Реки любви

Израиль, Ашдод (1991–1993гг)

      — А эту написала, как вернулась с аэропорта. Еле дотерпела до дома. Отнесла Карасю, он подправил и вот...       Она помнит, как, только войдя в квартиру после аэропорта, успела сесть за стол и раскрыть тетрадь. Тоска и ощущение несправедливости вылились на бумагу, строчки зачеркивались, и родилась чудесная песня. В отличии от отца и матери, родственники Шуры поддерживали её и разделяли тоску по юноше. Особенно дядя Миша.       Олеся с любопытством следит за реакцией друга и совершенно не стесняется своего смущения. Шура читает всегда медленно, словно смакует каждый слог, строку, и Лёся вдруг ощущает, как подступает паника.       Раньше он тоже читал её стихи, которые были для него и про него, но после этой месячной разлуки, вдруг стало страшно. Что будет, если он догадается. Жадно так глотает солнце Два серебряных крыла Милый друг твой не вернется В этот город никогда И огни усталых улиц Станут по тебе скучать Только им печаль такую В твоем сердце не унять И зажигать пьяные звезды Нет, без тебя так будет сложно       Шура аккуратно откладывает тетрадь и идёт на балкон, закуривает, оставляя девушку одну. Лёся ждёт первые десять минут, а потом бредёт на кухню и моет посуду. Вздрагивает, чувствуя руки и утыкающийся в шею нос. Шура протяжно дышит, а у Олеси дрожь по телу и помутневшее сознание от близости. Она так хотела бы признаться и получить положительный ответ, но…       — У тебя всегда такие глубокие стихи, живые… Буквально дышат… любовью.       — Шура…       — Тсс… я т-тоже.       Шура прикрывает глаза, вдыхая родной и такой приятный запах. Не стоило говорить так. Ему жаль, что для разной силы вещей придумано одно выражение. Они стоят так с минуту, и девичье сердце радостно бьётся, но потом резко, одним ударом разбивается о стену чужого страха и иносказания:       — Я тоже скучал. Так сильно. — Лёся немного откидывается в руках, воображая себя сейчас какой-то странной версией Христа, и молит, чтобы Шура распял её как можно быстрее. Юноша ретируется, подбирая слова для более точного выражения чувств: — Мы же лучшие друзья. Ближе тебя у меня никого нет, — продолжает он, сглатывая вдруг образовавшийся ком в горле. — Как же я тебя люблю…       — И я тебя, — она слабо, быстро выдыхает эти слова и будто высвобождается. Но всё равно больно. Будь то Минск или Ашдод, боль никуда не уходит. И вроде бы есть тот, кому можно рассказать, но именно ему-то и нельзя знать об этом. — И я тоже, тоже…       И всё между ними на удивление ладно. Шурик помогает с работой, знакомит с братом и его женой, с городской культурой. Постепенно тот разговор на кухне стирается из памяти.       Как-то рано утром, собираясь на работу, Шура застаёт подругу за кухонным столом и ласково улыбается. Олеся вдруг видится ему такой, как в их первую встречу, и что-то вдруг сжимает грудь. А потом она будто мгновенно стареет, и Шура смотрит на старуху, но ему отчего-то даже нравится видеть её именно такой.       — Чего не спишь? — вопрос вылетает сам по себе, и юноша здесь и сейчас закрепляет в подкорке мысль о том, что Лёва прекрасна. Так прекрасна.       — Да я это… не рифмуется никак…       — А ты поспи. Вдруг поможет.       Она ворчит, но послушно идёт в спальню и вскоре засыпает, а Шурик спешит на работу. Поздно вечером он находит на своём столе новые листы с душевными строчками, с зачёркнутыми словами и понимающе улыбается. То, что держит тебя на пределе Не найти ни в песнях, ни в фильмах книгах Нам с тобой по пути, но на деле Мы играем в разные игры И в карих твоих глазах Станет вдруг тесным Привычное место В паре нескольких шагах У самого края, Ты однажды узнаешь Как бьется и дышит Сердце целого мира Оно научило ничего не бояться И ты не живешь, как все остальные И ты не уйдешь — ты будешь драться.

