Слепые живут на ощупь

*** Он приходит в квартиру Стефано с твердым намерением разобраться с делом и уйти. Доказать — пусть только и самому себе — независимость от этого собачьего ощущения, когда тебя слушают по-настоящему, без снисходительности или жалости; не пытаются намекать, что гибель жены и дочери повредила его рассудок. Приятно, да. Тепло где-то за грудиной. Спокойно — но не более. Без похмелья и неловкости в глаза бросаются мелочи. Стикеры с заметками. Много разрозненных листов — что-то вроде раскадровок, понимает Себастьян, мельком заглянув. Порядок — вещи явно систематизированы — и вместе с этим хаос, словно тот привык, что вдохновение застает врасплох. Почему-то отдает одиночеством. На кухне он без приглашения опускается на один из стульев с невысокой спинкой, заранее выкладывает блокнот для заметок на стол. Стефано открывает шкафчик, поворачивает, чтобы лучше было видно — и Себастьян видит бутыль вина. Явно дорогого, хорошего. Приглядевшись, можно различить надпись «Rosso Riserva» — Может, сегодня лучше кофе? Вот он, шанс — доказать себе, что ничего не изменилось. Привык ведь пить в одиночестве; смысл в другом. Только проблема уже в том, что Себастьян отчетливо ощущает — не слишком хочется выпить. Дело наверняка во внутреннем знании: ему будет спокойно и без алкоголя. Резон теряется. Попытка доказать приведет к противоположному результату. — Кофе так кофе. В глазах Стефано, кажется, мелькает что-то благодарное. Впервые Себастьян видит его настолько человечным: усталым невозможно; наверняка, если бы не его присутствие, в ближайшие часы лег бы спать. Но об этом уже лучше не думать; вряд ли он хочет знать об уступках, на которые тот идет ради него. — Что можешь рассказать о Рэйчел? Обычно, словно вовсе и не допрос. Еще одна очередная встреча в баре. — Довольно мало, на самом деле. Спина у Стефано доверительно ссутуленная, расслабленная. Под тонкой — дорогой наверняка — тканью рубашки можно разглядеть выступающие лопатки. — Мы практически не общались между съемками. Рука вздрагивает, то ли от усталости, то ли от напряжения. В воздух взмывает резкий, сладковато-пряный запах. Корица, что ли? Стефано выдыхает, опустив голову, словно считает про себя. Поворачивается — чтобы видеть его лицо? — и дотрагивается до тыльной стороны ладони. До перчаток, понимает Себастьян внезапно, и внутри тянет. От этой мысли; этого совершенно незаслуженного доверия. Взгляд словно сплавляется с неспешными движениями пальцев, медленными, чувственными. Стефано стягивает перчатку за кончики пальцев — и почему-то это совсем не кажется женственным. Изящным, да. Вяжущим. Но ни единым намеком не женственным. Кожа обнажается медленно, почему-то невозможно отвести глаз. Словно представление, приватный танец; только интимнее, несравнимо, во много раз. Не только физически — внутри тяжелеет не столько от вида светлого запястья, сколько от знания, что несет в себе эта нагая кожа. Словно вгоняют тонкие иглы в спинной мозг — и Себастьян, сам того не замечая, выпрямляется. Чувствует на лице взгляд — внимательный, голодный; кажется, еще чуть-чуть, и начнет оставлять ожоги. Наверное, ладонями Стефано чувствуют то же самое. За запястьем следует ладонь, выразительные костяшки. Аккуратные пальцы, перекрученные шрамами. Слюна становится вязкой. Себастьян даже не вспоминает о своих догадках — слишком увлечен разглядыванием, пропал, затянут с головой. Отметины в основном короткие, словно осколочные, разрозненные. Яркие даже на светлой — из-за постоянных перчаток поверх, видимо — коже. На один только взгляд невозможно утверждать, но Себастьян уверен, что шрамы