Анорексичка

      Всё началось с того, что местная Майли Сайруз их компании начала всё это. А точней, привела к ним свою новую пассию. Но правда была в том, что Тэхён спал со всеми, был со всеми, улыбался всем по-милому, но никому не принадлежал. И все это отлично знали, просто он такой. Это даже никого не смущало, сегодня Тэхён признаётся тебе в симпатии, а завтра он уже гуляет по набережной с другим. Но шлюхой называть его ни у кого язык не поворачивался, просто потому, что, зараза, милый, как щеночек, похлопает глазками, виновато опустит голову, и на этом всё. Вчера вы с ним плели любовное гнездо, а завтра вы просто друзья. И это даже к лучшему, потому что друг из Ким Тэхёна классный. И сам Тэхён невыносимо обаятельный, и Юнги называл его ласково — «Моя шалавушка». И, как всегда, сегодня Юнги после рабочей смены завалился в их обычное место — лофтовый бар в тихой неприметной улочке, владельцем которого являлся ещё один его голубой собрат — Чонгук.       Пройдя через тёмный переулок, Юнги зашёл в здание с чёрного хода. Его окутали родные звуки джаза и тёплый полумрак. Мин прошёл сразу в зал, сев у барной стойки, по привычке откидывая отросшие волосы до плеч. Чонгук шаблонно протирал стаканы за стойкой и мычал под нос мелодию саксофониста, льющуюся через винтажные колонки, сделанные под манер старого радиоприёмника.       — Выглядишь как проститутка, — не отвлекаясь от своего важного дела, уведомил Чонгук. Юнги зевнул и завалился лицом вниз на деревянную поверхность, нечленораздельно замычав.       — Тяжёлый рабочий день, ещё и погода мерзкая, — фыркнул Юнги, злобно посматривая в окно, на сереющее небо, затянутое густым слоем ватных туч. Вот-вот пробьётся дождь.       Юнги достал из широкой женской сумки косметичку и, положив её на стойку, выудил компактное зеркальце.       — Бля-я-ять, — протяжно взвыл Юнги, осмотрев своё лицо. Под глазами пролегли ужасающие тёмные разводы потёкшей туши и размазанных стрелок, а BB-крем весь растёкся, оставаясь жирной плёнкой на лице и неприятно прилипая к пальцам. Чёрные волосы до плеч все спутались, из теменной части гордо торчал жёлтый листик, чёлка и вовсе стояла торчком. — Я похож не на проститутку, а на алкоголичку, Гук.       Младший усмехнулся и убрал несчастный осенний листик с головы хёна.       — Позавтракай, я приготовлю тебе тосты, — сказал Чонгук, поворачиваясь к нему спиной и гремя посудой.       — Просто кофе, Чонгук, — устало сказал Юнги, растирая усталые глаза с красными белками, ещё больше размазывая макияж.       Чонгук по ту сторону барной стойки на минуту замер, сводя брови и раздумывая над сказанным. Он знал, прекрасно знал, что его хён ничего не ел сегодня, может, и вчера. Сейчас время переваливало к полудню. Чон бросил ещё один взгляд на него, обернувшись через плечо. Мин Юнги, сколько он его знает, большую часть времени был всегда хилым, но в последние годы он превзошёл сам себя. Лицо осунулось, скулы стали острей, вместо глаз — тёмные впадины. Из лёгкой чёрной кофты с широким вырезом, выглядывали острые ключицы, грозившиеся прорезать тонкую кожу, которая совершенно не скрывала синих вен.       Юнги ничуть не удивился, когда перед ним опустили со стуком тарелку с двумя тостами, приправленными шоколадной пастой, и чашку горячего кофе. Он долго мерил взглядом хозяина заведения, прежде чем потянуться к ручке чашки, беря в ладони и грея охладевшие пальцы. Чонгук лишь вздохнул и ничего не сказал. Юнги отпил ароматного напитка и чуть не растёкся лужицей из костей прямо здесь. У Чона был лучший кофе.       Неторопливую атмосферу прервал внезапно ворвавшийся шумный вихрь. Юнги от неожиданности подавился кофе, Чонгук обеспокоенно на него глянул и похлопал по спине.       — Мои голубые братки! — воскликнуло нечто, видимо, пытавшаяся ослепить всех своей сияющей прямоугольной улыбкой. Юнги состроил самую мученическую гримасу и вжался пальцами в свои виски. Тэхён и его обычное эпатажное появление. Он в припрыжку подошёл к бару, шлёпая своими тапочками Gucci, а широченные чёрные штаны колыхались за ним.       Юнги было слишком паршиво, чтобы обращать на него внимание, и он просто ещё раз зевнул и отвернулся к своему богическому кофе, ради которого он каждый день совершал сюда паломничество.       — Банни, налей мне текилы! — слишком громко говорил Тэхён, что остальные трое в зале поморщились. И на этом моменте Юнги заметил ещё кое-кого за спиной Тэхёна.       — А не рановато для этого? — невозмутимо спросил Чонгук, но уже наливая в стопку.       — А мне не пофиг? Я уже пьян, — разливаясь непонятным хохотом, выдал Тэхён, шумно садясь за стойку, поправляя сползающие с переносицы круглые очки с жёлтыми стёклами.       Чонгук заинтересованно смотрел на ещё одного посетителя его скромного бара, а Юнги окончательно привалился к стойке, подпирая её щекой, наверняка размазывая по нему всю свою косметику. Парень неловко улыбнулся и сел рядом с Тэхёном, который на минуту позабыл о нём, увидев свою текилу. Но, проследив за взглядом Чона, всё же вспомнил, что ещё не представил им нового друга. Тэхён слишком бодро выдал изумлённое «о», выставляя указательный палец вверх.       — Дамы, познакомьтесь, моя лапочка и просто классный бро — Хоуп! — широко раскинул руки Ким, похлопывая того по спине, расплываясь в широкой улыбке. Представленная «лапочка» осмотрела лица новых знакомых и вежливо улыбнулась.       — Привет, — выдал Хоуп охрипшим голосом, немного задерживая взгляд на растрёпанном затылке Юнги. И на этом моменте он резко вскинул голову, словно забыл, что кроме них троих есть ещё и четвёртый, услышав незнакомый голос.       Хоуп то ли удивлённо, то ли заинтересованно смотрел на него. Юнги сощурил глаза со слипшимися ресницами, осматривая новое лицо. Он всегда был слишком прямолинейным, то ли это была эдакая детская непосредственность. Позволяло бы расстояние, он бы повертел его во всех углах, рассматривая, как любопытный ребёнок новую погремушку. Хоуп отвёл взгляд, почувствовав себя неуютно под проницательными глазами.       — Познакомься, это мои лучшие друзья: Чонгук — он и владелец этого чудного бара, и просто самый милый медвежонок, — Хоуп осмотрел бармена, подмечая его крепкое телосложение и высокий рост, позволяя себе мысль: «Скорей, медведь». На это представление Чонгук лишь закатил глаза, но он уже привык к приторным обращениям друга. — А вон та девочка, которая сегодня как малолетняя проститутка — Юнги-хён, — эта самая девочка послала его низким, севшим голосом, отчего Хоуп немного впал в ступор.       — А… Рад знакомству…       — Да не ссы ты, они нормальные парни, — заверял его Тэхён. Но Хоуп с самого начала предполагал, на что подписывался, когда знакомился неделю назад с Тэхёном. Его друзья должны были иметь хотя бы половину его странностей.       Так завязалась их первая беседа. Хоуп узнал, что они на самом деле неплохие парни, он бы с ними даже подружился. Чонгук казался молчаливым, но стоило вклиниться в разговор с Тэхёном, то того понесло, и он смеялся, как ненормальный, и травил шуточки похлеще того же Тэ. Всё это время Хоуп не мог оторвать заинтересованного взгляда от Юнги-хёна, как его представили. Он мало говорил, осторожничал, иногда кидал колкие фразочки, хрипло посмеивался от пошлых шуток Чона. Юнги был для него некой интригой — с размазанным макияжем и с длинными спутанными волосами имел свой дикий шарм. Как модель из тех журналов девяностых, во время «героинового шика». От него исходило столько гранжа, даже когда он просто сидел, развалившись на барной стойке, подперев щёку тощей рукой. В голове пронеслась мысль, что он бы неплохо смотрелся бы в чёрно-белом эффекте.       Пока Чонгук и Тэхён остались в яростной задротской баталии, споря, с кем же всё-таки останется главная героиня дорамы, двое других вышли покурить. В баре Чона было табу — не курить. Чонгук на дух не переносил сигаретный дым. И Юнги оставалось лишь вяло шевелить свои тощие ноги в сторону выхода. Засыпая на ходу, он привалился к пыльной стенке и обшаривал карманы джинсовки в поисках пачки сигарет. За ним вышел Хоуп, но ему было слишком лень открывать глаза. Он же, в свою очередь, во всю осматривал его. Чёрная кофта была на нём просто огромной и почти обнажала всю грудь, давая широкий обзор на резные ключицы. Хоуп просто ужаснулся длине джинсовой юбки и исхудалым ножкам, облепленных колготками в сетку. Казалось, задень его, и эти ноги хрустнут под напором. Он был обут в чёрные туфли на среднем каблуке.       Хоуп встал рядом, достав сигарету, и наблюдал за его неспешным копошением в бездонных карманах огромной куртки. В результате он вынул оттуда пустую пачку и, тяжело вздохнув, выбросил в сторону.       — Угости, — даже не просьба. Юнги протянул свою руку к нему, наконец, посмотрев в лицо. Хоуп молча достал сигарету и сунул в руку. После того, как Юнги закурил, блаженно прикрыл глаза, стукаясь затылком о бетонную стену. — Хоуп? Что за имя? — фыркнул Мин, осматривая его из полуопущенных век. Глаза слипались, спать хотелось неимоверно.       — Даже не помню, кто его мне дал. Чон Хосок, приятно познакомиться, — глубоко затянувшись, ответил Хосок, улыбаясь сквозь дымку сигареты.       — Ты создаёшь впечатление совершенно обычного парня, — сказал Юнги, осматривая с макушки чёрных волос до носков ботинок. — Странно, что ты околачиваешься с Тэ. Или у тебя припасены свои скелеты в шкафу?       — Как знать.       — Ты даже ничего не спросишь?       — Что именно?       — Не строй из себя дурачка. Ну же, давай, почему мужик в женской одежде и блядских туфлях, не стесняйся.       Хосок изумлённо моргал, затем снова затянулся и медленно пустил струйку серого дыма. Он задумчиво смотрел на него. Юнги смотрел в глаза и не понимал его спокойного взгляда.       — Не знаю, но всё, что на тебе, смотрится так естественно, будто так и должно быть. Мне нечего спрашивать.       Юнги изумлённо на него посмотрел и молчал первые пять секунд, потом его прорвало смехом. Это был неожиданный ответ. Он сам не знал, почему смеялся, наверно, просто очень устал и крыша начинала ехать от недосыпа. Хосок сам не меньше удивился реакции хёна и не сдержал улыбки, увидев его лицо. Он и не заметил, как застыл с глупой лыбой, смотря на залившегося смехом парня, чьё лицо становилось умилительным с этой детской улыбкой.       Поболтав ни о чём ещё некоторое время, пока не сотлела сигарета, они вошли обратно в бар. И, наверно, оба были разочарованы, что всё кончилось так быстро. Неожиданно для Юнги этот диалог стал освежающим, как открыть форточку в затхлой комнате. Он забрал свою сумку и поспешил домой, уже прибывая в мечтах о своей мягкой кровати.       Дверь бара неожиданно распахнулась, Юнги обернулся. Хосок направлялся в его сторону, держа в руках косметичку:       — Ты забыл.       — Ох, точно, спасибо.       Юнги быстро просунул её в свою сумку. И, помахав рукой, развернулся и, к удивлению Чона, снял свои туфли. Мин пошёл дальше прямо босиком, держа обувь за ремешки, потому что ноги чертовски ныли и ему абсолютно на всё насрать. Да, было жутко холодно, всё-таки начало осени, но ему было всё ещё насрать. Когда он уже прошёл чуть больше десяти шагов, Юнги услышал подбегающие шаги. Не успел он и обернуться, как его обвили тёплые руки за талию.       — Что за… — он резко обернулся и увидел лицо Хоупа, слишком близко от своего, что его горячее дыхание касалось его щеки. Юнги так же резко, как и обернулся, поспешил отвернутся от него.       Хосок повязал на его талии свою красную клетчатую рубашку так, что она закрывала собой заднюю часть ног, почти доходя до колен.       — Извини, но так будет безопасней, — сказав это, он смущённо улыбнулся, поспешно отодвинувшись в сторону. Юнги в ожидании объяснений смотрел на него.       — Что, боишься, что на меня нападут извращенцы? Или моя мини-юбка слишком убийственна для тебя? — прыснул в кулак Юнги, смотря на него с усмешкой.       — Возможно, — сказав это, он быстро ушёл обратно в сторону бара, чуть ёжась от холода в одной футболке.       — И на какой вопрос ты ответил?.. — уже оставшись один в переулке, озвучил вопрос Юнги.

