Ночь в тоскливом ноябре 105

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг и персонажи:
Максим Хельсер/Игорь Шереметьев
Рейтинг:
NC-17
Размер:
Миди, 52 страницы, 11 частей
Статус:
закончен
Метки: 1990-е годы Ангст Вымышленные существа Дарк Демоны Детектив Дневники (стилизация) Драма Исторические эпохи Любовь/Ненависть Магический реализм Мистика Насилие Невзаимные чувства Немертвые Нецензурная лексика Призраки Проклятия Психологический ужас Развитие отношений Ревность Семейные тайны Смерть второстепенных персонажей Советский Союз Триллер Ужасы Упоминания самоубийства Фантастика Фэнтези Яндэрэ Показать спойлеры

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
1991 год. Приехав к старой родственнице, Шереметьев увидел покойника в окне её дома, но через некоторое время тот бесследно исчез. Главному герою предстоит разобраться, что случилось на самом деле.
А тут ещё и одержимая любовь 23-х летнего парня, которая начинает переходить всяческие границы.

Посвящение:
Айту.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Игорь Шереметьев: https://d.radikal.ru/d21/1807/5b/750db69221c0.png
Максим Хельсер: https://b.radikal.ru/b01/1807/7d/98bc762b8c00.jpg

Гавриил Васильев: https://d.radikal.ru/d38/1808/87/99a5c631eabd.jpg

Часть 9

19 октября 2019, 02:39
Распахнув глаза, Шереметьев сразу ощутил, что случилось что-то страшное. И дело было не в жутком ночном кошмаре, терзавшем его сон. Нет, что-то действительно произошло. Игорь встал с тёплой постели и быстро прошёл в смежную комнату, где накануне вечером устроился Хельсер. Сердце сжалось от ужаса, стоило Шереметьеву увидеть пустую кровать. Подойдя к ней, он потрогал простынь, убеждаясь, что она холодная… Выходит, Максим покинул её достаточно давно, несколько часов назад. На крыльце послышались чьи-то шаги и Шереметьев, ощутив облегчение, бросился к двери, вот только в дом, к его огромному удивлению, вошёл не Хельсер, а Васильев. Голубые глаза парня горели недобрым огнём. Он напоминал маньяка, который только что совершил кровавую расправу. Едва заметно улыбнувшись, Гавриил заговорил хрипловатым и чуть взволнованным тоном: — Что, любовь моя, соскучился? — Как ты меня нашёл? — Чутьё. — А где Хельсер? — спросил Шереметьев, ощущая, что тревога становится всё сильнее. — Я видел, как он уехал. Наверное, испугался чего-то, — пожав плечами, спокойно ответил Васильев. — А ты, значит, с ним тут был? Хм… — Только не начинай… — потерев лицо, проворчал мужчина. Почему Максим уехал, ничего не сказав? Что его напугало? А не врёт ли Гаврила? В голове всплыло то жуткое видео, в котором он был мёртв и лежал в гробу. По спине пробежал холодок. А ведь ответов на свои вопросы он так и не нашёл… — Послушай, нам надо возвращаться в город, — убеждающе проговорил Васильев, глядя своими чистыми глазами в лицо мужчины. — Ты, главное, не волнуйся. На тебе лица нет. — Мне кажется, со мной происходит нечто… паранормальное. Другого слова я просто не подберу, — Игорь опустил плечи и рассеянно огляделся. Пыль, как много пыли… — Давай мы вернёмся в город и решим, что делать дальше. Какой смысл тебе оставаться здесь? Что ты сможешь выяснить? Мужчина хотел поспорить, но замер, понимая, что Васильев прав. Приезд сюда оказался лишь пустой тратой времени. История местной затворницы уже превратилась в полузабытую деревенскую легенду, которая никому не была интересна. Они вернулись в Москву. Оказавшись в квартире, Шереметьев сразу же позвонил Максиму. Тот поднял трубку и отстранённо сообщил, что «это всё не для него». — Я много думал в эту ночь и понял, что у нас ничего не получится. Вся эта мистика меня утомляет, я не готов жить во всём этом. Тебе стоит разобраться со своими мистическими проблемами, — сухо произнёс Хельсер и положил трубку. Сказать, что Шереметьеву было неприятно — не сказать ничего. Он