Напарники

Сквозь сон Роджерс чувствует холод и чужое прикосновение — чья-то рука ложится на его голый бок и собственническим жестом притягивает к себе. Вздрогнув, Роджерс распахивает глаза и понимает, что ему не пригрезилось: его напарник Уивер спит рядом лицом в подушку, как ни в чём не бывало обвивая Роджерса свободной рукой. Простыня сбилась в ком и валяется в ногах, а лампу они так и не погасили: комнату тускло освещал торшер в бумажном абажуре. Роджерс сглатывает скопившуюся во рту кислую слюну и отодвигается, освобождаясь от объятья. В голове ещё бродит алкоголь, и мужчине кажется, что комната раскачивается вместе с диваном. «Хорошо, что у меня нет морской болезни», — хрипло бормочет он себе под нос и трёт рукой лицо, пытаясь вспомнить вчерашний вечер. В голове возникают лишь обрывочные картинки… …Вот они пьют с Уивером на брудершафт за примирение, и Роджерс тычется губами куда-то в ухо напарника… …Вот Уивер, путаясь в окончаниях, излагает историю своего знакомства с Тилли, а вот уже осторожно оглаживает кончиками пальцев освобождённую от протеза культю однорукого детектива. Роджерс смущается — на людях он не появляется без протеза, и видеть обрубок его кисти вот таким — обнажённым доводилось разве что лечащему врачу да случайным любовницам. Но ни одной из перебывавших в его постели женщин не приходило в голову рассматривать его увечье так пристально, всё больше отводили глаза и делали вид, что всё в порядке. «А как насчёт фантомных болей?» — интересуется Уивер, и Роджерс сердито вырывает руку — «Нет никаких фантомных болей», и неожиданно даже для самого себя рассказывает о той автокатастрофе, в которой потерял не только руку, но и брата. «И поэтому ты переехал в Сиэтл и поступил на службу в полицию», — подытоживает Уивер. ...Роджерс чувствует необходимость ещё выпить, они добавляются виски прямо из горлышка, после чего Роджерс набирается храбрости и в свою очередь спрашивает напарника о происхождении жёлтого косого шрама на правой лодыжке.  — Не помню, откуда он взялся, — отпирается Уивер, и разговор переходит на Педигри и Элоизу Гардинер. Они оба горячатся, Роджерс чертит ногтем на простыне руну, что так и не спасла этого отмороженного Педигри от смерти, и с невесть откуда появившимся ехидством вопрошает, в чём всё же состоит работа детектива — в том, чтобы старушек через дорогу переводить или всё-таки в том, чтобы находить связь между разрозненными на первый взгляд фактами? Уивер сидит на постели сложив ноги по-турецки, машет перед носом у Роджерса растопыренной пятернёй и тычет ему пальцем в кадык: — Кем ты себя вообразил? Шерлоком? Так и будешь браться только за дела, которые тебе интересны, а мне текучку разгребать? Может, ещё на скрипочке сыграешь?! А потом Уивера тошнит. Роджерс уже почти успевает уснуть, когда его напарник возвращается из уборной — угрюмый, тихий и благоухающий запахами зубной пасты и антиперсперанта. Он ложится с краю, натягивает на себя покрывало чуть ли не до ушей и говорит вполголоса: — Роджерс, спишь? — Что? — переспрашивает Роджерс. — Ничего. Спокойной ночи. …кажется, всё. И, кажется, в этот нелепый вечер, он не сказал и не сделал ничего такого, что могло бы его скомпрометировать или как-то навредить людям, что ему доверяют. Роджерс садится на постели, и «качка» заметно уменьшается. Уивер сопит себе в подушку, и Роджерс со ставшей уже привычной заботой накрывает напарника служащей покрывалом простынёй: в комнате прохладно, и Роджерс ощущает минутное сожаление по поводу того, что одеял Уивер не держит. Роджерс идёт в уборную — отлить, попить воды прямо из-под крана, сунуть в стиральную машинку футболку — со стиркой своих вещей Уивер пусть разбирается сам, а вот у Роджерса нет желания весь следующий день ходить во вчерашнем пропотевшем белье. Роджерс с любопытством разглядывает полочки над раковиной: ничего особенного — тюбик с зубной пастой, крем для бритья, бритва с присохшими к ней волосками, расчёска, ножницы, шариковый дезодорант и тубусы с пилюлями: вчерашний антибиотик, что-то витаминное, снотворное. Роджерс берёт тубус в руки, чтобы прочесть надпись, и внезапно испытывает острое желание выпить — нет, не полную упаковку таблеток, а ещё виски, или пива, не важно — главное продлить уходящее ощущение зыбкой нечёткости мира. Роджерс ставит таблетки на место, улыбается собственному отражению, выключает свет и возвращается в комнату к спящему Уиверу. За время его отсутствия тот успел перевернуться на спину и лежит носом к верху, укутанный в простыню, точно в кокон. Роджерс и сам ёжится от холода, но вместо того, чтобы нырнуть под выделенное ему на ночь индивидуальное покрывало и провалиться в сон на оставшиеся до утра несколько часов, пользуется моментом разглядеть своего напарника как следует. Он не спрашивает себя, зачем это ему надо, просто пристально вглядывается в профиль, шрамик над