Born to Die

      Я не выходила из своей комнаты, продолжая сидеть на полу, обхватив коленки руками. Слезы стекали по скулам, падая на ткань джинсов. Тихие всхлипы разносились по комнате, нарушая тишину царящую в спальне. Эдгар несколько раз приходил, надеясь поговорить, но я упрямо не отвечала. Сначала он угрожал, что выломает дверь к чертям, если я не открою. Потом просто вежливо просил, ну и под конец сдался, оставив меня со своими эмоциями одну. До моего слуха постоянно доносились громкие голоса из комнаты Себастьяна, но я не вслушивалась в то, что они говорят. Все мое внимание было сосредоточенно на собственном состоянии, заставляющие желать лучшего. Я чувствовала слабость во всем теле, мне не хватало сил подняться, и каждый вдох делала через силу. Перед глазами все плыло, но оставалась в сознании, хотя чувствовала, что скоро провалюсь в темноту, в которой найду покой. Такие моменты происходят часто и с каждым разом мне все труднее вернуться в прежнее состояние. Глубокий вдох, выдох, и так до тех пор, пока сосновый бор за окном не приобретает все прежние очертания. Бороться с обмороком тяжело, особенно когда ты слаб не просто телом.       Все-таки поднявшись с холодного пола, прошла к рабочему столу, стоявшему у стены комнаты. На гладкой поверхности лежали листы, несколько книг, которые я потом обязательно прочитаю, и горшочек с нежно-пурпурными фиалками. Однако, мое внимание привлекли совсем не эти вещи, а баночки с красками, стоявшие почти на краю стола. Смотря на них — все внутри меня сжималось до боли. Это напоминание, кем я была и кем стала. Раньше я следила за каждой деталью, смотрела на игру теней запоминая цвета, чтобы потом перенести их на полотно. Я могла тратить часы, дни, недели на дорогое моему сердцу занятие. Теперь все изменилось, но руки тянутся к гладкой темной ручке кисти. Чистый голубой цвет ассоциируется у меня с небом, которое заполнено белоснежными облаками и солнечными лучами или драгоценными сапфирами. Зеленый — с изумрудной весенней травой, которая нежно щекочет обнаженные участки кожи. Желтый цвет — с солнцем, которое каждое утро освещает землю, ведя постоянную борьбу с ночью и ее тьмой. Именно этими цветами выражались мои мечты, чувства, грезы, но не сейчас, когда мне пришлось столько пережить. Взгляд медленно перемещается на рядом стоящие баночки, от которых по телу проходит дрожь. Именно такого цвета были крылья воронов, которые кружили над телами павших воинов. Искристо-черный, как ночная мгла. А рядом стоял красный цвет, от которого я закрыла глаза пытаясь стереть из своей памяти те ужасные картины. Алый словно драгоценный рубин ассоциировался с алой кровью, которая оскверняет изумрудную траву на поле боя и ее специфический запах заполняет легкие. Я помню, как мои ботинки тонули в грязи и крови, которая смешивается воедино, пока мы осматривали погибших и целые ручьи стекали в кристально чистые реки.       Рука тянется к плоской кисточке и баночке с краской, стоявшей дальше всех этих ненавистных красок. Ни один из тех ярких и губительных цветов я не намерена использовать, потому что они не могут олицетворить того, что творится внутри меня. Они не покажут того, как мне плохо, одиноко. Не покажут, что все самое светлое замерзло в моем сердце. Одна кромешная пустота внутри, поглощающая меня без остатка, которой никогда не наступит конец.       Лишь белый цвет, с легкой примесью серого для создания тени мог передать все. Недаром же белый — цвет скорби у сумеречных охотников, а не той радости у невест, как принято у примитивных. Легкое движение руки и на нетронутом полотне возникает белоснежная поверхность земли укрытой снегом. Один взмах руки за другим выливается в заснеженную поляну, окруженную темным сосновым лесом, в котором живут страхи и ночные кошмары. В сказках, которыми кормят нас родители, постоянно злодеи либо живут в лесу, либо выходят из него. Взять, например, всем известную Белоснежку — диснеевскую принцессу, которая тусит с гномами и умеет трепаться с птичками. Все помнят, как злая королева вышла из лесу в виде старухи и с отравленным яблоком. Стоило королеве немного потрепать языком, как эта певчая дура согласилась съесть яблоко. После этого мультика у меня отбилось все желание смотреть на остальных принцесс Диснея. Наверное, я была уже тогда слишком взрослой для этих историй. Мой внутренний мир, мое мировоззрение уже были выстроены. Пока разные кисточки касались полотна, такое понятие как время, для меня исчезло. Все замерло, хотя часы продолжали тикать. За это я и люблю искусство. Я не обращала внимания, продолжая, делится всем, что заполняет меня, хотя и не получу ответа.       