ощутил отвращение к самому себе и долго стоял, глядя в одну точку. Он успел проникнуться доверием и теплотой к этому мужчине, а теперь нужно было вырывать его сердца. «Хорошо, что это произошло сейчас, а не через год», — попытался успокоить его внутренний голос. Дни сменяли друг друга, превращаясь в недели. Все мистические кошмары, которые терзали Игоря, исчезли. Казалось, жизнь полностью вернулась в обычное русло. Их отношения с Гаврилой стали более близкими, Шереметьев немного «оттаял». В конце концов, Васильев был единственным человеком, кто не усомнился в его здравом рассудке, когда началась вся та чертовщина. Он даже отыскал координаты какого-то могущественного экстрасенса, но поскольку все странности вмиг прекратились, Игорь не стал звонить этому чудо-человеку. В сентябре они с Васильевым поехали в Ялту. Тёплое море, жгучие лучи южного солнца, фрукты — всё это позволило Шереметьеву полностью расслабиться. Однажды он поймал себя на мысли, что уже не уверен, была ли на самом деле та жуткая запись с похорон, видел ли он Агриппину в старом доме… А ещё он не смог найти письмо от Елизаветы, словно его никогда и не было. Вечерами, бывало, мысли мужчины возвращались к Хельсеру. Он не понимал, почему так ошибся, почему почувствовал взаимное притяжение, позволил себе поверить, что между ними может быть что-то настоящее? Игорь не хотел признаваться самому себе, но он немного скучал по Максиму. Ведь всё могло бы быть иначе, если бы не эти галлюцинации (то, что это была мистика, мужчина уже не думал). Стоял конец октября, шёл сильный дождь, окна запотели. Шереметьев был погружён в рабочие документы. Сидя за столом, он внимательно всматривался в листы и иногда делал в них кое-какие пометки. Неожиданно уютную тишину вечера нарушил грохот в соседней комнате. Игорь отложил документы и пошёл на шум. Приоткрыв дверь, он увидел Гаврилу. Тот стоял на подоконнике, холодный ливень хлестал его по щекам, заливаясь в комнату, барабаня по карнизу. Коричневые шторы парусами вздымались к потолку, ветер свистел в старых оконных рамах. — Что ты делаешь? — нахмурился Шереметьев, проходя в спальню. Кожи лица коснулся холодный октябрьский воздух. Васильев ничего не ответил. Он смотрел вниз, словно собирался выпрыгнуть. Дождевая вода стекала по его обнажённым плечам и лопаткам. Игорь осторожно приблизился к парню, взял его за руку и дёрнул назад, заставляя свалиться на пол. Шереметьев ощутил, как Гаврила с силой тянет его на себя. Вскоре он лежал на паркете спиной, а парень нависал над ним. Ярко-голубые глаза напоминали ёлочные гирлянды и были наполнены каким-то… безумием? Игорь невольно поёжился. — Что ты творишь? — тихо спросил он. — Мне кажется, я придумал мелодию. Мне приснилась эта мелодия во сне. Хочешь послушать? — делая странные музы между словами, безэмоционально спросил Васильев, растягивая губы в неприятной улыбке. — Хочу, конечно. Но ты же мог вывалиться из окна… Капли волы падали на Игоря, впитываясь в шерстяную ткань вытянутого синего свитера. Иногда этот парень его пугал, и сейчас был именно такой случай. В нём было нечто ужасающее, но вместе с тем неуловимое, ощутимое лишь на уровне инстинктов. Гавриил порывисто встал с пола и прошёл в гостиную. Усевшись за пианино, он начал играть: быстро, стремительно, запрокинув голову и закрыв глаза, словно он точно знал каждую ноту. Шереметьев, проследовавший за ним, стоял в дверях и с замиранием сердца следил за Васильевым. Он не понимал, что происходило, и это только усиливало липкий страх. Музыка заполняла комнату, всю квартиру, и, казалось, весь дом. У Игоря закружилась голова. Ему начало казаться, что Гаврила, сидящий за фортепиано, взлетает в воздух и кружится в синем призрачном вихре, ни на секунду прекращая играть свою тревожную мелодию. И вот музыка стала затихать, в эту же секунду