эти не гладкие, ровные. Разные — выпуклые, рваные, бугристые. Словно толком необработанные или слишком поздно зашитые. Непривычному человеку наверняка покажутся отталкивающими. Себастьян запоздало себя одергивает; поднимает взгляд — и напарывается на чужой, скальпельно-острый. Сорвавшийся. Будто безмолвно спрашивающий: «отвратительно, правда?». И в воображаемом тоне чудится что-то отчаянно-нападающее. — Как модель она была слишком скованной и нечуткой, — он разворачивается обратно. — Сложно было работать. Себастьян, опомнившись, фиксирует это в блокноте. На Рэйчел мысли перескакивают с трудом и явной неохотой. Он опрашивает больше для проформы, свободно, позволяя Стефано самому выбирать, о чем рассказывать. Об алиби в этот раз узнать нормально не выходит — криминалисты толком-то и определить не смогли точное время смерти, разброс слишком широк. — До шести проявлял фото, один, подтвердить некому, — он ставит перед Себастьяном чашку, и тот машинально опускает взгляд. Обжигает неловкостью. Не от шрамов, обнаженной кожи; все от того, что ему позволено это видеть. — А потом с тобой в баре. Он плавно опускается напротив; перетягивающие взгляд пальцы словно бы рассеянно обводят ручку чашки. Себастьяну кажется, что тот нарочно его провоцирует — постоянно касаясь вещей, постукивая ногтями, держа ладони на виду. Не получается не смотреть, даже сосредоточившись — просто рефлекторно. — Ты ведь хочешь спросить не о Рэйчел? — Стефано выразительно обхватывает ладонью чашку; под движениями мышц осколки шрамов словно играют. Себастьян под столом щиплет себя за запястье, заставляя снова — в который раз уже — поднять взгляд. Отвечать на этот вопрос трудно. Почти так же неловко, как наблюдать за неспешным и выразительным обнажением ладоней. Стефано предлагает прикоснуться к глубоко личному, изувеченному давно, но кровоточащему до сих пор. Такому, что агонизирует внутри у самого Себастьяна. Словно поворачивается доверительно. Давай, опусти ладони в мою грудную клетку, прижми пальцы к развороченному плотнее, чтобы стало больно, но потом — хорошо. — Если, — он медлит, не уверенный до конца. Насколько было бы проще не хотеть ничего похожего, — только ты сам того хочешь. Усмешка у Стефано неуловимо отдает хищным — словно он сам загоняет себя в угол. Плавно ведет ладонью по столу, нет больше никаких отговорок — он знает, что Себастьян приворожен. Стефано замирает, вытянув руку к нему, словно позволяет рассмотреть; подталкивает прикоснуться. Провести по неровному рубцу у самых костяшек, дотронуться до перекрученных вен, чувствуя шершавую кожу и доверие. Себастьян жмурится, прогоняя образы. — Как ты получил эти шрамы? Стефано улыбается поощряюще; формальность соблюдена, он сделал все правильно. Только ощущение, будто пробирается среди растяжек, так и не пропадает. — Помнишь, я говорил, — он поворачивает ладонь, словно проверяет внимание. Себастьян с усилием бросает только мимолетный взгляд, — что перестал быть военным фотографом после одного инцидента. — В первый вечер. Себастьян опирается на спинку стула. Жаль, сигареты остались в кармане плаща. — Шедший впереди меня солдат наступил на снаряд. Стефано вторит его жесту. Только руки оставляет на виду. Чертов провокатор. — Ему раздробило ногу до бедра, — мягко, почти напевая продолжает он. — Разорвало легкие и сердце. Себастьян не пытается торопить, поддержать — любое слово сейчас кажется ударом по раскрытому нутру. — А осколки снаряда полетели в меня. Словно забывшись, проводит подушечками по самому крупному, наверняка рельефному рубцу. И в голову неожиданно приходит мысль: может быть, он прячет руки