***

      Хоуп приходил в бар почти каждый день, но иногда не получалось застать Юнги. Он до сих пор не признался себе, что каждый раз приходил сюда из-за него. И порой, когда его не было несколько дней подряд, просто сидел на диванчике, заказав себе кофе. Скорей всего, весь его вид говорил о том, кого он здесь ожидает увидеть, что Тэхён начал подкалывать его на эту тему. Он начал звать его Фионой, ожидающей своего принца в башне, но он окажется вовсе не принцем, а болотным огром Шрэком. Драконом в этой истории был Чонгук — владелец башни. Но в альтернативной истории Шрэк обретает длинные волосы и оказывается трансвеститом. Только Тэхён мог придумать такую чепуху. А Чонгук-дракон ласково называл его Ослом.       За окном было пасмурно и слизко. Хосок скучающе сидел, уткнувшись в свой айфон, и перематывал по новой плейлист. Чонгук стоял у барной стойки, улыбаясь своему телефону, видимо, с кем-то переписывался. Неожиданно тишину нарушила хлопнувшая дверь об стену. Это вошёл злой Юнги.       — О, хён, ты жив, — наигранно-удивлённо выдал Чонгук, отрываясь от переписки.       Юнги только фыркнул, усевшись за барный стул; выглядел он помято и чертовски раздражённо. Волосы собраны в небрежный низкий хвост, он то и дело кутался в чёрное худи на два размера больше, а ноги с покрасневшими коленками как всегда голые. Весь внешний вид говорил о том, что он только проснулся, и явно не с той ноги: без макияжа лицо казалось ещё бледнее и болезненнее, красный нос то и дело шмыгал время от времени.       — Заткнись, просто налей мне горячий кофе, — его голос охрип больше прежнего, что можно было подумать, что это говорил не маленький худенький Юнги, а некий бугай на исправительных с качественно прокуренным голосом.       Только сейчас Юнги заметил Хосока, сидящим за одним из столиков. Подхватив уже готовую кружку кофе, он направился к нему.       — Привет, — плюхаясь на диван, небрежно бросил Юнги.       — Привет, — Хоуп прожигал его взглядом, что Юнги мысленно поёжился. Он вновь впитывал в себя этого человека, запоминал его черты и действия. И до сих пор не знал почему. Лицо Юнги без макияжа детское совсем и оттого до дебильного милое, что хочется задушить в объятиях до хруста в рёбрах. Но свои желания он не озвучивает, лишь улыбается, как идиот. Юнги на это чуть хмурится и говорит:       — Меня караулишь? — отпивая от кофе и не сдерживая своего облегчённого выдоха, почти закатывая глаза кверху.       — Нельзя? — Юнги смотрит на совсем невинное выражение лица и как-то теряется в ощущениях.       — Э-э… — всё, что может выдать в ответ и просто делает ещё один глоток кофе.       — Тебя не было неделю.       — Я болел, — Юнги не знает какого чёрта, вообще, отчитывается перед этим пацаном.       — Ты заботишься о себе? — этот вопрос застаёт его врасплох. Заботился ли он о себе? Нет. Странно заботиться о том, кого ненавидишь.       — Конечно, — врёт Юнги, сторонясь лишних вопросов. А Хосок долго смотрит и молчит. Юнги выжидает и, не выдержав, поднимает на него взгляд. Смотрит глаза в глаза. У него глаза тёплые, грустные и совсем всё понимающие.       — Можно мне тоже?       — Что?       — Заботиться о тебе…       Юнги впадает в ступор и не находит, что ответить, и потому молчит, просто допивает свой кофе залпом.       — Мне пора, — резче, чем того хотелось, говорит Юнги и стремительно идёт к выходу.       Хосок смотрит в след удивлённо и, не выдержав пяти секунд, подрывается следом. Как он и думал, Мин стоит, привалившись к стенке, и курит. Острые коленки чуть дрожат от холода, короткая юбка не видна под длинным худи, и оно создавало ощущение, что под ним и ничего нет. Хосок мысленно долбится о ближайшую стену, выдирая подобные мысли с мясом. Он просто встаёт рядом и закуривает. Даже слишком рядом, касаясь своим плечом его плеча. Они докуривают в молчании и вроде бы уютно под холодным осенним ветром. Юнги мёрзнет так, словно поднимается на Эверест, и трясётся, но ему чертовски уютно.       Мин тушит сигарету о стену и кидает в сторону, собираясь уходить. Но его нагоняет Хоуп, топая рядом. И смешно так: путаясь и сбиваясь с ритма, пытаясь идти с ним нога в ногу.       — Я провожу тебя.       — Чувак, что тебе надо от меня?       — Я просто хочу тебя проводить, — изумлённо выдаёт Хоуп, и Юнги сдаётся.       Они идут половину дороги молча, и на самом-то деле его дом стоит близко. Потом Хосок неожиданно протягивает ему половину своих наушников, сначала Юнги смотрит непонимающе, но Чон настойчиво сам вставляет ему в ухо. Это вроде как дофига романтично? Идти по вечерним улицам с одним наушником, где играет лёгкий, расслабляющий чилаут. И Юнги никогда не был любителем данного подвида электронной музыки, но его кроет нежными, обволакивающими композициями с мягким, убаюкивающим вокалом, или это влияние на него Хосока рядом? И ведь он даже не понимает нихрена английского, но ему нравится, реально нравится, что хочется немного пританцовывать, что он позволяет себе улыбнуться и свернуть на дорогу подлинней, упустив тот момент, когда его взяли в свою тёплую ладонь.