Игорь отчётливо ощутил позади себя чьё-то присутствие. Задержав дыхание, он резко обернулся, рвано выдыхая. У входной двери стояла жуткая гостья. Судя по всему, она была мертва. — Отдай мне… Отдай… — прошелестела она, протягивая руки к Шереметьеву. Это была невысокая женщина в старомодном платье из серого льна. На её плечах находилась чёрная шаль в мелкий сиреневый цветочек. Лицо и руки покрывали фиолетовые трупные пятна. Широко раскрыв рот, кошмарная незнакомка взлетела к потолку и истошно завопила. Игорь не мог рассмотреть её лицо, но было ясно, что женщина умерла достаточно молодой. В том, что она мертва, Шереметьев не сомневался. Его руки дрожали, свитер противно прилипал к телу, когда мужчина преграждал дверь в комнату комодом. Из коридора все ещё доносились ужасные вопли, а перед глазами так и стояло безобразное лицо покойницы. — Что происходит? — сонно спросил Васильев, сидя на полу и вопросительно взирая на Шереметьева. — Как я здесь оказался? — Ты хотел выйти из окна, а потом играл мелодию, которая тебе приснилась, — нервно отозвался мужчина, не сводя перепуганного взгляда с забаррикадированной двери. — Там… там какое-то существо. Не знаю, призрак или воскресший мертвец… Что за нахер? Сонливость тут же покинула Гавриила. Резко поднявшись, он рассеянно огляделся, а после развернул мужчину к себе и с потаённой нежностью посмотрел в его чудесные серые глаза. Игорь облизывал сухие губы, тяжело дыша, удлинённые русые волосы липли к его лбу. Красавец! Васильев коснулся ладонью его бороды и улыбнулся: — Ничего не бойся, это всего лишь мираж, утром всё забудется… — Как такое забудешь? Выходит, и те кошмары — правда. Я рано сбросил их со счетов! — выкрикнул Шереметьев, поражаясь спокойствию Васильева. — Нет-нет, всё это неправда. Пойми, это всего лишь больные фантазии. Утром ты ни о чём не вспомнишь, любовь моя, — утешал его Гавриил. Сжав ладонь мужчины в своей, Васильев уложил его на диван и сел рядом. Голубые глаза горели странным огнём. Шереметьеву показалось, что Гаврила читает его мысли, видит насквозь его душу. Это было очень неприятное ощущение, но он ничего не мог сказать против этого. На веки опустились сонные тени, погружая мужчину в глубокий сон. На следующее утро Шереметьев действительно не помнил об ужасах, которые творились в его квартире. Погода была хорошая: солнечно и прохладно. Игорь открыл окно и с жадностью втянул свежий воздух. На асфальте после вчерашнего дождя остались лужи, в их хрупкой «стеклянности» отражалось высокое голубое небо, по которому быстро плыли кудрявые барашки облаков. — Как спалось? — раздался позади него беспечный голос. Гаврила. А кто же ещё это мог быть? — Хорошо, спокойно. И погода отличная. — Может, прогуляемся? — Давай, но сначала завтрак, — слегка улыбнувшись, ответил Игорь и отвернулся от окна. Они долго бродили по городу, словно заново открывая для себя осеннюю столицу. Вдоль правого берега Москвы-реки раскинулся великолепный парк, который уже щедро озолотил октябрь. Нескучный сад влёк горожан и туристов со всех уголков Москвы. Стоило Игорю и Гаврилу войти на его территорию, как в воздухе что-то изменилось, возникло некое тревожное ожидание, которому не было рационального объяснения. Пахло дождём, сырым асфальтом и липовыми деревьями. Они просто шли рядом, вдыхая влажный воздух, но вдруг Васильев начал читать стихотворение: — Мрак. Один я. Тревожит мой слух тишина. Всё уснуло, да мне-то не спится. Я хотел бы уснуть, да уж очень темна Эта ночь, — и луна не сребрится. Думы всё неотвязно тревожат мой сон. Вспоминаю я прошлые ночи: Мрак неясный… По лесу разносится звон… Как сияют прекрасные очи!.. Дальше, дальше… Как холодно! Лёд на Неве, Открываются двери на стужу… Что такое проснулось в моей голове? Что за тайна всплывает наружу?.. Нет, не тайна: одна неугасшая страсть… Но