Реки любви

Россия, Москва, «Ёлочка Би-2» (27.12.2017г.)

      Лакмус что-то говорит о предвыборной кампании Ксюши, об участии Виторгана и его отношении ко всему, хочет выложить в сеть небольшое стихотворение, а Янчик его отговаривает. Здесь сегодня практически все их друзья. И Олеся осматривается, не до конца веря в реальность происходящего. И вот вроде бы не первый раз они собираются такой толпой, устраивают праздник, но этот Новый год от двух предыдущих отличает всего одна деталь, один человек, одно имя: Шура.       Оливер жмётся к ней и что-то лепечет, а Леся пытается найти в толпе мужа. Они так и не развелись, но и не сошлись окончательно. Ещё летом в Питере решили, что оба будут стараться, что устали ревновать друг друга ко всем и просто хотят попытаться ещё раз. Зная характер Шуры, Олеся удивляется: ведь обычно он легко расставался с прошлым и никогда ни за кого не цеплялся. До неё.       Поэтому сейчас какой-то странный период, когда вы оба заново должны узнать друг друга и довериться. И Олеся доверяет. Вверяет ему себя и все чувства, когда-либо родившиеся в ней.       — Почему прячешься?       Шура прижимается к ней со спины и прикрывает глаза, устраивая подбородок на плече. Ему хочется домой, хочется обнимать свою семью, валяться утром в постели вместе, как тогда, перед шоу Урганта, и стереть из памяти Олеси все совместные косяки. Она всегда его прощала, никогда не отворачивалась.       — Леська, а поехали домой?       — А как же ребята? Камиль опять скажет, что мы не умеем сидеть до конца. Ты хочешь всех бросить и сбежать? Тебе что, пятнадцать?       — Да! Рядом с тобой, да. Всегда пятнадцать. — Лёся замирает в его руках и устремляет взгляд на балкон ресторана. Там мерцает ночная зимняя Москва, а здесь смех и тепло друзей. И Шура. И дети. Как хорошо, что всё это снова есть у неё. — Эээй, Лёсь, ты чего подвисла?       — Вспомнила Новый год в 86-м. В театре тогда такой хаос был, а ты всё разрулил. Ещё тогда я поняла, что ты прирожденный продюсер.       — Только это поняла? — она не видит, но чувствует, что Шура улыбается. Они никогда не говорили раньше о том дне, а сейчас Бортник чувствует, что он откуда-то всё про неё знает. Просто иногда либо забывает, либо прикидывается дурачком. — Так стеснялась той тетради, так забавно краснела…       — Заткнииись…       — Я люблю тебя, Дурочка.

***

Беларусь, Минск (26 декабря, 1986 год)