***

      Юнги уже жалеет, что дал ему свой никнейм в католке, потому что Хосок заебал. Он конкретно его заёбывает. Он уже в сотый раз пожалел, но тогда Хоуп смотрел с такой надеждой (иронично), прося его, потому что хочет знать в какие дни ему приходить в бар Чонгука. И он опять сдался. Он просто засирал их чат рекомендациями музыки, потому что считал, что музыка лучше слов. И Юнги признаётся себе, что всё-таки проходит по ссылкам и слушает эти песни (охуенные, кстати). В один момент он очнулся с полным плейлистом Хосоковой музыки и иногда сам добавляет туда песни тех исполнителей.       Почему он упустил тот момент, когда Хосок стал постоянным тусовщиком в баре у Чона и в его голове? Он в его мыслях тусуется уже месяц, открыл свой ларёк и живёт там. То есть, когда, зараза, успел? Въелся, как чёртова накипь, а у него в черепной коробке накипело. Юнги не знал на кой-чёрт тот таскался за ним хвостом, со своими странно-печальными глазами и замашками меланхолика. От него отчётливо пахло ветром и его любимыми сигаретами; этот парень был как воплощение осени со своими уютными вязаными свитерами, грустной музыкой и вдумчивым взглядом. И Юнги не знал, какого чёрта всё это замечал.       Хосок — домашний мальчик, которому по-хорошему нужно идти звать на свидание девочку-отличницу со своего курса или старше. Но он тусит с ним, с жалким просроченным трансвеститом, в тусовке пидорасов, у которых на лбах написано «The good die young» и немножечко с соплежуйством о вселенной, бутылочки так после шестой. Юнги хочет махать перед ним баннером, билбордом о том, что ты мне не подходишь, вот прям никак. У тебя дорога усыпана цветами (ладно, осенними листьями), у меня уже датчик самоуничтожения близится к нулю. Ему хочется заорать в голосину: «Что тебе, блять, от меня надо? Дай спокойно деградировать». И, если честно, он уже затрахал его своим сталкерством.       Они снова в баре у Чонгука, Юнги всю ночь не спал. Работать администратором в ночном клубе выматывало, потому что Сокджин — его старый приятель и босс заставлял выполнять и обязанности управляющего. И он немного устал от шума, еженедельных попоек и тусни, что ему хотелось немного тишины и домашнего покоя, который находил здесь, в баре у Чонгука, положив голову на колени Хосока. Хоуп читал ему книгу, какую-то из мировой классики, а Юнги развалился на нём и вроде бы ему хорошо; он забывался, когда длинные пальцы путались у него в волосах, и слушал голос, не особо вслушиваясь в рассказ. Идиллию, как всегда, нарушил ворвавшийся чуть ли не с оркестром и карнавалом Тэхён.       — Ути-пути, да ты только посмотри на них, Чонгук! Мои милые плюшечки! — Тэхён визжал как преданная фанатка, прыгая вокруг них и чуть ли не рассыпая их лепестками роз, гудя в горн.       — Звоните в зоопарк, здесь сбежавшая обезьяна, — Юнги закатил глаза и поморщился от ультразвука Кима.       И он бы даже сказал, что ему нравятся такие вечера здесь, даже учитывая гиперактивного Тэхёна.       Они решили в воскресенье куда-то выбраться, помимо их родного бара. Юнги вроде бы сказал ему, что это не свидание, но сам не знает нахрена он сидит у зеркала уже час и пытается нарисовать ровные стрелки. Получается раза с пятого, потому что руки блядски трясутся; почему руки трясутся, он тоже не знает. Он тратит больше обычного на выбор одежды, крутится перед зеркалом, как девочка на первое свидание, потом орёт «какого чёрта!». И надевает свою любимую классическую чёрную короткую юбку, такую же чёрную водолазку и пальто. Влезает в удобные мартинсы и выходит из дома.       Юнги видит Хосока, ждущего его у станции. Он сидит на скамейке с наушниками, дебильным свитером с оленями и шапкой, Юнги нравилось, когда он носил такие шапки, которые открывали лицо и убирали длинную чёлку. Пожалуй, ему нравилось его лицо. Или Хосок?       Он подходит к нему и кладёт свою руку ему на плечо, Хосок подскакивает на месте и растерянно смотрит. Юнги ликует.       Хоуп открывает и закрывает рот, потому что немного зависает на Юнги. То есть, серьёзно, он выглядит шикарно-аккуратно. Напоминает стильную нуну, которая ведёт свой фэшн-инстаграм. Чёрный цвет ему неимоверно шёл, а округлые очки в чёрной оправе не придавали ему строгости, как раз наоборот, делали скидку на возраст? В любом случае, ему шло абсолютно всё.       — Привет, — прозвучало несколько растерянно, и Юнги смеётся этому, смотря своими кошачьими глазами.       — Так куда ты хотел меня повезти? — интересуется Юнги, откидывая назад чёлку.       — В одно место, которое хочу тебе показать, — Хоуп улыбается и они садятся в вагон метро.       Они едут достаточно долго, чтобы Хосок заснул. Его голова безвольно раскачивается, и Юнги немного устаёт за этим наблюдать. Он подставляет своё плечо и кладёт на него его голову, засматриваясь на лицо Хосока. Его выражение безмятежное и трогательное, как считает Юнги, он скользит взглядом по чуть трепещущим ресницам, слышит едва различимое дыхание и приоткрытые мягкие губы. Мин совсем невесомо проводит холодными пальцами по его щеке. И он ошарашен тем, сколько нежности было в этом движении. Вроде бы откуда в нём найдётся эта нежность, потому что все остатки он опустошил на Намджуна. Только сейчас он замечает, что на них странно смотрят люди в вагоне, и он резко, как огнём обожжённый, убирает руку.       Остановившись на нужной станции, Хосок ведёт его по тихим улочкам, на почти что окраине города. Здесь не так много людей — спальный район. Погода, на удивление, приятная и солнечная. Хосок привёл его в небольшое кафе. Юнги чуть не взвыл в слух. Если бы он знал, что тот приведёт его в кафе, отказался бы, потому что придётся есть.       Они сели за дальний столик в углу при приглушённом освещении. Кафе было действительно замечательным. Хосок давно хотел пригласить сюда Юнги. Ему нравилось это тихое место, здесь играет приятная классическая музыка, иногда здесь бывают живые выступление пианистов, то самое пианино стояло в противоположном от них углу. Место напоминало интерьер тридцатых годов, прошлого века с элементами ар-деко.       — Знаешь, в чём особенность этого места?       — В хорошем вкусе?       — Не только, это кафе-библиотека. Здесь можно читать.       Только сейчас Юнги заметил множество стеллажей с книгами.       — Кроме того, здесь собраны редкие книги. Это место идеально для походов в одиночестве. Я часто сюда приходил, ты можешь прийти сюда как-нибудь без меня и просто расслабиться.       — Но мне нравится, как ты читаешь для меня, — не особо вдумываясь, сказал Юнги, без интереса листая принесённое меню. Хосок удивлённо застыл, позже расплывшись самой прекрасной улыбкой, которую видел Юнги, замечая ямочки. У него на них слабость. Мин смутился и тут же отвернулся.       Хосок заказывает какую-то кесадилью и спрашивает, что будет Юнги.       — Я буду просто кофе, — Чон моментально хмурится.       — Хён, я никогда не видел, чтобы ты что-либо вливал в себя, кроме кофе, — возмутительным тоном говорит он, в стиле лучшей матери года. — Ты ешь что-либо?       — Я не был бы жив, если бы не ел. Не беспокойся о старших.       — Но я беспокоюсь! — громче нужного говорит Хосок, что Юнги немного теряется.       