страстям я не стану молиться! Пред другой на колени готов я упасть!.. Эх, уснул бы… да что-то не спится. — Кажется, Блок? — с улыбкой спросил Шереметьев, когда Васильев замолчал. — Да. Мой любимый поэт, — склонив голову набок, чересчур серьёзно ответил блондин. — Иногда мне кажется, что он писал только для меня, настолько точно он передаёт все мои чувства и мысли… Игорь хотел было ответить, что тоже уважает творчества этого поэта, как в него со всей дури врезался какой-то лопоухий подросток. — Эй, куда прёшь! — возмущённо заорал он, останавливаясь. — Это я у тебя хочу спросить, — сухо ответил Шереметьев, ощущая глухую боль в груди. — Слепой, блять! — ударив ладонь кулаком, подросток с ненавистью взирал на Игоря и явно был готов полезть в драку. — Ты что там сказал? — тихо спросил Васильев, подходя к незнакомцу. Тот не успел и рта раскрыть, как Гавриил, словно сорвавшись с цепи, пнул его коленом в живот и, когда тот с криком согнулся пополам, повалил его на землю, ударяя рожей об асфальт. — Ааай! Зубы… Больно, больно, пусти! — стонал пацан. — Сперва я вырежу тебе сердце, а потом кишки, и обмотаю их вокруг твоей шеи, — прошелестел Васильев, широко раздувая ноздри. В его руке уже блестело лезвие ножа. Голубые глаза были подёрнуты поволокой, вены на шее вздулись, лицо раскраснелось от ярости. — - Гавриил, оставь его! Забей, — Шереметьев поразился столь сильной вспышки агрессии, ощущая, что тот действительно готов убить хамовитого подростка. Схватив парня за плечи, он с трудом оторвал его от незнакомца и буквально уволок за собой вглубь Нескучного сада. — Ты бы мог его убить, а потом бы куковал на нарах, — Шереметьев отпустил Васильева только тогда, когда лицо того приобрело обычный цвет, а дыхание успокоилось. — Я за тебя хоть кого убью, — эта фраза могла бы звучать наивно и глупо, но только не из уст Гаврила, от которого исходила энергетика чего-то поломанного и умудрённого опытом. Игорь уже давно убедился, что в душе парень намного старше своих лет. — Ты решил, чем будешь заниматься? Какую науку теперь станешь познавать? — помолчав, спросил Шереметьев, желая поскорее сменить тему. — Пока нет. Меня останавливает то, что я знаю, что овладею всем довольно быстро, — Гаврила задумчиво посмотрел на нож и сунул его в карман своей тёмно-синей куртки. — Это скучно. Я хочу найти что-то недосягаемое. — Ядерная физика? Молекулярная химия? — Не так уж и сложно, — ухмыльнулся Васильев. Что ж, от парня, который к тринадцати годам прочитал всего Маркса и Ленина, это не звучало нелепо. Они стояли в каменной арке, над которой проходил старинный мост. Пахло сыростью и недавним дождём. Шереметьев ощутил, что начинает замерзать. В эти секунды Гавриил коснулся губами его и, убирая маленький жёлтый листок из его волос, прошептал: — Я, скорее, убью тебя, чем отдам кому-нибудь… Игорь смотрел в болезненно блестящие голубые глаза и знал, что тот говорит правду. И это было самое страшное. Но вот парень отстранился и как-то странно улыбнулся, словно провоцируя на что-то: — Мне нужно будет пропасть на пару дней… Съездить в пригород, решить кое-какие дела. Обещай мне одну вещь. — Какую? — пряча руки в карманы кожанки, хрипло спросил Игорь. — Обещай, что не полезешь во всю эту «мистическую чепуху», пока меня не будет? Я волнуюсь. Не хочу, чтобы ты без меня предпринимал какие-либо шаги. — Хм, ладно. Ты думаешь, всё это может вернуться? — мужчине казались странными подобные разговоры. Ведь его уже давно не беспокоили странные события и видения. — Нет, но мало ли. Я беспокоюсь, — абсолютно серьёзно ответил парень. — Да, без проблем, — испытав облегчение, ответил Шереметьев, и улыбнулся. Вечером снова зарядил дождь. Зевая в кулак, Игорь сидел перед телевизором и бездумно переключал каналы, стараясь найти хоть что-нибудь интересное. Криминал, криминал, ещё