Между мной и тобой

Юри сжимал корпус мобильника и гипнотизировал экран вот уже минут десять, никак не решаясь выполнить наипростейшее действие — нажать на кнопку вызова. Так как все недоразумения, касающиеся Виктора и ребенка, были разрешены — к счастью Юри, разрешены вполне-таки удачно, — то теперь перед ним встала другая задача. Обещание, данное Юре и Отабеку, находилось под угрозой нарушения. Теперь Юри было страшно даже думать о том, чтобы отдать долгожданного малыша кому бы то ни было, да и Виктор, до сих пор ни о чем не подозревающий, явно от таких сюрпризов муженька в восторге скакать не станет. С другой стороны, так некрасиво подводить доверившуюся ему пару Юри было невероятно стыдно — те, ставшие ему друзьями, заботились о нем, тратили на него деньги и время, а так же, как недавно сообщил ему Юра, уже покупали вещи для будущего малыша и потихоньку перебирали имена. И это несмотря на то, что до родов оставалась целая прорва времени! Однако делать было нечего — и вот теперь Юри сверлил взглядом знакомый номер, тянулся к экрану, одергивал руку, смотрел, затем снова тянулся, снова одергивал — и так до бесконечности, образуя этакий замкнутый цикл, не имеющий конца. — Соберись, — приказал себе он, глубоко вздохнул и, задержав дыхание, совершил вызов. Чтобы тут же его сбросить. — Да что за черт! И тут, словно почувствовав его муки, телефон завибрировал, высвечивая, словно издеваясь, тот самый номер. Юри протянул руку и замер, панически прокручивая в голове варианты своей речи, после чего, еще раз вдохнув и выдохнув, взял телефон в руку и принял звонок. — Да?.. — Слушай, — не размениваясь, как и всегда, на штуки вроде приветствий, начал Юра. — А ты сам-то думал об имени? — Чьем? — тупо спросил Юри, считая завитушки на спине лежащего возле дивана Маккачина. На том конце связи вздохнули. — Я надеюсь, ребенок не станет перенимать твою тормознутость. — А, — дошло до «тормознутого родителя». — Имя ребенка, ты имеешь в виду? Нет, я просто не успел… Сначала думал об аборте, там не до имен, а потом встретил вас — и это стало уже вашей задачей. — Ну, может, у тебя есть какие-то пожелания в этом плане. В конце концов, ты родитель… Юри зажмурился. Он очень хотел бы продлить эту иллюзию хороших отношений, но нужно было закончить все раньше, чем дело зайдет слишком далеко — хотя куда дальше, если они уже имя придумывают. — Юра, послушай… — начал он тихо. На самом деле, то, что говорил с ним именно Юра, как раз и был предвестником большей части проблем, ибо реакцию этого человека Юри не то что не мог — он попросту боялся представить. Будь на связи вместо него сейчас, например, Отабек — пожалуй, было бы легче, тот вряд ли стал бы устраивать откровенный скандал. Хотя кто его знает, в тихом омуте черти водятся — скандал бы не устроил, а вырезал по-тихому всю семью Юри в знак мести, например. Вдруг он мафиози какой, откуда-то имеет же такие деньги в молодом возрасте. — Ну? — нетерпеливо поторопили его. Послышалось какое-то хрумканье — кажется, Плисецкий умудрялся совмещать еду и разговор. Хоть бы не подавился в итоге. — Виктор узнал о ребенке. И… — Ого! — что-то упало, послышались тихие ругательства. — Блин, стул пнул, а тот грохнулся. Так, погоди, он узнал? Тебя вообще в шпионы не возьмут, под жопу выпнут, ты в курсе? — Я знаю, — терпеливо согласился Юри. — Оказалось, он совсем не против иметь детей, а очень даже за. Ну, в смысле, он не ненавидит их, как я думал. На том конце молчали. Юри мысленно перекрестился, как это иногда делал Виктор, и продолжил. — Так что… ну… Может быть, мы как-нибудь… — Ты нас за лохов держишь? — перебили его холодно. Кажется, не прокатило. — То есть теперь, спустя хуеву тучу времени, накатавшись и нажравшись за наш счет, ты вот так просто говоришь нам «идите-ка вы, ребята, нахуй, а не ребенок»? — Я не… — Да мне посрать, что там ты не! Ну и вали, ублюдок, понял! Вали со своим ребенком, и без тебя справимся! — Юра там, кажется, разошелся не на шутку, Юри даже пришлось отодвинуть телефон подальше от уха. В глазах защипало — все же он успел привязаться к этому человеку, и слышать такое было крайне неприятно. Хоть и сам был виноват, тут спора нет. — Юра… — Но ты выплатишь нам все те деньги, что мы на тебя потратили — иначе пожалеешь, понял? Все до последней копеечки. У меня все записано, я