      Шура идёт по сугробам, засунув руки в карманы тёплых штанов, и шумно шмыгает носом. Злость и гордость не позволяют юноше вытереть кровь. Ему хочется, чтобы редкие прохожие видели его таким, чтобы ребята обязательно поинтересовались случившимся и запричитали.       Снег идёт, оседая вокруг, фонари освещают путь до театральной студии, где прямо сейчас вовсю идёт подготовка к завтрашнему новогоднему спектаклю.       Надо было по почкам бить, по почкам! Сукин сын, эх, какой! И Юлька хороша!.. Как она только могла так поступить? Я ж её любил!..       В театре он отдает гитару Юре и Кириллу, а сам направляется на поиски Лёвы. Оба юноши по дороге твердят ему забыть о Юльке и хвалят за победу в драке. Вот только Уман не рад этой победе.       — А репетиция-то как прошла, Шур? — у Юры всегда глаза горят каким-то добрым светом и это так красиво, так располагающе, но сейчас Шуре хочется вмазать другу за вопрос и за такой чистый, участливый взгляд.       Он бурчит что-то о том, что ненавидит «Траву у дома» и что те «горе-рокеры ничего не понимают в нормальной музыке», и говорит, что хочет побыть один. Парни кивают, а потом, спускаясь в гримерку для юношей, довольно громко спорят на счет Юльки и ухода Шуры из группы.       — Как неудачник какой-то…       Шура ловит своё отражение в большом зеркале второго этажа и вздыхает. Красавец. Герой. Победитель. Ему отчего-то хочется что-нибудь разорвать, крича при этом как можно сильнее, или… поплакать.       Так, стоп. Что за бабские мысли? Это всё из-за парней, которые, бьюсь об заклад, ещё месяц будут кудахтать о Юльке, эх!.. Лёсю бы сюда. Она-то должна понять, согласиться и выслушать.       Шура вдруг задумывается, как хорошо было бы, если бы он влюбился в кого-то вроде Лёвы. Или чтобы Лёва была бы мальчиком. Было бы проще. Хотя… нет, не проще. Точнее всё итак просто. Шура поворачивает за угол и думает, что очень хотел бы встретить девчонку с такими же качествами, как у Леськи. Но второй такой, похоже, нет. А Леську он почему-то не воспринимает как обычную девчонку. Она кажется ему кем-то большим и близким, кем-то, кого необходимо оберегать, как маму или младшую сестру, и кому можно довериться как самому себе. Шура не может представить поцелуй с Олесей, но одновременно не хочет представлять её вообще с кем-либо другим. Нет, она только его… друг.       Дверь в гримёрку открывается, навстречу ему выплывает Жанна с кипой каких-то шелковых платков, они здороваются, и Шура оказывается внутри. Здесь находятся практически все из их небольшой старшей труппы театра абсурда. Не хватает только Юры, Кирилла и Жанки. Олеся сидит на подоконнике и что-то пишет в тетрадь.       Он идёт к ней широким шагом, с целью рассказать про сложный день и получить долгожданную поддержку, но резко меняет решение, стоит Олесе поднять голову и посмотреть на него. Её голубые глаза, как и всегда, светятся каким-то домашним теплом, а улыбается она так, как утреннее солнце проникает в комнату — открыто и ярко, но осторожно.       — Привет, тебя все так заждались.       И Шура решает забить. Не рассказывать ей о Юльке, о группе, не расстраивать Лёсю, отпустить самого себя и отдаться процессу подготовки к спектаклю. Он улыбается ей и молча достаёт из кармана карамельного петушка. Леська, кажется, улыбается ещё шире.       — С-спасибо!       — Как проходит подготовка? Много осталось? Сколько раз репетировали?       — Осталось совсем чуть-чуть! — она с легкостью соскакивает с подоконника и становится напротив Шурика. Его забавляет, что она на треть головы ниже него, — Младшие группы уже отрепетировали, Жанка их домой отправила еще в три. Сейчас репетируют мальчики Артёма, а следом будем мы. Юра пока тебя заменял, но… не то как-то. Не ты.       — Значит, сейчас всё будет как надо раз я здесь. Где текст?       — Лёва, твоя помощь нужна, иди скорее! — раздается голос Максима со стороны сцены, и Бортник подскакивает.       — Надо идти. Наверное, это опять цветы раньше времени выпали в зал. Ладно, тексты все в тетрадях с эмблемой «Ронда». Найди на столе свою, потом иди на сцену. Я побежала!       Олеся и две другие девушки буквально бегут на сцену, и Шура через какое-то время понимает, что остался один. Он берёт первую попавшуюся тетрадь и открывает. Не его. Найдя свою, подписанную на последней странице, он решает забрать с подоконника Лесину тетрадь тоже. Из неё вдруг выпадает их совместная фотография, сделанная на общем капустнике ещё в ноябре прошлого года, и Шуре приходится открыть тетрадь, чтобы аккуратно вложить туда фото. И он застывает.       В тетради нет сценариев или каких-то заметок о спектаклях, театре и о чём-нибудь с ним связанным. Тетрадь вся исписана стихами. Только проснувшись гудком Северной станции поезд Дрогнули тени вновь сквозняком Тронулся проданный дом Вот то письмо птицей в полдень Даже не случай опустит Только со временем после Строчкой дождя напишет Новолунье о-о Новолунье о-о Новолунье Мимо полета моих кораблей Тронуться с именем ночь Только прощеньем своим Ты вряд ли сможешь помочь       Шура вчитывается и не может понять, что именно сейчас читает. Ему кажется, что он влез будто в чью-то голову, или в чьё-то сердце, где царит бесконечная путаница. Он перелистывает страницы и решает прочесть что-нибудь ещё. Я рисую на заборе цветы Я рисую на заборе цветы Я знаю точно кто ты я Я догадываюсь только кто ты Я рисую на заборе цветы Я рисую на заборе цветы У подъезда стоит темнота У меня мои заветные мечты Дорога ведущая в сны В которой конечно и ты Дорогой ведущей в мечты Я рисую на заборе цветы Выбирай себе любой коридор Выбирай себе любой коридор А там темнота Ты упрешься взглядом в забор       — Эй, ты чего застрял тут?! — голос Жанны страшно пугает, Шура резко захлопывает тетрадь и прижимает к груди. — Лёва просила сходить за тобой. Скоро твой выход, пошли!       