Реки любви

Завидово, фестиваль «Нашествие» (8 июля 2011 год)

Какой чудесный день, Моя струится лень На грани просветления. Сияет Шамбала, И нежится душа В нирване воскресения. Какой чудесный день, Моя струится лень На грани просветления. Сияет Шамбала, И нежится душа В нирване воскресения.       Олеся улыбается разноцветному морю пред собой, частенько касается ещё плоского живота и проводит рукой по мокрым от пота волосам, убирая их назад. Они короткие – её эксперименты с прической в последние годы стали темой для шуток Янчика и Звонка. Шура улыбается ей, когда это разноцветное море из людей поёт их песню в который раз. Всегда так приятно, так правильно.       Они сближаются на проигрыше, и нет ничего волшебней, по мнению Шуры, чем двигающаяся перед ним женщина, проряжающая воздух пальцами. Она так прекрасна, так прекрасна.       Её кожаная жилетка чуть мешковато сидит, но зато скрывает живот. Пока ещё плоский, но Шура с содроганием наблюдает за любовью всей своей жизни, что в который раз носит под сердцем ребёнка. Он думает, как сильно устала жена и как быстро уснёт в гостинице. Ночь мерцает, сабвуферы разносят вибрации всё дальше и дальше, а Олеся опять танцует и улыбается.       Шура вспоминает время, когда всё только начиналось, вспоминает те откровенные стихи на тесной кухне в Ашдоде, и решает немного переделать программу.       - Давай «Зажигать»?       - Ну, давай.       Цветное море теперь волнуется, заведенное её движениями, а следом и голосом. Шура чувствует, как сквозь него будто проходят года и все общие моменты, все касания и взгляды. Не верится, что спустя столько лет она всё также смотрит на него своими лисьими глазами и позволяет быть рядом, что любит и верит в него.       Лёся поёт, и Уман подмечает, как это ей тяжело даётся. Надо бы сменить преподавателя по вокалу. Или это из-за беременности? Но потом Бортник заполняет проигрыш своим пронзительным и сильным голосом, и Шура успокаивается.       Рано.       - Янчик, неси воду!       - Шур, я бегу за врачами!       - Лесь, всё хорошо, потерпи, пожалуйста.       - Где Лакмус и Шахрин?       - Интересно, а Снайперы уже приехали? Может, у Дианы что-то есть?       Олеся зажмуривается, сдерживая полустон-полувскрик, и стискивает жилетку. Все вокруг паникуют и бегают, пытаясь помочь. У Шуры в глазах всё написано. Это не просто тошнота и проблемы с дыханием. Это было не просто так…       - Лёсь, да всё нормально будет.       - Легко тебе говорить, тебя же не тошнит.       - А тебя что, тошнит? Чего молчала?       - Не хотела прерывать чек. Живот ноет весь день. Может, съела что-то не то?       - Дурочка, может, не будем играть? Это фестиваль. Если мы не выйдем, люди мало что потеряют от этого.       - Ага, а нам придётся деньги отдать. Ты неважно выглядишь.       - Спасибо, дорогая, ты тоже.       Спустя три часа она лежит в центральной районной больнице города Конаково и не плачет. То есть вообще ничего уже полчаса. И тут дверь скрипит, входит Шура весь бледный и поникший, один его взгляд в её сторону – Олеся ревёт в три ручья.       - Милая моя…       Они полулежат на больничной койке в обнимку и стараются принять тот факт, что они лишились ребёнка. Вот так быстро. Шура проклинает себя за то, что уступил жене и не отменил выступление. Олеся боится увидеть в его глазах разочарование, ведь она не смогла выполнить свой женский долг.       - Ты только не думай, что в чём-то провинилась или что я ненавижу тебя. Я злюсь, но… но на себя, Олесь. – Шура крепче прижимает содрогающееся тело к груди. Он так редко называет её Олесей, что женщина вдруг начинает плакать еще сильнее. – Такое иногда случается в нашем возрасте. Мы попробуем ещё раз, если нет – у нас уже есть трое прекрасных малышей. Разве есть повод для слёз?       - Шууура… – воет Олеся и мотает головой, утыкаясь лбом в его шею.       В середине сентября выходит клип на песню «Безвоздушная тревога», а в это время Лёва лежит в их квартире в Лондоне и медленно привыкает к жизни без ребёнка. Она успела принять, что снова не одна в собственном теле. Шура бы разозлился, поэтому хандру женщина старалась скрывать при нём.       - Пошли.       - Куда?       - Я записал нас на обследование. Полное обследование нас обоих. Мне очень хотелось бы понять причину потери ребёнка. Пошли, с детьми посидят мои родители.       - Я не пойду.       - Не оторвешь свой зад от дивана, Бортник, и я сам тебя понесу. На плече.       - Би Два, – выдает Олеся, разглядывая потолок. Шура чуть хмурится, упирая руки в бока.       - Что «Би-2»?       - Не Бортник, а Би Два.       Она улыбается ему через боль, глядя прямо в глаза, и Шура видит в голубых глазах жены большую силу. Она будет в порядке.       Леся пишет прямо в больнице стихи к песне «Блеф». Они ждут результатов три долгих дня, гуляя по Лондону и нянчась с детьми. До пластинки руки как-то не доходят у обоих. Бушби всё понимает.       Врач вызывает их в клинику и говорит, что большая физическая нагрузка, плюс возраст, плюс не очень здоровый образ жизни обоих, вредные привычки, плюс волнения, плюс… Олеся запоминает только то, что существует угроза её жизни. Врач ясно говорит про следующий раз: либо она, либо ребёнок. И по лицу Шуры уже абсолютно ясно, какое решение принял конкретно он. Олеся опускает голову.       Они сидят глубокой ночью дома в кровати, давно уложив малышей, женщина перебирает длинные волосы мужа и напевает ещё сырые стихи. Шура ухмыляется от такой презентации. Как же ему льстит быть первым слушателем её ещё не до конца родившихся песен.       - Знаешь, Лёсь, я тут подумал…       - М?       - Я ведь всю свою жизнь был не один, всегда с кем-то и всегда вроде бы счастлив. Но без тебя… без тебя я не ощущаю себя полноценным, – он накрывает её руки своими. – Без тебя я просто никто. Слышишь? – она плачет, пока Шура продолжает говорить такие важные слова для них обоих. – Я не представляю свою жизнь и себя самого без тебя, именно без тебя, а не без этого ребёнка. И счастье, что Бог подарил нам Авива и двойняшек, но даже если бы их не было, я был бы счастлив просто от того, что нахожусь рядом с тобой. Я просто хотел быть рядом с тобой. Всегда.       - Ты – моё сердце, Шур. Без тебя у меня ничего нет, и не будет. Знай это.