не только от чужого внимания, но и от себя? Заковывает зудящее желание дотронуться в кожу перчаток. Ограничивает прикосновения на технике. Стефано поднимает глаза, проверяя, сосредоточен ли Себастьян на нем, его истории. При таком освещении и угле тени от ресниц длинные, глубокие. Словно кружево по щеке. Себастьян замирает, удивленный такой простой и выразительной отгадкой. Он вопросительно касается взглядом исчерченных рук: — Не только, — Стефано ухмыляется непроизнесенному, и это больше похоже на гримасу боли. Рука дергается то ли к шее, то ли к лицу, отчетливо тревожно и непроизвольно. Но останавливается в последний момент с явным усилием. Себастьяну представляется, что под этими длинными рукавами и плотной тканью шрамов не меньше, чем у него самого. Рваные, четкие — ему довелось видеть последствия осколочных ранений; он представляет, как это выглядит. — Я не жалею о случившемся, — тон становится резким, игольчатым. — Мне удалось сделать фото. В тот самый, последний момент. То хищное и больное, что раньше только угадывалось в голосе, расцветает ярко и полно. — Я сохранил в кадре его смерть. У Себастьяна внутри тяжело и гулко. Слишком легко представить, как рука машинально, в доведенном до автоматизма жесте вскидывает камеру, когда все инстинкты парализует. Защитный механизм вцепляющейся в жизнь психики. И как из-под чужих ног — так близко — взвивается земля и осколки, и кровь вперемешку с изорванным мясом. Он сам, того не желая, видит Стефано, покрытого каменисто-грязной крошкой и сочащимися разрезами, застрявшими осколками и ошметками плоти. Себастьян видел, как умирают люди, его коллеги; те, кого он клялся защищать под присягой. Он может понять. — Камеру не разнесло взрывной волной? Стефано качал головой. Даже в жестах проявляется что-то рваное. — Повредило серьезно. Но фото удалось спасти. — Могу спорить, ты даже в госпитале с ней не расставался ни на минуту, — замечает Себастьян в неловкой иронии. Стефано издает короткий, хриплый смешок, запрокинув голову. — Конфликт был в самом разгаре, — он, видимо, уловив в своем голосе эту скоблящую хрипотцу, поднимает чашку с наверняка уже остывшим кофе. — Меня наскоро перемотали и отправили по этапам сортировки. Пока попросту не осталось никакой нужды в помощи. Себастьяну требуется время, чтобы осознать полноценно — никакого госпиталя. Бесконечные перевозки и вовремя не смененные повязки, которые потом приходилось отмачивать или вовсе сдирать; дикая боль — лекарства нужнее другим, их никогда не хватает. Ничего постоянного, кроме камеры. — Это фото, — голос Стефано стихает почти до шепота, — дало понять, что действительно важно. Что на самом деле стоит кадров. И шрамы, — он снова тянется к лицу, на этот раз все-таки дотрагивается до наполовину закрытой скулы, — небольшая цена за этот дар. И Себастьян, сделав глоток едва теплого кофе, выражает то пепельное, что чувствует: — Я… наверное, понимаю. Кажется, будто у Стефано светлеет сама радужка. Словно раньше ему не говорили таких простых слов. Он тянется вперед — недалеко, столик узкий — и замирает, дотронувшись чувствительного сгиба локтя, синеватых вен. Будто закрепляет окончательно. Неуютно думать, что с перчатками он мог не касаться людей вот так, кожа к коже, месяцами. — Я знал, — говорит тот вязко, почти захлебываясь; как же резок акцент. Пальцы соскальзывают, оставляя после себя угасающее тепло, и Себастьян предпочитает закрыть глаза на все эти странности, которых сегодня — сейчас — чересчур. В уголках рта беспричинно появляется что-то жесткое. — Тебе меня не жаль? Резко и требовательно, лезвием у шеи. Вопрос, над ответом