Тонкая кисточка очерчивала контуры стволов деревьев и я не остановилась даже когда услышала шаги, доносящиеся из коридора. До моего слуха донесся тихий, еле слышимый звук открывающейся двери, но я игнорировала его, как и нежеланного гостя. Эти легкие пружинистые шаги могли принадлежать только одному человеку. Лишь мой брат умеет двигаться настолько бесшумно. Как хищник крадущийся к своей жертве перед прыжком.       Однако, меня не пугает это, поэтому я продолжаю проводить тонкую темную линию. Я не хочу с ним говорить после тех слов, которые оставили невидимые шрамы на моей душе. Себастьян стал рядом со мной, смотря на то, что мне удалось создать за несколько часов. Для меня его нет, не существует. Лишь я, кисть в моих руках и полотно. Я чувствовала его каждой клеточкой своего тела, но молчала, продолжая рисовать. — Красиво.       Его голос тихий, охрипший. Я не сомневалась, что он курил на веранде дома, погружаясь в свои мысли, пытаясь найти решение проблем. Да и плюс, запах табака, хвои, которыми пропитана его одежда, чувствуется издалека. — Холодно, одиноко, я бы даже сказал трагично, но красиво.       Я медленно кладу кисточку на стол и вытираю руки, запачканные в белую, серую и немного черную краску, об тряпку. Чувствую, что Себастьян следит за каждым моим движением, но мне плевать. Продолжаю сидеть на стуле и нервно оттирать краску, чтобы не сорваться и не ударить его этой тряпкой. Как же я его ненавижу. Мне плевать, что он говорит. Я слишком зла на него за тот поцелуй и слова. — Ты явно пришел по делу, а не языком чесать.       Кидаю тряпку на стол и поднимаю взгляд на Себастьяна, смотря на него снизу-вверх. Первое, что кидается в глаза это то, что он переоделся. На нем была черная однотонная майка, которая открывала вид на его накаченные руки исписанные рунами и покрытые рубцами. Взгляд его черных глаз за несколько минут стал злым и жестоким, но потом вернулся тот странный блеск, который был минутой ранее. Себастьян вновь посмотрел на картину, как будто умел читать, что значит каждый мазок краской. Боль, отчаяние, печаль — все это читалось там. — Это я в тебе и люблю. Твой до безумия бойкий характер.       Себастьян рассмеялся, а я опустила взгляд плотно сжав губы, чтобы не расплакаться перед ним. Один человек его тоже любил и постоянно говорил об этом… И теперь его нет рядом и больше никогда не будет. Джейса нет рядом сейчас, когда он мне нужен больше всего. Мое сердце сжалось в тиски, причиняя душевную боль. Моргенштерн даже не знает, как он больно может бить лишь одной фразой. — Ближе к делу.         Делаю вид, что заправляю рыжие пряди за уши, но на самом деле почти не заметно стираю слезы, собравшиеся в уголках глаз. Все эмоции, от которых я пыталась избавиться вновь вернулись, нахлынув мощной волной. Себастьян не замечает этого или делает вид, что не видит в каком я состоянии. Он упорно смотрит то на картину, то на пейзаж за окном, который я изобразила. — Эдгар рассказал мне все, Кларисса. Для чего нужно было молчать? Я, по-твоему, такой тиран, что готов довести тебя до смерти? Что с тобой происходит, Клэри?       Себастьян скрещивает руки на груди и поворачивается ко мне, прожигая взглядом. Я читала в его черных, как ночное небо, глазах вину и переживание за меня не присущее Моргенштерну. Мне было смешно от его серьезного взгляда и от его слов. Неужели совесть проснулась в этом гнилом человеке. Считаю ли я его тираном? Да, да и да. Он ведет себя именно так, постоянно доказывая кто он. Жестоко, эгоистично, я бы даже сказала похуистически к этому миру, диктуя свои правила. И его, гляньте-ка, начала волновать я. — Ничего хорошего. Я не буду говорить об этом ни с тобой, ни с кем-то еще.       