В итоге он заказывает пасту и Хосок успокаивается. За обедом они продолжают бурно общаться, Юнги много говорит, больше, чем обычно. Хоуп о нём практически ничего не знал и много расспрашивал о всяких мелочах. Юнги с охотой рассказывал о своём любимой фильме, какую музыку предпочитает и прочую чепуху. И ослепительно много улыбается, что Хосок ослепляется милейшим видом старшего и не замечает за разговорами, что тот почти ничего не съел. Когда Мин только преподносил ко рту кусочек, то начинал очередной рассказ, то и дело мешал вилкой в тарелке, создавая иллюзию трапезы, ел только тогда, когда уж совсем палевно.       Пообедав в кафе, Хосок по привычке провожал Юнги. Это стало их своеобразной традицией — идти до дома Юнги, разделяя один наушник и слушая музыку Хосока. Мин считал это даже милым. То, что обычно делают парочки.       Хосок украдкой поглядывал на старшего, замечая, как он незаметно улыбается, потом чему-то хмурится и снова улыбается. Мин Юнги был очарователен.       Внезапно Юнги останавливается и даёт себе пощёчину, чем удивляет Хосока. Он поражённо смотрит на старшего.       — Ты чего? — испуганно спрашивает Хоуп.       — Просто моё сознание и сердце вообще охуело, — иначе он не мог объяснить это.       — И… в чём это выражается?       — Я пытаюсь в прямом смысле выбить из себя желание тебя поцеловать, — Юнги всегда был прямолинейным. Рубит с плеча, топором с разбегу и прямо в лицо.       Хосок слишком резко выхватывает его руку в свою и внимательно смотрит в глаза. Юнги теряется, и щёки его предают, вспыхнув, наверно, насыщенно малиновым. И его это бесит. Но Хосок целует его прежде, чем он успевает что-либо сказать. По сути, просто прикосновение губ, но у Юнги выбивает дыхание и всё тело немеет. Хоуп проводит пальцами по его волосам на затылке и прижимает тесней к себе. У Юнги в голове взрываются галактики, происходит апокалипсис, восстание миров, гражданская война, и среди всего этого кипиша внутри орёт его внутренняя малолетняя сопливая девочка, скачущая в ликовании на единороге. Он резко отталкивает от себя Хосока, и девочка падает со своего единорога обратно на землю. И он надеется — насмерть.       — Ты чего? — поздновато удивляясь, выдаёт Юнги первое, что пришло в голову.       — Э… Разве ты не говорил, что…       — Мало ли чего я болтаю… Не так резко же! — истерично выдаёт Юнги и зарывается лицом в ладони от смущения. А Хоуп расплывается в улыбке, отчего Юнги краснеет ещё больше.       Оставшийся путь Юнги молчал, потому что слишком смущался сейчас говорить. С Хосока не слезала идиотская улыбка, и это бесило его. Но злой Юнги был по-своему милым, и он улыбался всё шире. А Юнги психовал, потому что ему не нравилось быть милым. Наверно, со стороны они выглядели мерзко-счастливой школьной парой, им не хватает только за ручки взяться. Но Юнги протестовал, а Хосок не настаивал.       Хосок удивлённо обернулся, когда Юнги остался позади него, встав столбом.       — В чём дело, хён? — Хоуп обеспокоенно подошёл к нему. Парень будто привидение увидел. На его лице отразилось тысячу эмоций за секунду и тон лица стремительно падал к нулю. После протяжного молчания он потряс его за плечо. Юнги смотрел куда-то перед собой, Чон проследил за его взглядом и увидел впереди парня и девушку. Высокий парень смотрел прямо в их сторону.       Юнги абсолютно не слышал, что ему говорил Хосок. Его мир сузился сейчас прямо до одного человека, стоящего от него в нескольких метрах. Руки начинало трясти, как и колени, а сердце отбивать бешенный ритм, глухо стукаясь о грудную клетку, подскакивая до горла. Намджун смотрел прямо на него. Он узнал его. Мин смотрит на так хорошо знакомые, родные черты лица и с трудом сдерживает истерические слёзы, закусывает губу и глотает. Намджун смотрит ему в глаза с немым шоком.       — Юнги? — произносит Намджун его имя, и он готов просто сейчас же завалится на землю, рыдать и кричать. У него просто распирало, рвало внутри в клочья. Это голос, который мерещился ему последние годы, которым бредил в своей голове, начиная слышать его везде, словно сумасшедший. Намджун шёл прямо к нему, навстречу, Юнги сделал шаг назад, судорожно сглотнув. Он в чёртовой юбке, с длинными волосами и макияжем. Интересно, что он подумал?       — Оппа? — только в эту секунду, Юнги заметил рядом с Джуном девушку. Та самая блядь. Юнги сжал кулаки, сдерживаясь, чтобы не подбежать и не убить её у него на глазах, заставив выжрать собственные кишки. Но его тело внезапно окатывает холодный пот и непонятная дрожь. Он видит у неё округлый живот, за который она трепетно держалась, а одной рукой удерживала Намджуна за рукав пальто.       Юнги покрыла жуткая, липкая паника. Пульсация отдавалась где-то в висках, паника напоминала инстинкт самосохранения. И он сбегает. Бежит как ненормальный в сторону дома, словно за ним погоня. Дыхание сбивается, в глазах темнеет, но ему плевать, он продолжает бежать, лихорадочно хрипя. Лёгкие разрывает, во рту начинает ощущаться привкус крови, но он не может остановиться сейчас. Слёзы вовсю брызжут, перекрывая обзор, и он бежит просто интуитивно, не разбирая дороги.       Добежав до своей квартиры, он в прямом смысле врезался в дверь, трясущимися руками открывая её, наглухо захлопнув.       Он сполз по двери и закричал, громко, во весь голос, срывая. И кричал так, словно его разрывали на части. Юнги был не в силах остановить поток слёз и хрипы рвущиеся из его горла. Было больно. Чертовски больно как четыре года назад. Он бился кулаками, метался по стенам, как загнанный зверь, сбивая с пути всё, что попадётся. Разбивая в дребезги зеркала. Потому что ему противно. Не хочет видеть своё отражения. Юнги ненавидит себя. Перед глазами снова всплывает образ Намджуна с той девушкой.       — Блять! — он истошно кричит и переворачивает свой туалетный столик. Раздался громкий дребезг всех тех флаконов косметики, что на нём стояли.       Мин всей своей душой ненавидел эту женщину. Потому что она — женщина, и он ушёл к ней. И больше, чем её ненавидел себя. Потому что он не женщина. Он чёртов отброс общества, но он попрежнему ничего не мог изменить и вновь надевал женскую юбку с чулками. Такой, как он, не достоин ходить по этой земле, дышать этим воздухом и есть.       Только, когда он судорожно роется в своей сумке в поисках таблеток, он замечает громкие стуки в дверь.       — Юнги! Открой мне! — Хосок продолжает долбиться к нему, слыша крики и грохот. Ему впервые в жизни стало так страшно за кого-то. — Блять, Юнги! Открой дверь, прошу тебя! — руки уже болят от жёстких стуков о железную дверь. Но он продолжает звать его, надеясь, что Юнги откроет, впустит его в свой мир. Ведь он так хотел быть его частью. Потому что…       И он открывает. Хоуп бросается на него, крепко сжимая в своих объятиях, что было сложно вздохнуть. Он прижимает его близко и тесно, объятия тёплые и по своему мягкие. Плечи Хосока дрожат, он что-то судорожно шепчет и утыкается мокрым носом Юнги где-то в волосы. А тот и не живой вовсе, опустошённый и измотанный.       — А ты-то чего плачешь… — тихо звучит, почти шелестит охриплый голос, Юнги и сам пугается такого чужого голоса.       — Я… Испугался за тебя… — он еле выговаривает слова, захлёбывается в новой волне слёз.       Юнги становится смешно, и он просто смеётся, громко и неестественно, надломлено. Хосок лишь жмётся к нему ближе, сжимая в кулаках ткань его пальто.       