на который лучше не раздумывать, и Себастьян признается сразу, на выдохе: — Нет. Чувство ушло вместе с годами работы в полиции; внутри закостенело, затянулось слишком плотной коркой. Да и как можно сознательно жалеть себя — свое отражение в другом человеке. Стефано плевать на причину, у него в голове наверняка своя картинка; хищные линии вокруг глаз смягчаются. И он улыбается неожиданно печально, благодарно — словно позволяет прикоснуться к отзвуку того Стефано, что существовал до войны. — Спасибо. Себастьян неловко дергает плечами, укрываясь за кофе, запахом корицы и черт знает чего еще. — Я бы хотел, чтобы ты посмотрел мои снимки. Те, что действительно важны, — он упирается локтями в край столешницы, едва заметно наклонившись вперед. — Не сейчас. Позже. И Себастьян невпопад думает, что это, наверное, единственный человек, которому он может рассказать про сумасшедшие теории Майры, — о том, что Лили может быть жива, — в которые ему иногда так хочется верить. *** Себастьян смеется, запрокинув голову, и Стефано улыбается, глядя на него в ответ — неприкрыто упивается эмоциональным откликом. Взгляд скользит по горлу, обхватывает кадык, ключицы и запинается на вороте рубашки. Плевать, на самом деле, на все плевать. Рука тянется к одной из камер — на кой-черт столько, еще и по всему дому? — касается с лаской, которую и вообразить трудно. — Видел бы ты себя сейчас, — выдыхает он низко, тягуче. С таким искристым восхищением, словно Себастьян не человек, а что-то из области искусства его родной страны, о котором любит рассказывать с такой увлеченностью. Это должно быть максимально неловко, но — нет. Словно Себастьян уже привык; незаметно для себя начал воспринимать подобную эксцентричность частью Стефано, неизменной и, в общем-то безвредной. У него восторженный глаз — игольное ушко вместо зрачка, радужка омутом — словно слепой. Пальцы на корпусе неожиданно напряженные — удивительно осознавать, что профессия требует такого сосредоточения. Не человек, перетянутая струна. Стефано подносит камеру к лицу; совершенно не плавно — резкий, рваный жест, стремящийся поймать, заключить в кадре. — Ты ведь даже не представляешь, насколько красивый, — вязкий, душный шепот. Так выдыхают на ухо, гладя дыханием кожу прежде, чем прижаться губами ниже. Стефано смотрит на него через видоискатель — интонации не понять; до сих пор непривычно видеть камеру в светлых пальцах, не спрятанных за перчатками. Наверное, будь на его месте кто-то другой, Себастьян уже давно бы подобрался. Но напротив Стефано — и он только качает головой. — Нельзя, верно? — тот, помедлив, чуть опускает камеру. — Почему? Себастьян готовится повторить то, сказанное еще при первой встрече, но Стефано резко качает головой. — Нет, — говорит он непривычно требовательно. — Почему на самом деле? Он с явственным нежеланием опускает камеру на стол перед собой, но пальцев с корпуса еще не снимает. — Я хочу, чтобы у меня было твое фото, — подушечки в ласке ведут по матовому. — Прикоснуться к этой красоте. Прочувствовать ее. Не смогу ни с кем поделиться, ты ведь знаешь. Себастьян сжимает губы. Откровенность, на которую его вызывают, имея на то полное право, царапает изнутри. — Объясни мне, — просит Стефано мягко, но требовательно. Себастьян вымученно трет ладонями лицо и осторожно пытается подобрать слова. Он словно вытягивает пальцами нитку из крови и мяса, тянет из себя наружу, и это агония, чистая, абсолютная. Он захлебывается железистыми, застревающими в глотке словами; царапает ими язык. Кажется невозможным рассказать о глазах Лили, когда он читал ей сказки; о пальцах Майры на его плечах. О