Напарники

Уивер здоровается с дремлющим за мутным, в царапинах и разводах, стеклом консьержем. Тот тут же вскидывается, изображая отсутствующую бодрость. Роджерс озирается, окидывая взглядом выкрашенные в немаркий серый цвет стены без надписей, диски люминесцентных ламп, что противно жужжа мерцают на площадке у лифта. Уивер оценил бы обстановку подъезда, как «бедненько, но чисто», но Роджерсу, похоже, всё это кажется почти роскошью, что для их не самого благополучного района не удивительно. Пока лифт везёт их на шестой этаж, Роджерс украдкой разглядывает собственную физиономию в квадратике криво наклеенного зеркала, а Уивер делает вид, что не замечает. В личном деле Роджерса указано, что ему тридцать шесть лет (двести в уме), но ведёт себя его напарник, как вчерашний школьник, да и выглядит так же — даже отросшая тёмная щетина не может этого изменить. Уивера это немного забавляет. Двери лифта со скрипом разъезжаются в стороны, они ступают на площадку, и Уивер с трудом удерживается от того, чтобы не ухватиться за стену: бетонный пол уплывает из-под ног, а воздух в лёгких неожиданно заканчивается. Не хватало только завалиться прямо здесь: Роджерс сходу кинется спасать, а чего доброго и упечёт обратно в больницу. Этого никак нельзя допустить, особенно теперь, когда Уивер имел глупость вступить в открытое противостояние с Белфри. Слишком уязвимая позиция: в любой момент в капельнице может оказаться не то лекарство… и ставший неугодным детектив проведёт ближайшие десять лет в коме. Он ловит воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба, и после нескольких вдохов до него доходит, что выпитый виски даёт ему право по крайней мере на нетвёрдую походку. Вопреки опасениям ему удаётся пройти оставшиеся пару метров до двери по прямой, не споткнувшись и не полетев носом в пол. С замком он возится дольше, чем необходимо, проверяя не приходили в квартиру в его отсутствие. Тридцать лет работы в полиции (какие из них были всего лишь иллюзией, а какие он прожил сам, понять Уивер пока не в состоянии), превратили его в параноика: Уивер не выходил из квартиры, не оставив меток — ничего особенного, клочок чёрной бумаги между дверью и косяком, тонкая проволочка в петлях. И то, и другое оказывается на месте. Это радует, и Уивер распахивает дверь перед Роджерсом, переминающимся с ноги на ногу у него за спиной. — Проходи, детектив. Роджерс кивает. Так серьёзно. Эта серьёзность обычно предваряет какую-нибудь несмешную шутку, которых Уивер успел наслушаться за те недели, что они проработали в паре. Вот и сейчас Роджерс вступает в тёмную квартиру и произносит немного скованно: — Так вот куда пропадали все твои предыдущие напарники? Уивер нащупывает выключатель, и после короткого щелчка комнату заливает тусклым светом. — Никогда не верь обиженным женщинам. Ты плохо выбираешь себе информаторов. — Чем ты обидел Ронни? — и в голосе и во взгляде Роджерса неприкрытая рыцарственность. Подлинная, такое ни одно проклятие не подделает, оно ведь может изменить лишь обстоятельства - не самого человека. Что ж, значит, эти грёбанные наивность и благородство всегда были в натуре пирата, а Румпель не замечал? Хотя, нет, черт, этот Джонс только похож на того Джонса, что он знал, но они не одинаковы, и истории у них разные, нельзя поддаваться внешнему сходству. От этих мыслей раскалывается голова — тяжело выходить за отведённые проклятием пределы, тяжело осознавать себя больше чем Уивером, а своего собеседника больше чем Роджерсом — проклятие ослабло, но ещё не утратило своей власти. «Или я просто схожу с ума», — думает Уивер, но вслух говорит другое: — Неправильный вопрос. Тебе бы стоило спросить меня, откуда мне известно, что твои сведения именно от неё. И подумать о том, что если я в курсе ваших утренних сборищ и военных советов, то о них может прознать и кое-кто другой… И закончится это неприятностями для всех вас, — несмотря на назидательный смысл тирады, Уивер говорит достаточно невнятно: одновременно справляться с равновесием, хаосом мыслей и разговором труднее, чем он мог ожидать. Он шарит по карманам