губой, щеку, на которой всё ещё виден рубец от подушки. Роджерс хочет запомнить детектива Блейза Уивера [1] таким — беззащитным, спящим, лишённым привычных язвительности и самодовольства. Едва слышно шевеля губами Роджерс произносит: «Блейз», — и чувствует себя словно совершает преступление. Хотя — после того, как они пили на брудершафт, звать друг друга по должностям и фамилиям даже глупо. — Блейз, — повторяет Роджерс чуть громче, и веки Уивера, дрогнув, приоткрываются. — Ну, что, малыш Джоли, так и будешь на меня смотреть или что-нибудь сделаешь? — голос Уивера вовсе не звучит сонно. Роджерс моргает и прячет культю под край простыни, а Уивер ерзает, поудобнее устраиваясь на подушках. — Думаешь, твоё грохотание в ванной меня не разбудило? — спрашивает Уивер с привычной насмешливостью. — До чего же ты наивный для детектива, Джоли.[2] — Я… — Роджерс набрасывает другой конец простыни себе на плечи, — не люблю, когда меня так называют. — Девчоночье имя? — переспрашивает Уивер ухмыляясь. — А мне моё даже чем-то нравится, у того, кто мне его дал, было хорошее чувство юмора, полагаю. Роджерс не в настроении решать сейчас все эти ребусы. Ощущение уюта вмиг улетучивается, и он, как почти всегда под взглядом напарника, чувствует себя не в своей тарелке. — Что тебе от меня надо? — говорит он, может быть, слишком резко. — Лучше скажи, что тебе надо от меня, — парирует Уивер и добавляет почти задумчиво: — Я-то это понимаю, но вот понимаешь ли ты… Роджерсу хочется вмазать Уиверу как следует, но тот не замечает состояния напарника и продолжает во всё той же задумчивой манере: — С первого дня ты стараешься произвести на меня впечатление, то со всей очевидностью подражаешь мне, то грубо огрызаешься на мои просьбы, но тут же оплачиваешь мне выпивку и приносишь в перерыве кофе, о котором я даже не просил. Потом ты сидишь в палате реанимации и ждёшь, когда я отойду от наркоза… — Уивер широко улыбается, обнажая неровные зубы. — Ладно, всё это можно было бы списать на дружеские чувства и твой дурной характер… Но я не знаю, какие дружеские чувства могут объяснить то, что ты тут одеяло мне подтыкаешь и любуешься тем, как я сплю. — Ты хочешь сказать?.. — Роджерс грозно нависает над своим совершенно расслабленным напарником. — А что, разве не так…? — Уивер устало вздыхает. — Да если бы всё это неделю назад произошло, я бы с тобой бы так не разговаривал, а давно бы перешёл к делу. И ты бы остался доволен, — Уивер закрывает лицо ладонью и молчит, пока Роджерс не решается его окликнуть. — Эй, а что… собственно изменилось за неделю? — Да ничего, — цедит Уивер глухо. — Я нравлюсь тебе, мне нравится секс, мы могли бы поладить. Это не изменилось. Только пока я лежал в больнице, я вспомнил кое-что. И это — многое меняет. — И что именно ты вспомнил? — продолжает допытываться Роджерс. — Я пока не могу тебе сказать, — Уивер, помедлив, отнимает руку от лица и устремляет взор в потолок. — Ты всё равно не поверишь. А когда узнаешь о чём речь — тебе не понравится. Роджерсу хочется встряхнуть Уивера за плечи. А потом — залепить пощёчину. А потом — поцеловать в алый след от удара. Последнее желание удивляет даже его самого. Не от того, что Роджерс так уж гетеросексуален — до потери руки у него был какой-никакой опыт с мужчинами. Из чистого любопытства и без каких-либо нежных чувств. Может быть, именно по этой причине Роджерс и не смог разгадать в собственном отношении к напарнику влюблённость. А наблюдательный подонок сложил два и два и сделал выводы. — Ну хрен с тобой, — говорит Роджерс с внезапной решительностью. — Не хочешь, не рассказывай, — он запускает руку в седые волосы напарника, пропускает пряди между пальцами, склоняется ниже, так что Уивер должен ощущать его дыхание на своих губах. — Ты пожалеешь об этом потом, — хрипло шепчет Уивер. — Да и я тоже. — Плевать, — выдыхает Роджерс столь же тихо. — Если всё так и закончится ничем, мы пожалеем об этом гораздо раньше. Их губы соединяются только на мгновение, и секунду спустя Уивер уже рычит ему в рот: «Ну, малыш Джоли, ты пожалеешь об этом», и уперевшись обеими руками в плечи напарника, сталкивает его с себя только для того, чтобы придавить его к постели своим весом: «Пожалеешь», — повторяет Уивер, но Роджерс уже не вникает в смысл слов, ему хочется лишь одного: чтобы то, что началось, не кончалось ещё долго. _________________ [1]Блейз Уивер. - в каноне сериала в проклятой реальности Сиэтла имя детектива Уивера пока не упоминалась, но сама фамилия Уивер "говорящая" и в переводе обозначает "ткач". В этой работе я даю ему имя Блейз, оно тоже говорящее, от латыни "хромой, хромец". [2] Джоли. - В сериале офицера Роджерса так же оставили без имени, здесь же его именуют Джоли Роджерс, что в переводе обозначает "весёлый Роджер", название пиратского корабля и так же намекает на его истинную, сокрытую под проклятой личность.