фотографиях на полке: свадьба, крохотные ножки новорожденной дочери в их ладонях, ее первые шаги и дни рождения. Это невыносимый, ни с чем несравнимый экстаз. Делить свою боль, застоявшуюся, долгие годы разъедающую нутро, с другим человеком. Не жалеющим лживо и не утешающим невпопад — наравне дышащем этой горечью. Себастьян благодарен. И эта жгучая благодарность — у него не хватит сил выразить ее вслух — собачьей преданностью сворачивается в груди. Стефано не пытается дотронуться до него, витиевато выразить свое сочувствие — хоть на растерзание вине тоже не оставляет. Только еще раз проводит по корпусу камеры, до зачаровывающего плавно. — Значит, я не буду тебя снимать, — он поднимает голову, заглядывая в лицо. — Пока ты сам не попросишь меня об этом. У Себастьяна дергается уголок губ. В этом «пока» он чувствует что-то новое. Обнадеживающее. Для них обоих. *** Звонок раздается внезапно. Не будильник — Себастьян безнадежно роняет голову обратно на подушку. Из полицейского участка. Значит — серьезное, значит — придется вставать, одеваться в спешке и куда-то ехать. — Да, — хрипло со сна выдыхает он, безнадежно прикрывая глаза ладонью. Сколько же удалось поспать? Вряд ли хотя бы четыре часа. — Просыпайся, детектив, — сочувственно произносит на том конце Коннелли. — За тобой сейчас пришлют машину. — Что у нас? Он рывком садится на диване. Перед глазами на секунду темнеет — возраст в такие моменты сказывается все сильнее. — Как обычно, — Коннелли, судя по шуму, прижимает телефон щекой. — Свежий труп, — хмыкает. — Судя по словам ребят, которые уже на месте, это что-то фееричное. — Уже собираюсь. Себастьян опускает ноги на пол. Рассчитывает: минут двадцать у него еще есть. Можно заскочить в душ, наскоро побриться — маловероятно, что для Стефано внезапный вызов будет оправданием. Кофе. Кофе — вряд ли. Ни разу чего-то, даже отдаленно похожего на растворимый, здесь не наблюдал; а варить сейчас — он коротко морщится. Да и не умеет, наверняка бурда получится. Проще попросить пару глотков у Джозефа. — Место преступления как раз возле тебя, — тон Коннелли по усталому довольный. — Не придется круги по городу наворачивать. Себастьян прикрывает глаза. — Я не дома, — нейтрально отзывается он, поднимаясь на ноги. — В участке тебя вроде не видели, — смеется Коннелли; на периферии мелькает отчетливая неуверенность. — И не там. Он спешно собирает одежду — рубашка, жилет, брюки. Галстук приходится искать дольше остального — он обнаруживается за креслом. Себастьян выскальзывает за дверь как можно тише; не разбудить бы спящего в соседней комнате Стефано. — А где? И за этим вопросом он отчетливо слышит подразумеваемое, безнадежное «в баре», «снова пьяный», «как же довезти». — На пересечении Лодж-лэйн и Фаейр Холл, двенадцатый дом, — отзывается он после паузы, машинально понижая голос в коридоре. — О. Сдержанное удивление Коннелли можно не только слышать, но и резать ломтями. Не надо быть детективом, чтобы понимать, какие слухи поползут по управлению уже сегодня. — Тогда заберу тебя последним, — неловко выправляется он. Пытается разрядить атмосферу. — Не мог найти дамочку с квартирой поближе к участку? Себастьян хмыкает — бесполезно пытаться. Лучше уж так, чем объяснять, кто такой Стефано и почему он у него ночует. — Будем в течении тридцати минут. — Жду. Телефон отправляется куда-то на комод — не забыть бы потом. Себастьян прислоняется лбом к косяку; челюсть выворачивает зевком. — Работа? Рядом раздается охриплое, сонное. Неожиданное, но он не вздрагивает — привык настолько, что даже инстинктивно не воспринимает источником опасности. — Срочный