***

Завидово, фестиваль «Нашествие» (8 июля 2016 год)

Ложусь на дно и замираю без дыханья, соль горчит, Киты не могут друг без друга – помолчим, помолчим, Ложусь на дно и погибаю, ты плывешь в чужой воде, Твой курс – норд-ост тебя ведет к другой звезде, как пусто здесь. Не виден свет, меня здесь нет. И песен нет, не слышен звук, не видно глаз, Прости нас, Господи, мы умерли вчера в последний раз, последний раз Прости нас, Господи, мы умерли вчера.       Олеся сидит за сценой, слушая как Диана поёт «Помолчим» вместе с сыном, и глядит на сцену в небольшой проём. Она до сих пор не понимает, какого черта они приехали на два дня раньше и теперь вынуждены жить в каком-то отеле и дожидаться Феликса с оркестром. Боря и Андрей преспокойно общаются с музыкантами из «Ленинград», и Олеся слышит, что Шнур сетует на Васильева, который вместе с группой укатил сразу же после выступления. Лёся закатывает глаза. Ей совершенно плевать, куда и кто отправился, её мучает вопрос, почему «Би-2» притащились сюда так рано? Ложусь на дно и в тишине ползу в апрельской не весне. И шепчет радио, и снег – всего лишь грязь, и грустно мне. Не разлюблю, и кровь твоя теперь всегда во мне стучит, И мы не можем друг без друга, помолчим.       Поклонники ликуют, слушая как Артём и Диана поют, и Лёся хмыкает, поворачиваясь к своим. Она рассматривает младшего сына жадно и пристально, стараясь как можно лучше запечатлеть Оливера таким – четырехлетним взъёрошенным малышом, так похожим на Шуру. Уман что-то наигрывает детям на гитаре и улыбается на лепетание Еваши, а Олеся видит не просто мужчину и детей, а пять воплощений своей любви и жизни, четыре их с Шурой физических воплощения любви. Когда-то давно, ещё в Лондоне, решаясь на опасный шаг, она сказала мужу, что если у них получится родить ребёнка вопреки всем медицинским запретам, он станет символом их любви и того, что они преодолеют любые трудности.       - Оли, иди ко мне, – малыш улыбается и сразу же бежит к ней. Олеся берёт его на руки, прижимает крепко и целует. Ей плевать на их дрязги, на фест и на Диану, которая остаётся самой собой и никому никогда не хотела дурного, несмотря на то, что Бортник окрестила её врагом народа. Обнимая своего ребёнка, Лёва не думает о боли, только о радости и нежности. О счастье. И она, конечно же, не замечает ласкового и понимающего взгляда Умана.       Диана с Артёмом показываются в поле её зрения, и мальчик бежит обнимать Шуру, а Диана медленно идёт следом. Дети приветствуют друг друга, Шура крепко-крепко обнимает Диану. Олеся сидит, прижимая к себе Оливера, и смотрит на эту «дружную семью» из другого угла. Диана ловит её колючий взгляд и тут же отстраняется, кивает ей. Олеся заставляет себя улыбнуться, и, судя по Шуре, получается у нее весьма натурально. Всё будет в порядке. Бортник берёт сына на руки и подходит к Арбениным и Шуре с детьми, начиная разговор о фестивале и о дебюте Артёма, и чувствует, что сможет. Она держит символ силы своего духа и мужества на руках и понимает, что они с Шурой справятся со всем и в этот раз. Пусть даже по отдельности, но они всё преодолеют.       И два дня спустя, завершая концерт очень важной, одной из любимых, песней, Олеся чувствует себя свободной, видя мерцающие огоньки в людском море и слыша сотни голосов, поющих вместо неё, поющих вместе с ней. Она широко улыбается, понимая, что каждое пропетое сейчас и записанное когда-то слово – правда: Всё, кроме любви, вся наша жизнь так далеко. Ты, ты – не один, но без Меня просто никто. Всё, кроме любви, вся наша жизнь так далеко. Я, я – не одна, но без Тебя просто никто.