***

      Месяцы пролетают быстро, и вскоре случается то, что меняет их жизнь в корне. Им удается каким-то чудом найти музыкантов, репетировать и занять первое место на Иерусалимском рок-фестивале. Группа «Би-2» вновь на слуху, и это в другой-то стране! Кто-то дает ей алкоголь на вечеринке в честь победы и случается страшное…       Олеся льнёт к нему, пока Шура пытается открыть дверь и старается не думать о том, откуда недавно забрал девушку. Он так счастлив, что они уже живут отдельно и лишних расспросов и причитаний от брата и его супруги удастся избежать. Девушка слюнявит его шею, рвёт рукав рубашки, а потом и вовсе просит о невозможном. О невозможном для него.       Шура укладывает Лёву спать, идёт на кухню и бормочет в адрес новоиспеченных согруппников проклятья. Как они могли напоить её и оставить одну? Олеся внезапно подкрадывается со спины и пугает, получая за это локтём в бок. Падает, кряхтит и тянет Шуру с собой. Юноша падает на неё сверху, сталкиваясь носами, и смущенно рассматривает румяное от алкоголя лицо.       — Т-ты очень красивый… — она проводит ладонью по щеке, пальцы подрагивают.       — Лесь…       — Тсс… хотя бы сегодня…       И она целует в губы так отчаянно, что трактовать это как-то иначе просто невозможно. Шура не шевелится, а потом неожиданно отвечает. Девушка неумело, но требовательно покусывает, посасывает чужие губы, желая сделать свой первый в жизни поцелуй максимально ярким, а Шура стискивает подругу в руках, стонет вместе с ней, и когда уже тянется к нижнему белью на её бёдрах, резко замирает:       — Г-господи, нет!..       Олеся под ним готова для чего угодно и так просит, шепчет взять её, но Шура почему-то вспоминает про девчонку по имени Лёва, которая не желала, чтобы её провожали, и юноше становится ужасно стыдно. В этот же момент он понимает кое-что другое: сейчас всё происходящее крайне важно для них обоих.       — Сделай это, п-пожалуйста. Я хочу, чтобы это был ты.       Они встречаются глазами и подмечают общий страх. Им страшно. Страшно говорить открыто, страшно сделать или сказать что-то лишнее, страшно представить завтрашний день. Шура и Лёва с первобытным отчаяньем цепляются за этот момент, доверительно полагаясь друг на друга, перекладывая ответственность.       — Шууура…       Она тянет руки, он поддается и почти целует, но что-то заставляет резко вскочить и броситься прочь.       — Шура, вернись! Прошу!.. Те-бя…       — Нет! Я не могу так…       Уман возвращается где-то под утро, обнаруживая спящую подругу на ковре в гостиной. Первым делом он выдыхает с облегчением: она ничего не сотворила с собой. Ему тошно смотреть на Олесю, на своё отражение, ему кажется, что он испортил, всё перекроил, и теперь у них уже ничего не выйдет. Никогда ничего не выйдет.       Юноша переносит подругу на кровать, целует в лоб. Где-то в полвосьмого он выходит из съёмной квартиры, оставляя записку: «Ничего не делай с собой. Я вернусь. Очень скоро. Олеся, пожалуйста, ничего не делай».       Шуре так хреново от произошедшего, что встретившись с ребятами, он орёт на них благим матом, выясняет, кто именно дал Олесе алкоголь и ввязывается в драку. В итоге «Би-2» теряет трёх участников, а Уман приобретает синяки, разбитую губу и содранную кожу на костяшках. Их ударник Вик — единственный, кто остался — провожает согруппника до квартиры и извиняется за остальных. Но Шура не слышит. Он стоит в полном одиночестве перед подъездом и вспоминает, что в холодильнике повесилась мышь, а с похмелья всегда хочется пить и есть. Точнее ей надо поесть.       