вызов, — он поворачивается, чтобы разговаривать лицом к лицу. — За мной заедут через полчаса. Заспанный — домашний, но слово слишком серьезное, тяжелое — Стефано непривычен. Обнаженными ключицами и предплечьями, закрывающимся глазом. Только что волосы по-прежнему скрывают половину лица. — Сварить тебе кофе? Внутри почему-то на мгновение становится тяжело. Нет ведь причины, вопрос ни при чем, просто так, да; Себастьян качает головой. — Не нужно, — Стефано пытается саркастично приподнять бровь, но из-за зевка получается что-то смазанное. — Иди спать. Тот выдыхает отчетливо итальянское и неразборчивое; Себастьян может спорить, что это насчет его упрямства. Трудно не усмехнуться: когда Стефано не следит за собой, происхождение пробивается сквозь штукатурку ассимиляции буквально во всем. — Интервью с утра, — скупо напоминает он, отчего-то так и не решаясь говорить в полный голос. — По поводу Рэйчел. Стефано фыркает совершенно по-кошачьи. Но, видимо, все же осознает сквозь пелену заспанности и абсолютно не нужной сейчас обходительности. Холодная вода неприятно бьет в лицо — лучший способ как можно скорее привести себя в порядок. Себастьян прижимается лбом к кафелю, подставляя спину под душ. Чувство откровенно мерзкое, но не муторное — сонливость уходит глубоко вовнутрь, сворачивается зверем. Вряд ли он успеет вернуться — если тело в таком же состоянии, как предыдущее, они завязнут до утра. А там сразу на смену, только если в середине дня подремать можно будет, да и то едва ли, ведь нужно успеть оформить отчеты. Дерьмо. Себастьян встряхивается. Дико осознавать, что даже в таком виде он чувствует себя в безопасности; что здесь его вещи. Вторая зубная щетка в стакане — его. Бритва — хорошая, не одноразовая — его. Плотное однотонное полотенце — его. И футболка, и запасная рубашка с галстуком, и… привычное «не думать» постепенно дает трещины. Но пока еще держится — и на том спасибо. Щетина постепенно исчезает под бритвой; чудом получается не порезаться. И, глядя на свое сероватое, заспанное, но непривычно свежее лицо, Себастьян внезапно осознает, что не пил уже пять дней. Дольше, чем за последние два года. Он щиплет себя за переносицу. Ничего не изменилось. Просто не было времени, долг в баре недавно был закрыт, аванс только сегодня. Херня. Просто ему не хочется пить. Он жмурится, вызывая под веками картинку изувеченного тела. Молочно-белая кожа, гладкий срез шеи. Кажется, отпускает. А в коридоре пахнет кофе и специями, и Себастьян качает головой, стараясь сохранять серьезность — вот же упрямый. Не хуже него самого. — Оно того стоило? — спрашивает он, на ходу застегивая пуговицы жилета. Стефано опускает на столешницу наполненную чашку; садится напротив, рассеянно поправляет волосы — кажется, привычка проверять, закрыты ли шрамы, разъела его насквозь. Себастьян автоматически подмечает, что пальцы обнажены — и что-то внутри довольно скалится. — О, — мурлычет тот, будто нарочито выставляя напоказ акцент. — Ты даже не представляешь, насколько. Себастьян хмыкает, обжигая ладонь о чашку. Кофе действительно похож на тот, что готовила Майра — но вместе с тем неуловимо другой. Не отзывается болезненным и горьким внутри. Только что теплом в желудке. Потом, уже в машине, Джозеф касается его предплечья, привлекая внимание. — Кофе? Привычный внимательный Джозеф, постепенно оттаивающий. Больше не напоминающий всем своим видом о его слабости с алкоголем и потерянности. Себастьян коротко качает головой. — У меня свой, — он неловко мажет пальцами по компактному армейскому термосу на карабине. Джозеф машинально следует глазами за его ладонью — и