Шурик молча следует за ней, пряча в сумку тетради. Свой текст он помнит наизусть, но вот когда видит в зрительном зале Лёсю, которая не участвует в этой сцене, то холодок пробегает по спине. Что-то идёт не так, неправильно.       Репетиция и спектакль проходят, праздники тоже, а тетрадь со стихами всё также лежит в сумке у Шуры. Он совершенно не представляет, как подкинуть её обратно Лесе. Вот ведь напасть!..       — Ты чего притих?       — Да, одно дело непростое обдумываю, — когда дядя Миша садится напротив, Шура поднимает на него свои тёмные глаза и нехотя отвечает. — Тетрадь одну никак вернуть не могу. Стыдно да и… в общем Леськина тетрадь-то. Личная.       — Читал, да? — Шура кивает. — И что там? Влюблена в тебя что ль?       — Что?! Нет! — Шура тут же краснеет, а Карась усмехается. Дети такие дети. — Т-там стихи. Она мне никогда не говорила, что пишет, стеснялась, наверное. А я вот так узнал… и как теперь?..       — Просто положи в её вещи, когда в гостях будешь и всё.       — Эх, надеюсь, прокатит. Спасибо.       — А стихи-то хоть хорошие? Может, дашь почитать?       — Это же личное, дядь Миш! — юноша поднимается со стула, берёт дублёнку и направляется к двери. Как бы он не любил пропадать у дяди на студии, остальную жизнь никто ещё не отменял. — Пойду я, Лёся ждёт. Что-то показать обещала.       — Шур! — Уман оборачивается. — Стихи-то хорошие?       — Странные, есть над чем работать, но мне понравились.       Карась улыбается и кивает, мол, иди уже. Шура через час уже звонит в дверь Лесиной квартиры. Та быстро впускает, наливает чай и говорит, что что-то срочно должна найти. Шура долго не может сидеть один и идёт в её комнату. Там бардак и взлохмаченная Бортник.       — А что стряслось-то?       — Потеряла кое-что. Очень важная тетрадь. И… не моя. Соседка дала свои стихи почитать, а я куда-то её… дела. Чёрт, вот как теперь в глаза человеку смотреть?       — Лесь, у тебя рука в крови, — осторожно говорит Шура.       Девчонка дёргается и смотрит на правую руку. И точно, кровь.       — А это… я резала салат перед твоим приходом. Соседка просила тебе или твоему дяде стихи показать. Я тебя две недели не видела, вот сейчас и бросила всё, чтоб тетрадь найти.       — Иди руку перебинтуй, а я поищу…       — Нет! — слишком громко отвечает Бортник и тут же краснеет. — То есть… ты же не знаешь, как она выглядит. Тетрадь-то.       — Как?       — Нууу… такая… синяя. С эмблемой нашего театра, вот!       — Лёсь, иди, перебинтуй, а. Я всё гораздо быстрее найду.       — Ладно, уговорил. Только… только не читай её, хорошо?       — Хорошо.       Пока Лёва на кухне бинтует порез, Шура подкидывает тетрадь в один из ящиков стола, взъерошивает свои волосы и громко зовёт подругу.       — Может, эта? — он указывает на нужную тетрадь и видит по лицу Олеси, что она ни о чём не догадалась. Отлично!       — Да, это она!       Через пару дней, когда они в очередной раз зависают на репетиции «Солнечной стороны», она приносит ему эту самую тетрадь и просит оценить «стихи соседки по лестничной клетке». Шура открывает тетрадку и читает, долго рассматривая такой знакомый неровный почерк, а потом зовёт дядю. Олеся тянется за тетрадью, но Карась её перехватывает и подмигивает девчушке.       Ребята ждут пару минут, дядя Миша читает и что-то бормочет себе под нос. Потом осторожно отдает Лёве тетрадь и говорит:       — Хорошие стихи. Ты, Лёва, приводи эту соседку свою сюда. Я с ней позанимаюсь, стихи ещё лучше будут.       — Я… Я ей передам.       Когда они идут домой поздно вечером, Шура долго молчит. Он уже давненько вынашивает одну безумную, на его взгляд, идею, и всё подыскивает момент, чтобы Олесе о ней рассказать.       — Лёсь, Лёся…       — М?       — А давай группу свою создадим?       — Чего? Это зачем? Ты же итак уже играешь в группе. А я там что делать буду?       — Меня это… выгнали, — они практически синхронно останавливаются и смотрят друг на друга. — Не захотел петь «Траву у дома», предложил The Police, а парни меня послали. Как они не понимают, что я же как лучше хочу? Я в будущее, можно сказать, смотрю.       — А я-то тут к чему?       — Да я последние несколько дней всё пытаюсь музыку к твоим стихам подобрать, уже кое-что получается. По… казать хотел. Вот.       — Ч-что?..       Они оба молчат, уставившись глаза в глаза, и чувствуют, как напуганы. Лёва мысленно прокручивает в голове варианты побега, а Шура хочет треснуть себя по лбу.       — Тыыы… ты читал мою тетрадь? Точнее, с чего ты взял, что я пишу стихи?       — Леська…       — Это соседкина!.. — она мотает головой и пятится, а Шура вдруг резко ловит её руки и удерживает на месте. Олеся поднимает свои невозможные голубые глаза и приоткрывает рот. Даже зная теперь Сашу больше года, она боится, что он просто обсмеёт её за такое ребячество и перестанет дружить. Глупо, но у неё внутри всё сжимается при мысли, что Шура когда-нибудь её оставит. — Это не… мои…       — Твои, твои. Я же не дурак, по почерку узнал. Да и… красивые они. Странные, скомканные, но душевные. Только ты так... смогла бы написать.       — Шур…       — Карасю тоже понравились.       — Уман!       Последнее, что юноша видит, прежде чем заключить подругу в крепкие радостные объятья, это её красное от смущения лицо. Олеся дышит в его колючий свитер и вдруг понимает, что стук сердца такой сильный не только от страха и волнения перед Шурой, а именно из-за него самого. Она зажмуривается, обхватывая друга за шею, и осторожно изучает новые ощущения, пытаясь дать им названия.