куртки в поисках пузырька с антибиотиком… Он же помнит… — Не это ищешь? — Роджерс ухмыляется во весь рот и протягивает ему тубус с лекарством. — Где нашёл? Уивер упирается спиной в стену, и дополнительная опора позволяет ему чувствовать себя уверенней. — У Тилли в кармане. — Глупая девчонка, — ворчит Уивер себе под нос, хотя Тилли, разумеется, вовсе не глупа. Вряд ли она хотела словить глюки от пенициллина, скорее сбагрить втридорога лекарство, что не продаётся без рецепта. Уивер глотает таблетку, не запивая, и морщится от приторного привкуса и того, как пилюля царапает сухое горло. Роджерс стоит, вперив в него тревожный взгляд. — Располагайся, — выдыхает Уивер, обводя помещение широким жестом. — Чувствуй себя как дома. Вешалка у тебя за спиной, пульт от телевизора был на столике, кровать одна, извини. Уивер разворачивается к напарнику спиной и направляется в сторону ванной. — Тебе помочь? — в голосе Роджерса слышится искреннее беспокойство. — Обойдусь, — цедит Уивер и, не оборачиваясь, замечает: — Кстати, о напарниках. Двое из них ушли на повышение и теперь трудятся в Центральном управлении. — И что же ты сам?.. — Предположим, мне нравится оперативная работа. А бумажной, — Уивер корчит презрительную гримасу, увидеть которую Роджерс не может, — мне и на нынешней должности хватает.

***

Дверь ванной глухо хлопает, точно ставит точку в разговоре, и Роджерс остаётся один в комнате. Послушно снимает куртку, аккуратно устраивает её на пустых плечиках, висящих на стойке при входе и оглядывает помещение. Первым в глаза бросается царящий здесь бардак, а уже потом неброская роскошь качественных вещей, самому Роджерсу недоступных. Ничего особенного, но цепкий взгляд полицейского, составившего не одну сотню протоколов, позволяет заметить, что журнальный столик, на котором грязная посуда соседствует со старыми газетами и скомканным кухонным полотенцем, не из дсп, а из настоящего дерева, и кожа, которой обито просиженное кресло, тоже натуральная… Да и планировка непривычная, сам Роджерс живёт в типовой студии, и не очень понимает, какой толк отдавать лишние пару сотен в месяц за то, чтобы кухне была выделена отдельная комната. В ванной шумит вода, и Роджерс ощущает укол беспокойства. Уивер, зараза, чуть ли не по стенке шёл, в больнице ему не лежалось, да ещё и напился в первый же день. Упрямый, невыносимый, высокомерный ублюдок. Роджерс вздыхает: если бы не эта случайная встреча, мог бы уже лежать в собственной постели, есть пиццу из коробки и засыпать под мерное бормотание телевизора. Но его дёрнуло «спасать» этого подонка, который даже простым спасибо его не удостоил. Роджерс опускается на диван — больше некуда, это единственная свободная поверхность, откидывается на спинку, прикрывает глаза и следует совету своего напарника почувствовать себя как дома. И это, мать его, никакая не общая фраза и не преувеличение, он действительно именно так себя и чувствует. Пусть планировка другая, мебель подороже, стены не в тот цвет покрашены, но запах одиночества ничем не перебить. Дом, в который приходят только заночевать, дом, где не ждут гостей, дом, где всё функционально, но неуютно. Роджерсу это слишком знакомо. Просто Уивер всегда был (или только казался?) другим — самодовольным, благополучным, удачливым. Роджерсу и в голову не приходило, что его напарник, так же как и он, засыпает и просыпается в одиночестве… Роджерс привычным жестом протягивает руку и нащупывает спрятавшийся на краю столика пульт телевизора. Чёрт! И впрямь — как дома, да и диван, судя по расположению столика давно не раздвигался. Роджерс моргает, чтобы избавиться от наваждения, и почти радуется доносящемуся из ванной плеску, — всё-таки хорошо, что сегодня он будет ночевать здесь, а не у себя. Не один. Может быть, всё дело в усталости. Много навалилось всего: внезапное повышение, эта безумная девчонка Тилли, появившиеся вдруг, спустя восемь лет после закрытия дела новые улики по делу Элоизы Гардинер, бесконечное заполнение формуляров, оказавшееся особенно тягостным в дни отсутствия Уивера на службе, Белфри… Конечно, Роджерсу надо