замирает. Он поднимает взгляд, неожиданно мирный, ничуть не напряженный. — Похоже, тебе действительно лучше, — он приподнимает уголки губ едва заметно, но тепло, в своей особенной манере. — Я рад. И Себастьяну уже не кажется, что он ошибается. *** На него смотрят странно. Себастьян чувствует чужие взгляды между лопатками, улавливает краем глаза. Не то, чтобы было не плевать, но на определенные мысли нагоняет. — Ты как обычно, на осмотр места? — поворачивается к идущему чуть позади Джозефу. Тот ведет плечами. — Если ты не против, — он окидывает профессиональным взглядом распластавшийся кругом пустырь. — Тогда я займусь телом. Джозеф протягивает ему невскрытую упаковку перчаток — и когда только умудрился у криминалистов перехватить? — Кидман… — Себастьян хмуро оглядывается. — Где она, кстати? — Отбивается от ухаживаний офицера, — отвечает Джозеф серьезно, но от глаз расходятся смешливые линии. — Если увидишь, передай, что обнаруживший тело свидетель на ней, — хмыкает Себастьян. Джозеф кивает, на ходу выуживая блокнот. Возле тела чужое напряжение становится плотным и давящим. Чутье внутри не просто поднимает голову — рычит и скалится, истекая пеной. Видимо, в этот раз совсем серьезное дерьмо. Себастьян машинально — выработанная годами работы привычка — задерживает дыхание. Считает до четырех и только после этого фокусируется на теле. Женское, привычно изувеченное — сходу не возникает никаких сомнений о знакомом почерке. У Себастьяна внутри сплетается тяжелый узел. Снова нет головы; вместо нее — пышные карминовые розы, прямо из растянутой гортани. Яркий букет в чудовищной вазе. Себастьян осторожно опускается рядом. Платье в этот раз короткое, в глаза тут же бросается проволока на предплечьях и лодыжках. И выразительная, наполненная свернувшейся кровью резьба на бедре. «Надеюсь, тебе нравится мой подарок, детектив Кастелланос». Себастьян осознает не сразу. Несколько мгновений внутри абсолютная пустота. А потом слова, будто тавро, отпечатываются в голове. Чудовищность происходящего накатывает с новой, неожиданной силой. К горлу подступает мерзкий комок. То, что он привык воспринимать отстраненно от себя, своей жизни, неожиданно касается его изорванной в лоскуты ладонью. Больше не бессмысленные в своей жестокости убийства, совершаемые психопатом с напрочь съехавшими мозгами. Послания. Судя по формулировке, по читающемуся за выбранными словами тону — довольно интимные. — Ты как? — вырывает его сочувственный голос. Себастьян машинально поднимает голову — Беккет стоит рядом ссутулившись, с выездным чемоданчиком в руке. — Погано, — честно признается он. Под латексом перчатки кожа неприятно влажная; прикасаться к телу отчетливо не хочется. — Держись, — тот удобнее перехватывает чемоданчик. — Такое случается периодически, сам знаешь. Себастьян, преодолевая себя, касается светлого бедра. Края разрезов предсказуемо гладкие; навскидку все тот же нож. — Не со мной, — отзывается он, не поднимая взгляда от тела. Красноречиво ведет плечами. В глазах общественности — и не только благодаря прессе — он уже давно стал опустившимся алкоголиком, и все это знают. — Ты ведешь дело, — судя по интонации, Беккет качает головой. — Порой этого достаточно. Себастьян выдыхает бессильно, касаясь проволоки на аккуратных лодыжках. Как будто в насмешку светлой — чтобы сразу было видно: ни единого пятна крови, лоскута ткани. Сукин сын. — Но цветы, — говорит он, и уголок губ дергается от неприязни. — Твой поклонник, — Себастьян вздрагивает, как от пощечины, — выбрал беспроигрышный вариант, — Беккет неуклюже усмехается, пытаясь разрядить обстановку. — Вряд ли тебе их