Пугая в магазине людей, он набирает нужных продуктов и возвращается домой. Молясь, чтобы Олеся еще спала, юноша ликует, когда заглядывает в спальню. Записка отправляется в мусорное ведро.       Запахи Лесю совершенно не трогают. Дверь спальни скрипит, кто-то подбирается к ней и ставит что-то на тумбочку. Шура.       — Тебе надо поесть.       Она что-то бормочет, а затем, в полусне разом вспоминает события вчерашнего вечера и ночи. Как же неловко.       Шура выжидающе глядит на лучшую подругу, гадая, помнит ли она о вчерашнем поцелуе. Он решает не говорить, пока Лёва не подаст какой-либо знак, что помнит. Если нет, то… может, может, удастся сделать вид, что ничего не случилось и у них получится сохранить их дружбу? Шура не мог себе представить, что Олеси не будет в его жизни. Такая мысль пугает.       Бортник и Уман встречаются глазами, и Олеся помнит всё: жар рук, прерывистое дыхание и стоны, тёплые сухие губы и… решает сделать вид, что ничего не помнит.       — Как ты? — Шура осторожно нарушает тишину, девушка вздрагивает.       — Не знаю, что именно вчера я выпила вместо того морса, но больше не стану ничего пить, кроме воды и чая. И только из твоих рук. Голова болит, ничего не помню…       — Это скоро пройдет, — он мысленно выдыхает с облегчением и протягивает кружку воды и таблетку аспирина. — Знаю, сейчас не самый удачный момент, но нужно искать новых музыкантов. Остался только Вик, я…       — Прости, Шур, я видимо вчера что-то натворила…       — Нет, просто мне категорически нельзя выходить из дома злым, — она замечает ссадины на руках и запекшуюся кровь на губе.       — Т-ты?.. Ты подрался из-за меня?       — Они заслужили. Зря с вами не пошел. Моё упущение. Знаешь, я начинаю думать, что вся эта затея с музыкой оказывает на нас только негативное воздействие. Какая-то губительная страсть. Для тебя… да и для меня тоже.       — Но… Шура, это же наша мечта…       — Может, спокойней будет без этой самой мечты? Может, твой отец был прав?       Олеся молчит, не решаясь что-либо сказать, а Шура понимает это по-своему. Время идет, а мысль о том, что их переезд в Израиль ошибочен, не покидает. Однажды из далекой Австралии ему звонит троюродный брат и приглашает в гости. Говоря по телефону, юноша смотрит на постель, где клубочком свернулась Олеся в окружении тетрадей и карандашей, и принимает решение.       Бортник ничего не хочет слышать. Она никогда на его памяти так не кричала. Она бьет посуду и кидает в него подушки, одежду и редкие мягкие игрушки, подаренные поклонниками.       — Олеся, послушай…       — Нет, я достаточно тебя слушала! Ты чертов эгоист, засранец! Да я ради тебя!..       — Лёся!       — Уходи с моих глаз, Саш, видеть тебя не могу! Куда хочешь, туда и иди. Не желаю ничего слушать!       Шура хлопает дверью в тот вечер совершенно случайно, не намеренно. Олеся падает на колени и рыдает навзрыд, проклиная лучшего друга и своё глупое сердце. Треклятые строчки приходят неожиданно, она корябает дрожащими пальцами какое-то куцее четверостишие и отбрасывает тетрадь, режа при этом ладонь о разбитую тарелку. Слёзы текут ползут скользят ползут по лицу. И твой поцелуй, горчит, словно хмель. Если Земля — это шар. То больная душа устоит ли на ней?       Леся смотрит, как кровь растекается по тетрадному листку, чудесным образом не задевая новых строчек, и тихо смеется. Она впервые в жизни ненавидит свой поэтический дар.       Чуть позже от их барабанщика Вика она узнает, что Шура улетел в Австралию. В тот момент Олесе кажется, что она больше никогда и ничего не почувствует. Всё будто моментально покрывается льдом, чернеет и сохнет. Её больше нет. Нет сердца, солнца, музыки. Нет Шуры, только одна Олеся.