было отдохнуть, но остановить крутившиеся в голове мысли он был не в силах. Так что — потратив остаток вечера на помощь другу — Роджерс в какой-то степени помог и себе. А в том, что Уивер ему друг — несмотря на всё его высокомерное молчание и нравоучительный тон — Роджерс не сомневался. Уивер прикрыл напарника от Белфри, выгораживает эту дурочку Тилли, и терпит его, Роджерса, промахи, каждый раз разруливая десятки мелких проблем, а ведь мог бы попросту следовать правилам и написать на Роджерса должностную записку, положившую бы конец карьере свежеиспечённого детектива. Роджерс улыбается собственным мыслям (потому что жизнь-падла не баловала его на людей, которых он мог бы назвать друзьями) и встаёт с дивана — его бы нужно раздвинуть. Первым делом он собирает со столика грязную посуду и относит в раковину на кухне, собирает газеты и складывает их аккуратной стопкой на краю столика. Чистую одежду он вешает на спинку стула, грязную собирает в пакет. Стол приходится отодвинуть в угол, а выдвинув из-под дивана ящик Роджерс обнаруживает там бельё. О том, насколько оно свежее, он не задумывается, в общем-то не брезглив, иначе что бы делал на этой работе. Постель разобрана, шум воды в ванной затих, а Роджерс, напевая себе под нос «Вернись домой», стирает мокрой губкой налёт пыли с пластиковой панели телевизора, тяжёлого комода и малочисленных книжных полок. — Господи, — слышит Роджерс у себя за спиной недовольное бормотание, — ты вообще хотя бы слышал когда-нибудь о полированном дереве? Или твой кругозор закончился на крашенных стеллажах из Икеи? Уивер стоит посреди комнаты в винного цвета махровом халате, надетом поверх неизменной белой футболки (с пяток таких же Роджерс десять минут назад сложил в пакет для стирки) в тёмных пятнах влаги. Мокрые завитки волос обрамляют насмешливое лицо, и Роджерс невольно опускает глаза и упирается взглядом в торчащие из-под халата голые ноги напарника. — Ну, мне тут предстоит ночевать, так что уж извини, что потревожил твою ненаглядную пыль, — отшучивается Роджерс неловко. — Не хочется заработать астму… — Ах, вот в чём дело, — восклицает Уивер с притворным сочувствием. — К своим прочим достоинствам ты ещё и зануда! Ладно, золушка, — улыбается Уивер своей кривой гаденькой улыбочкой, от которой у Роджерса отчего-то пересыхает в горле, — принесу тебе щёточку для пыли и передник, где-то были. Уивер уходит в кухню, несколько минут гремит ящиками и хлопает дверцами шкафчиков и наконец возвращается с двумя стаканами и бутылкой виски подмышкой, ставит стаканы на столик, и отправляется к холодильнику за формочкой для льда… — Извини, рома не держу, — бросает Уивер странную фразу и опускается в кресло. — Ну, — произносит он нетерпеливо, — садись. Нет сил больше смотреть на твою трезвую физиономию. — Я не, — мямлит Роджерс, сжимая в ладони пыльную губку. — Да брось ты её уже, — Уивер хмурится, и морщинки на его переносице складываются в треугольник. — Брось, — повторяет Уивер раздражённо, и Роджерс разжимает пальцы, позволяя губке упасть на пол. — Садись и только не говори, что не пьёшь… — Почему же… — Роджерс осторожно присаживается на край разобранной постели, — Пью. Но я бы предпочёл пиво. — Ты себя недооцениваешь, — ухмыляется Универ, разливая по стаканам янтарную жидкость. — И вообще, — продолжает он заговорщицким тоном, — как можно предпочитать что-то другое, когда у нас есть «блек лейбл»? Роджерс не находит что возразить, и напарники, переглянувшись, залпом опрокидывают в себя жгучую жидкость. — Ещё? — Уивер вопросительно смотрит на напарника и не дожидаясь ответа наливает по второй. — Так гораздо лучше, правда? — замечает детектив и откидывается в кресло со стаканом в руке. Забытые кубики льда в силиконовой форме подтаивают на столе. Уивер вертит в руке стакан и то мимолётно хмурится, то улыбается своим мыслям. Роджерсу нравится наблюдать за этой сменой настроений, так же как нравится приятная расслабленность, растекающаяся по телу вместе с алкоголем. Роджерс тянется за своим стаканом и делает ещё один глоток: — Да, так гораздо лучше, — соглашается он.