раз криминал… В каждой программе обсуждение гремящей Перестройки и её последствий. На одном канале крутили какой-то зарубежный боевик. Это показалось Шереметьеву хорошим вариантом скоротать вечер. «Нужно сделать кофе и бутеры», — подумал Игорь, глядя в экран. Под еду смотрится куда веселее. Но не успел мужчина дойти до кухни, как тишину квартиры нарушил телефонный звонок. — Алло? — приложив трубку к уху, глухо произнёс Шереметьев, глядя на осенний дождь за своим окном. Свет уличных фонарей напоминал светлячков, заблудившиеся в вечернем полумраке. — Ты должен вернуться, — раздался жёсткий женский голос. Игорю показалось, что это Зоя, но он не был в этом уверен до конца. — Что-что? Кто говорит? — гаркнул он. — Вернись в Солнечное. Ищи ответы там. Если останешься, то проживёшь меньше, чем рассчитываешь. Они уже в твоём доме. — Кто это? — хмуро спросил Игорь, но из трубки уже лились нервные гудки. Мужчина бросил её на рычаг. Если это баба Зоя, то можно было не удивляться — старуха, как он уже выяснил, двинулась умом. А если нет? Кому понадобится таким образом шутить? Да и кто из его знакомых, кроме Хельсера, знал, что он был в этой деревне? Игорь подошёл к окну. В стекле отразился его бледный двойник. Они были одним целым и на какое-то мгновение могло показаться, что в мире кроме них больше никого нет. Шереметьев пытался разглядеть двор и дом напротив, но пелена дождя этого не позволяла. Ударив ладонью по подоконнику, от повернулся к двери и в ужасе замер: с потолка коридора свисала чья-то страшная голова. Длинные сальные волосы тянулись к полу, губы растянулись в жуткой улыбке, «остекленевшие» глаза были пусты, на щеках виднелись трупные пятна. Фигура безобразной женщины начала растягиваться, тянуться к полу, Игорь успел разглядеть, что её тело было словно резинка, не имеющая пропорций человеческого тела. Напольный торшер замерцал и на несколько секунд погас. Когда свет снова появился, в коридоре уже никого не было, но вот что-то холодное коснулось его макушки. Забыв, как дышать, Игорь в ужасе повернулся и увидел свисающую жуткую голову прямо перед собой. От неё исходил запах гниющей плоти. Заорав, Шереметьев бросился прочь. Выбегая из дома, он успел схватить только лишь кожаную куртку, и через несколько мгновений уже стоял на улице под дождём. Задрав голову и сплёвывая дождевую воду, попадающую в рот, он увидел, как в окнах его квартиры гаснет свет.

***

13 октября, 1985 год. Сегодня выпал первый снег. Я проснулся, вырвался из духоты безумных сновидений, в которых я видел лишь то, что давно предначертано мне судьбой. Подойдя к окну, я долго смотрел на то, как белоснежные хлопья медленно падают на землю, будто по небу, на ледяной карете, разъезжала Снежная Королева, доставая из голубого хрустального сосуда снег, и разбрасывая его, словно конфетти. Потом я натянул поверх свитера джинсовую куртку (первое, что попалось под руку). Я не думал о погоде и о том, что могу замёрзнуть. Мне хотелось встать посреди двора, раскинуть руки, ловить губами холодный снег. Я так и сделал. Не знаю, видели ли меня прохожие. Я живу в достаточно уединённом месте, находящемся вдали от шумных проспектов и дорог. Было невероятно тихо. Я слышал, как украдкой переговариваются деревья, как кто-то невидимый ходит меж их столетних стволов, быть может, тоже пробует на вкус снег... Я не чувствовал холод. Мне было горячо. Когда я стоял в тихом дворике, в призрачной поволоке снегопада, мне вспомнились слова Гюго: "У будущего есть несколько имён. Для слабого человека имя будущего — невозможность. Для малодушного — неизвестность. Для глубокомысленного и доблестного — идеал". В этом и есть глупая и горькая правда жизни. Что есть жизнь? Это снежинка, летящая с неба. Чем ближе она к земле, тем больше желание вернуться на небеса. Но это уже невозможно.