Они вдвоём в его квартире, среди всего хлама, что он разбил, и курят. Лежат на спине и пускают клубы дыма в потолок. Юнги тушит сигарету прямо о пол и достаёт вторую, Хосок поджигает ему, затем и себе.       — Ты видел его лицо? Его блядски красивое лицо, искажённое ужасом и жалостью. А его бесконечные ноги такие же ахуенные, Ким Намджун, мать его, всё такой же ахуенный. И тут он видит меня… жалкого и мерзкого… — Юнги говорит совершенно спокойно и слишком устало, он прикрывает глаза, в сон клонит неимоверно, но он продолжает говорить. Сейчас он просто не может себя заткнуть.       Хосок поворачивает к нему голову и всматривается в расслабленный профиль. Молчит и слушает. А Юнги продолжает:        — Намджун всегда хотел семью, жить с красивой женщиной, а не с непонятным парнем с кучей сдвигов по фазе в тесной однушке. Ему нужен семейный очаг, завести детей, минимум двух, мать его, посадить сраное дерево. Красивая жена будет встречать его с работы вкусным ужином, а он будет хорошим отцом, каким всегда хотел быть. А что могу дать я? Скажи мне, что? Ничего из этого, ведь я не женщина… Его остановка в андеграундных клубах и гей-тусовках была лишь развлечением, временной станцией на минутку. Он просто скажет: «Тут было весело, но пора ехать дальше», в его чёртово светлое будущее, где меня быть не должно, даже намёка на мою тень. Ведь он мальчик из хорошей семьи и должен по принципу обзавестись такой же. А я просто ошибка кокаиновой молодости, которую забывают и потом с лёгкой улыбкой вспомнят в старости.       Под конец у Юнги дрожит голос, он сглатывает комок горечи и обиды, засовывая силой обратно глубоко, чтоб наверняка, надолго. По крайней мере, надеется, что надолго.       Хосок ничего не говорит и жмётся к его боку, крепко обхватывая руками худые конечности. Кладёт голову на грудь и слышит сердцебиение, словно напоминая себе, что Юнги всё ещё здесь, с ним, в этой комнате. Юнги гладит его по голове, пропуская через пальцы гладкие тёмные волосы. Это успокаивает. Хосок как большой кот, требующий ласки и льнущий к нему, чтобы погладили, обратили внимание. Он весь из себя пушистый, тёплый и уютный, от него веет странным чувством, будто возвращение домой после долгой поездки. И это вызывает чувство облегчения. Они так и засыпают на полу.

***

      После того дня проходит ещё парочка. И он продолжает жить, как жил. Травиться сигаретами и немного ксанаксом, медленно убивая себя. Стало привычкой кормить себя кофе и жрать таблетки на завтрак, чтобы не сдохнуть в очередное утро. И вроде, как кайфово, если Тэхён подгонит травки, но вместе с тем тошнотворно плохо.       Закрадываются мысли о своей никчёмной жизни и о том, как он её тупо проебал из-за одного длинноногого недопидораса. Вроде как жалко себя до одури и мерзко от себя столько же. Потому что он чёртов анархист и хочет быть сильней всего этого дерьма, но его башню принципов снесла огромная волна по имени Намджун, в которой он до сих пор бултыхался и захлёбывался, не в силах выплыть на поверхность. Он и не старался, идя глубже ко дну. А Хосок был готов выпить всё это море депрессухи с суицидальными мыслями, лишь бы ему легче стало и становилось вроде как. Но и усиливало ненависть к себе в стократ.       Жить после Джуна хреново. Это годы и годы слёз с поводом и без. Ему и самому не нравилось быть ранимой истеричкой, но ничего поделать не мог, у него тут личность ломается. Засыпать на мокрой подушке и жить с зашторенными окнами вошло в ещё одну привычку. Он вспоминал все те дни как брошенная паскуда и плакал, пока не начинал задыхаться. От распирающей внутри боли Юнги расчёсывал себе руки в кровь и отказывался от еды, потому что не достоин. Он ненавидел себя настолько сильно, что бил себя по лицу и сжимал до синяков костлявые бока, продолжая морить голодом. Винил себя во всех своих и не своих грехах.       Хосок, который день долбится ему в дверь и, кажется, там же ночует. Юнги, конечно, льстит такая собачья преданность, но кто он, блять, такой, чтобы принимать её? Ведь он не достоин и части всего, что делает для него Хосок. Чем больше он об этом думает, тем сильней роется в своей гниющей душонке, от всего этого подташнивало. Но… Он открывает.       Юнги смотрит на его выражение лица, реакцию, мимику. Он стоит перед ним с проросшей щетиной, ещё больше исхудалый, весь посеревший. И видит в глазах Чона беспокойство, глаза бегают по нему сумасшедше, словно сканируя. Хоуп просто проталкивает его в квартиру, заходя без приглашения.       — Когда ты ел последний раз? — спрашивает Хосок, неожиданно обнимая так, как умеет он — крепко и надёжно. И Юнги самую малость теряется этому, потому что привыкнет же.       Он не знает, когда он ел, да и нужно ли людям вообще есть? Юнги забыл об этом. Ему хочется сказать: отпусти меня, потому что он грязный, не вставал с кровати несколько дней и он просто отвратителен. Но не может произнести и звука, эгоистично обнимая в ответ.       Хосок, так же без разрешения, вторгается в его кухню. И совсем не удивился, не найдя в холодильнике ничего, кроме пары банок пива, бутылок минеральной воды и медикаментов. Он принёс с собой пакеты с едой и просто забивает ими холодильник. Юнги стоит рядом и молча смотрит на это. Слишком истощён, чтобы что-либо говорить.       В его доме очень давно не пахло домашней едой. И этот запах немного напоминает родной дом, свою маму, которой он не звонил очень давно.       Юнги опять закутывается в одеяла, а Хоуп ставит рядом на тумбочку еду — обычный рис с кимчи. А к нему в рот не полезет и кусок. Потому что он вызвал у себя отвращение от еды, чувствует себя лучше от голода и чувства слабости, вечной сонливости, будто так и должно быть или он конченный мазохист. Но таймер самоуничтожения давно идёт полным ходом, и ему всё ещё насрать на свою жизнь.       — Юнги, — Хосок зовёт его, и он немного дёргается. — Поешь, — Мин упорно молчит, он не хочет выходить из своего кокона и не знает на кой чёрт впустил его в свою квартиру, жизнь. — Юнги, прошу тебя… — звучит совсем отчаянно и ему становится стыдно, ещё больше хреновей. Но он не может.       — Уходи.       — Юнги.       — Ты не понимаешь… Просто уйди, Хосок. Насовсем…       — Хён…       — Прекрати это! Да чего тебе от меня нужно?! — Юнги взрывается, голос странно чужой совсем, охрипший от долгого молчания. Он смотрит на него виновато, печально, и у него ломается что-то внутри с громким треском. Юнги скидывает на пол горячую еду. — Оставь меня в покое, господи, чего ты привязался-то! Ты что, блять, влюбился в меня?!       — Что, если так? — Хосок смотрит в упор, своими серьёзными глазами. В них плескается непонятная ему боль и буйство эмоций. Юнги пугают эти глаза, чувство, словно он видит всё, насквозь прожигая, оставляя от него лишь пепел. Ему не хочется открываться вот так. Он боится, до страшного боится такого рода чувств и старательно избегает, после горького опыта. Второй раз он просто не выдержит, даже сейчас он трещит по швам.       — Мне это не нужно, — с усмешкой выплёвывает он ему в лицо, а на деле просто хочет разреветься, как последняя истеричка.       Хоуп молча убирает с пола уже непригодную еду. Юнги просто не выдерживает этого вида и, свесив ноги с кровати, касается пальцами его макушки. Тот моментально вздрагивает, не ожидав этого совсем. Он проводит мягко по волосам и говорит:       — Я не могу есть, меня сразу вырвет в ту же минуту. Прости.