же не тупой — вышлю смс, а то слышать тебя не могу больше. — Прости, — когда Юри четко услышал в голосе Плисецкого обиду, его просто прорвало. Слезы хлынули водопадом. — Юра, прости… прости… Я так виноват, прости… я все верну… Извинись за меня перед Отабеком, пожалуйста, прошу тебя. Мне очень жаль. В ответ лишь хмыкнули, затем послышались быстрые гудки и вызов завершился. Юри обессилено опустил руку, выронив телефон, и рухнул на диван, содрогаясь от плача и чувствуя себя последним подонком на Земле. Смс с суммой Юра так и не выслал, а звонить и уточнять Юри не стал, чтобы не бередить незажившие раны ни со своей, ни с чужой стороны. Может, забыл или некогда — потом вспомнит и вышлет. А если не вышлет, то Юри возьмет себя в руки и все же позвонит — потом, когда это будет не так больно. Виктору, вернувшемуся вскоре после разговора, он, разумеется, ничего не сказал, а на заботливый вопрос о том, почему глаза красные, вновь соврал про фильм. Поверил или нет — непонятно, но свою дозу обнимашек и успокаивающих поцелуев Юри получил сполна. В принципе, все шло спокойно, дни текли своим чередом, и Юри уже было расслабился, но не тут-то было — внезапно произошло то, что Юри после будет с ужасом вспоминать всю жизнь, пытаясь понять, что же пошло не так и как он мог такое допустить. Проснувшись однажды утром, он не обратил особого внимания на боль внизу живота — до тех пор, пока, через несколько часов, когда он стоял на кухне и хотел приготовить ужин, эта схваткообразная боль не стала вполне-таки заметной. Юри от неожиданности выронил миску из рук и схватился за живот — в мыслях у него была полнейшая неразбериха, среди которой настойчиво металась полная ужаса мысль «только бы с ребенком все в порядке». Но он прекрасно понимал — нет, тут явно ни о каком порядке и речи быть не может, поэтому бросился к оставленному на столе мобильнику, не зная, кому звонить. В скорую? Гинекологу? Виктору? Но если он позвонит в скорую и та увезет его в другую, государственную больницу, где он на учете не стоит? Не легче ли просто поехать на такси в «свою» частную клинику, где он и наблюдался? Живот продолжал болеть, а Юри продолжал трястись от ужаса, пытаясь набрать непослушными пальцами номер такси. Последующий остаток дня прошел как в тумане — его везли в потрясывающейся время от времени машине, пока он в полуотключке пытался написать Виктору адрес больницы, затем, уже в клинике, провели все необходимые исследования, и после он, как на расстрел, пошел к своему гинекологу. Женщина смерила его внимательным взглядом, после чего опустила взгляд на его результаты УЗИ. Юри замер, боясь пошевелиться. — Он умер, да? — еле слышно спросил он, молясь о том, чтобы ему ответили что-то вроде «конечно же нет, с чего вы взяли». Однако женщина поправила очки и вздохнула, доставая свой акушерский стетоскоп. — Лягте на кушетку, пожалуйста, — после чего, приложив трубку к его животу, замерла на несколько мгновений, для Юри словно растянутых на столетия. — Садитесь обратно, Юри. К сожалению, у вас замершая беременность, плод погиб. Она спрашивала что-то о том, когда он почувствовал первые симптомы, принимал ли что-то, испытывал ли физическую или психоэмоциональную нагрузку, были ли какие-то иные причины данного явления — но до Юри, словно оглушенного свалившейся на него правдой, звуки доносились как сквозь вакуум. Он был полностью разбит, ему казалось, что вместе со своим погибшим ребенком он умер сам. Относительно пришел в себя он только тогда, когда женщина потрясла его за плечо, и вдруг понял, что беззвучно плачет — щеки были мокрыми, а на ткани брюк от упавших туда слез растеклись неровные пятна. — Я отправлю вас на чистку, но только завтра. Вы согласны? После вам нужно будет немного полежать в отделении, чтобы была возможность проконтролировать ваше состояние. Вы несколько дней носили мертвый плод, это может привести к неприятным последствиям. Юри был согласен уже на что угодно — какая теперь уже разница? Он боялся думать о том, что скажет Виктору, когда тот приедет. «Извини, дорогой, но наш обожаемый ребенок умер, даже не родившись» — что бы он ответил на такое? Если это была месть — то жизнь отомстила ему сполна. Из больницы Юри выходил никаким. Шатаясь, словно пьяный, он добрался до лавочки, присел, спрятал лицо в ладони и завыл в голос.