Особенно после дурацкого поцелуя, от которого отвращение чувствовалось в каждой клеточке моего тела. До сих пор мои губы помнят его вкус, а тело прикосновения. С Джейсом все было иначе. С ним был трепет во всем теле и чувствовалась нежность, любовь. Себастьян раскрывал во мне другие эмоции. Казалось, что я играю с огнем и в любую минуту могу обжечься. Однако, все слова Себастьяна, брошенные в его комнате, отбили все желание настраивать с ним отношения. Я больше этого не хочу. Просто убедилась, что это гиблое дело. —Оправдано. Позволь мне показать, что я не такой, каким все меня считают. И я сожалею о том, что произошло в комнате. Я узнал крайне дерьмовые новости и… и я сорвался.       Вы не поверите, но пока он это говорил, я слышала отчаяние в его голосе. Он сожалел, причем искренне. Не знаю, можно ли ему верить. Сейчас, стоя передо мной и извиняясь, он был слаб. Я знаю, что я дура, если поведусь на его жалкие слова, но я вижу его старание помочь мне. — Я не могу спать, принимать пищу. Мое тело слабо физически и душевно. Последний раз я полноценно ела месяц назад, а простой перекус был неделю назад от которого меня потом не скручивало. — Почему ты не можешь спать?       Вопрос, которого я боялась больше всего от него. Это моя единственная слабость перед ним. Я просто боюсь, как самая настоящая трусиха. Я могу спать, но не хочу видеть кошмары. Боюсь закрыть глаза и вновь пережить все ужасы, а когда открою их, справляться с истерикой и паникой. — Мне сняться кошмары. Кошмары войны или где я… Мой голос предательски дрогнул и я не могла сдержаться. Один из таких снов приснился мне до того, как я попала к Себастьяну. Я думала я сойду с ума. Моргенштерн ждал, что я скажу, но язык не поворачивался сказать этого. Запустив руку в рыжие волосы и согнувшись, тихо прошептала:  — Где я убиваю тех, кто мне дорог. — Нам нужно узнать, где находится корень этой проблемы, чтобы истребить ее. — Этот, как ты выразился, корень в моем сердце. Истреби меня или дай спокойно сдохнуть самой.       Я истерически рассмеялась и посмотрела на Моргенштерна, который за несколько секунд подошел ко мне. Его сильные руки схватили меня за свитер и подняли со стула, приблизив к нему. Мои хрупкие ладошки уперлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но Себастьян гораздо сильнее. В его глазах горел гнев ярким огнем. Он хорошенько встряхнул меня и приблизился ко мне, прошептав на ухо: — Больше никогда не смей такого говорить. Я слишком много отдал, чтобы вернуть тебя, и не намерен терять. — Я не вещь, Моргенштерн! Я живой человек, личность! Мне плевать, что ты отдал, как и тебе плевать, что у меня из-за твоих порочных желаний отобрали. Не смей мне указывать больше никогда. Если я умру, то так тому и быть.       Найдя в себе силы, оттолкнула его от себя, подняв голос. Мне надоело, что все решают за меня, что лучше, а что нет. Он считает, что только он заплатил высокую цену за то, чтобы я была рядом? Моя цена была гораздо выше. Я отдала всю себя без остатка, пока бегала по Европе, потеряла близких мне людей, разрушила себя, потеряв душу. Что он мог потерять? Кроме нескольких месяцев своей никчемной жизни? — Себастьян, у нас проблемы. Потом поговорите.       Дверь моей комнаты открылась и в проеме появился Эдгар, который быстро застегивал пояс для оружия. Его голубые глаза смотрели на Моргенштерна, совсем не обращая внимания на меня. За считанные секунды гнев Себастьяна исчез, а захват на моей кофте ослаб, благодаря чему я смогла освободиться и отойти от брата на безопасное расстояние. — Если ты мне хочешь помочь, то расскажи, что вы скрываете.       Моргенштерн метался между двух огней. Его взгляд темных глаз был устремлен то на меня, то на Эдгара. Он не знал, что сейчас выбрать, но очевидно события, которые привели Эдгара в мою комнату намного важней, чем объяснения для меня. Себастьян виновато посмотрел на меня и вышел из комнаты, оставив меня одну со множеством вопросов. Мне нужны ответы прямо сейчас. Я выбежала за ним, чтобы узнать хоть что-то, но Моргенштерн и Эдгар всячески игнорировали меня, собираясь на миссию. Я ходила за ними хвостиком, требовала ответить хоть на один вопрос, но все тщетно. Они ушли ничего мне не сказав, оставив меня наедине с оглушительной тишиной, которая наполнила дом.