***

      Юнги стоит в ванной перед зеркалом и смотрит на отражение. Последние секунды обдумывая решение. И ему просто дико смешно, потому что он привёл себя в порядок, выкрасился, как блядь, и надел самую короткую юбку с каблуками. Несколько часов назад Намджун попросил встретиться. Юнги страшно до дрожи вновь его увидеть, он просто не выдержит, услышав лишь голос, но он идёт. И сейчас выглядит как дорогая проститутка. Усмехнувшись своему отражению, выходит из дома.       Он сидит в кафе и нервно кусает губы, страшно до трясущихся рук. И в тот момент входит он. Для Юнги этот момент словно в первый раз. Вот он видит Намджуна с идеально уложенным пепельными волосами, в строгом дорогом костюме и пальто, от него запах элегантности и немного от сноба. Ким Намджун идеален. У Юнги снова перехватывает дыхание, он не дышит до тех пор, пока он не садится за столик.       Мин немного (надолго) подвисает на нём. И, наверно, его идиотская влюблённость написана огромным шрифтом на всё его лицо. Намджун долго на него смотрит. В его глазах отражается такая боль и сожаление, что Юнги захлёбывается ей. Ким смотрит на хорошо знакомое лицо, которое казалось теперь совсем другим. Красивым, с этими отросшими волосами до плеч, макияжем, персиковыми губами, это фарфоровое лицо красивое, но неестественно фальшивое. Это не настоящий Юнги, которого он знал. В своей памяти он запомнил его красивым юношей с сильным характером, которым и зацепил его. Юнги был лидером, тот человек, за которым шли люди, — уверенный в себе и властный. Но он изменился. И дело вовсе не в макияже, одежде или причёске. Сам он выглядел сломлено. И это он с ним сделал. Сломал самого сильного человека, которого он знал. Они так и просидели несколько минут в молчании, рассматривая друг друга после долгой разлуки. Первым нарушил молчание Юнги.       — Что, даже отсосать не разрешишь? — с усмешкой сказал Юнги.       — Прекрати, Юнги, — он отвёл взгляд к окну, протирая фаланги пальцев. Он нервничал. Ведь это Юнги.       — Что прекратить?       — Не начинай это снова. Мы уже решили всё давным-давно, ещё четыре года назад.       — Мы решили? Это ты решил, хотя нет, ты просто свалил к той сучке. И чего ты объявился, раз всё уже решил, мудак?       — Прекрати ёрничать, давай поговорим, как взрослые люди.       — Прогуляемся, меня тошнит от этого места, — сказал Юнги с отвращением на лице, направляясь к выходу. Это кафе, в которое всегда ходили, пока были вместе, их любимое место, и от воспоминаний немного мутило. Было странно быть здесь вновь.       И Юнги не мог не усмехнуться, заметив то, что Намджун сзади него подвис на его заднюю часть. Он хорошо его знает. И то, как крутить им.       Они присели в небольшом парке рядом.       — Я хочу извиниться, — начал Намджун, без остановки растирая свои руки и прикусывая губу. Он действительно сожалел обо всём и хотел всё сделать правильно, хотя бы раз в жизни не быть мудаком.       — Что, жалко видеть меня таким? Я стал таким мерзким? Так вот знай — во всём этом твоя вина. Это ты виноват, что я так выгляжу, — конечно, он не считал так, Юнги просто хотел сделать ему больно, но видя его глаза, больно становилось ему. Глаза Намджуна с такой горечью, что он мог ощущать этот вкус у себя на языке, с невыносимой заботой, даже сейчас.       — Прости…       — Я… всё ещё люблю тебя… Что мне сделать, чтобы ты вернулся? Что мне, блять, ещё сделать, чтобы ты остался со мной?! — Юнги сорвался на крик, он не выдержал, как и предполагал. — Что, скажи мне?! Встать на колени?! — он упёрся острыми коленями на холодном асфальте, хватаясь за ткань его брюк. Юнги знал, как жалко сейчас выглядит, но он просто больше не может, не в силах ничего больше сделать. Он был в отчаянии и бессилии. — Я не могу без тебя…       — Пожалуйста не надо… Вставай, Юнги, — Намджун сел перед ним, обнимая его за плечи. — Посмотри на меня! — он обвил руками его лицо, заставляя посмотреть на себя, голос Намджуна дрожал, ему было страшно видеть его таким сломленным. — Никогда ни перед кем не унижайся, Юнги! Ты этого не заслуживаешь, я не достоин тебя! Юнги, ты замечательный, ты чертовски красивый. Самый лучший человек, которого я знал, пожалуйста, будь собой, не меняй себя ради меня, прошу… Ты должен дорожить собой, пожалуйста, полюби себя снова! Умоляю тебя, Юнги…       — Но всего этого тебе было недостаточно! — слёзы начинали стекать по холодным щекам, он цеплялся за его руки. Намджун крепко его обнял, прижимая к своему широкому телу, совсем хрупкого.       — Прости меня за всё… но я не могу остаться с тобой. Отпусти меня ради себя. Это я должен на коленях просить у тебя прощения за то, что превратил себя в твою зависимость, слепо принимал твою любовь, вселяя ложную надежду по своей легкомысленности, я буду просить прощения за это до конца своей жизни. Я лишь хочу счастья для тебя, научись жить без меня. Ведь я научил тебя жить мной, переделал всю твою жизнь, прости меня за это.