когда-нибудь дарили. — Конечно, в отличие от трупов, — бессильно язвит он в ответ. Букет, который нужно осмотреть, до которого нужно дотронуться, обезоруживает. — Ты ведь детектив, — Беккет делает шаг ближе, оказываясь совсем рядом. — Привык к мертвым. В отличие от цветов. Пальцы дотрагиваются до лепестков. От прикосновения цвет играет и неожиданно бежит по наклонной, к перчатке. Себастьян подносит ладонь к лицу — на белом латексе остаются отчетливые красные разводы. Кровь, разбавленная антикоагулянтом. — Я не профайлер, — сосредоточенно говорит Беккет. В голосе его ощущается что-то, что можно назвать сочувственной безысходностью, — но, с нашим опытом, сам знаешь. Себастьян закрывает глаза и считает до пяти. Догадывается, что сейчас услышит. — Здесь явно имеется сексуальная подоплека, — добавляет тот после паузы. — Может, как раз поэтому он их никогда и не насиловал. — Умеешь утешить, — хрипло выдыхает он. — А ты бы предпочел, чтобы я врал о том, что все будет хорошо? — Себастьян в ответ хмыкает, и Беккет замечает. — То-то же. Он снова касается лепестков; осматривает — между цветами ничего нет, ни карточки, ни ленты. Глупо было бы ожидать, но все-таки. Только… — Шипы срезаны, — недоуменно замечает он. Мельком прощупывает горло трупа. — И внутри тоже. — Чтобы получатель не поранился, — Беккет, подслеповато щурясь, наклоняется ближе. — Ты что, никогда Майре роз не дарил? — Она любила лилии. Ответ почти не царапает гортань, не вяжет горечью язык. Все еще тянет забытым внутри скальпелем, ржавеющим и порождающим воспаление. Но как будто меньше. — А твоя новая женщина? — Беккет спрашивает будто невзначай, рассматривая светлые, оставшиеся от шипов пятна на стеблях. — Нет никакой женщины, Беккет, — Себастьян сосредоточенно ощупывает горло, пытаясь понять, где оканчиваются ножки цветов. — Что бы вы там себе не придумали. — Конечно, — покладисто соглашается тот, жестом подсказывая опустить пальцы ниже. — А бриться ты каждый день начал потому, что вдруг в голову стукнуло. — Как они держатся внутри? — Прости?.. — Беккет моргает, не сразу успевая за сменой темы. — А, цветы. Какой-нибудь состав в форме геля, на вскрытии определим. Он распрямляется, словно ничего интересного в трупе для себя больше не видит. — Химики ставят на то, что она не выдержит тебя больше месяца, — будто невзначай замечает Беккет. — Просто чтобы ты знал. Себастьян хмыкает. Выразился бы точнее — но тот не любит мата. Он еще помнит, как такие же ставки делали на их отношения с Майрой; с Джозефом после поползновений к бутылке. И никто не давал больше шести-семи недель. Он окидывает взглядом тело перед собой; пытается заметить то, чего не уловил сразу. Этот ненормальный действует с патологической кропотливостью — количество деталей поражает. Чего только кровавые капли на лепестках стоят. — Ты закончил? — Беккет ставит чемоданчик на землю. — Пока да, — Себастьян поднимается, стягивая перчатку. — Дай знать, если обнаружишь что-нибудь необычное. Тот уже достает прямой пинцет. Не терпится приступить — раньше начнет, раньше закончит. Может, даже передаст кому-нибудь инструменты и материалы и поедет домой, досыпать. — Само собой. Себастьян лезет за пачкой в карман. Пальцы задевают холодное, металлическое — ключи, понимает он спустя недоуменное мгновение. От квартиры Стефано, которые тот всунул ему в ладони в последний момент. Чтобы можно было вернуться, если он будет на съемках. Во рту, кажется, поднимается кисловатый привкус. От роз в гортани, послания, перемен в жизни — всего. Направляясь к границе участка, Себастьян знает, что в этот вечер надерется в хлам. В одиночестве.