсем прозрачной. Если это было бы полезно для здоровья, я бы слова не сказал, но твой измученный пустой взгляд…       - М-мне… – она едва слышно шепчет, мужчина придвигается ближе. Так хочется забрать у неё эту боль, забрать её отсюда куда-нибудь далеко-далеко, вырвать из этого момента. – Мне без тебя очень плохо. Т-так… плохо.       - Это обоюдно. – Шура обвивает её руками, готовый к сопротивлению и крикам, но их не следует. Лёся мирно замирает в любимых руках, а спустя минут десять Шура улавливает ровное дыхание и понимает, что его любовь заснула. И засыпает сам.