***

      Он хотел с Намджуном приторно сладкого, такого, чтоб вместе навсегда, до гроба. Быть с ним двадцать-четыре-на-семь, такого, чтобы засыпать и просыпаться вместе, кинематографические завтраки с банальной яичницей и долгие поцелуи под ночными фонарями. У Юнги внутри было слишком много розового, сопливого, что прям ванильного в клубничном джеме, и ему самому от себя странно было, хотелось блевать в себя теми же радужными пони. Но Намджуну это вроде нахрен не сдалось, его большая и, никуда не лезущая, несуразно торчащая любовь. Ему тогда нужен был драйв, новый опыт, и гормоны в голову ударили. А он тогда этого не понял. Но сейчас отчётливо осознал, что был долбаёбом все эти четыре года.       Юнги снова стоял перед зеркалом в ванной. Прошло довольно много времени с того, как он стоял здесь совершенно по другой причине. Ему вспоминается тот горький день, сейчас он кажется не таким отвратительно-поганым, возможно, время и лечит. Скорей, всё понемногу забывается новыми воспоминаниями, слой за слоем. Может, сыграл и его возраст тогда, когда он хотел испытать всё и слишком много, много для того, кто никогда не знал меры, прыгая в неизведанный омут с головой. В Юнги всегда была эта искра и некая эпатажность, немного и любовь к красивой драме. Ведь это тогда и приглянулось Намджуну.       Долго смотрит на своё отражение прежде, чем сделать уверенные клацанья ножницами. Густые клочья волос посыпались в раковину. И он чувствовал странную лёгкость, после каждого отрезанного локона длинных волос. Начиная тупо улыбаться и смеяться в голос, про себя думая: "какая же дерьмовая драма".       Когда Хосоку открыли дверь, он совсем не ожидал того, что увидит. А именно Юнги с короткими волосами, небрежно состриженных. Юнги смотрел на него и широко улыбался, так искренне, словно сияя изнутри и излучая давно потерянное тепло.       — Хён… Твои волосы… — всё, что мог произнести шокированный Хосок.       Его просто затянули в квартиру и втянули в мягкий поцелуй. Он совсем невинный и нежный, Хоуп мог ощущать его эмоции, некую эйфорию и радость. Затем Хосок его обнимает, крепко, словно боясь отпустить, как бы Юнги растворился прямо сейчас в воздухе. А Юнги и не собирается никуда исчезать, лишь сильней к нему жмётся, поглаживая по спине и утыкаясь лбом в плечо. Хосоково плечо неширокое, по мере худое, но он ощущал в нём надёжность и домашний, родной уют. И вдыхает свежий запах осеннего ветра и его любимых сигарет, тихо кайфуя и улыбаясь самой тупой улыбкой из своего арсенала, которую использовал лишь раз, когда скурил пакет травы. Из объятий выпутываться не хочется, и пошёл весь мир нахуй, подождёт.       Они сидят, собравшись своей компанией в баре Чонгука. Здесь пахнет божественным кофе и играет лёгкий джаз, тёплое приглушённое освещение способствует открытым разговорам, искренним. Или просто так действует новая принесённая шмаль Тэхёна.       Юнги растянулся на диване, животом на коленях Хосока, который читал книгу. Ему непривычно с короткой стрижкой, даже холодно немного, но тепло в джинсах и дебильном свитере с оленями. Лицо Юнги выглядит свежо, даже здоровый румянец на округлых щеках, а улыбка красивая, искренняя. Он красит ногти Тэхёна, сидящего рядом, в красивый бежевый цвет, даже почти идеально.       — Он очень талантливый, Чонгук! Я имею в виду, что он хороший оратор, — Тэхён бурно рекламирует одинокому Чону своего нового приятеля, с которым познакомились при невероятных обстоятельствах. — И не только, — Ким многозначительно поигрывает бровями и смотрит хитрожопо в сторону Чонгука, тот запускает в него тряпку, которой до этого протирал бокалы. Спасибо, что не бокал.       — Точно нет! Я не буду знакомиться с теми, кого ты предлагаешь!       — Я же просто опробовал, для надёжности, мой дорогой друг! Я хорошо о тебе забочусь, так, что проверяю каждого, с кем хочу тебя познакомить — цени это!       Юнги тихо посмеивается и не перестаёт улыбаться, он действительно соскучился по их дурацким перепалкам и своим дурацким друзьям.       — Кстати, как вы познакомились с Тэхёном? — наконец спрашивает это Юнги у Хосока, докрашивая первый слой. Чонгук также заинтересованно смотрит в их сторону.       — Не удивлюсь, если ты его разнимал, когда он дрался с собаками, — вздохнул Чонгук, наливая всем по пиву.       — Не совсем, но собака там была, — задумчиво выдал Хосок, и две пары глаз устремились на него, в ожидании невероятного рассказа об очередных похождениях Ким Тэхёна.       — Я тогда шёл по улице, выгуливая собаку друга, как вдруг слышу странное копошение и приглушённые маты. Когда я подошёл ближе к парковке, то услышал крики из багажника и чуть не усрался. Он начал орать ещё громче, услышав мой голос, я запаниковал, но всё-таки мне удалось его оттуда достать.       — Как? — двое уже почти прилипли к нему, что аж Чонгук вышел из барной стойки и стоял рядом.       — Разбил окно машины и открыл багажник, — сказал Хоуп, как само собой разумеющееся. — Оттуда вышел Тэхён весь злой, но обкуренный до зелёных слоников, в одних трусах и почему-то леопардовой шубке.       Все ржали как ненормальные, катясь по полу.       — Но самое интересное! Его трусы были набиты травой! И собака кинулась на него, кусая за задницу, я думал, он откусит ему кое-что, — Юнги и Чонгук были просто в истерике. — А мой друг — полицейский, так что собака тоже.       — Блять, как ты вообще там оказался? — задыхаясь, еле выговорил Юнги, чуть не разливая лак по столу.       — Самое интересное, что я вообще не помню! Очнулся только в багажнике и чуть не усрался от страха, ведь я думал, что меня похоронили заживо! — тут же вспыхнул огнём Тэхён, эмоционально жестикулируя, расписывая свои чувства на тот момент во всех красках. — Но трава была отменной!       Все заливаются новым приступом смеха.