Blues Saraceno — Evil Ways
Даже до наступления конца света Китнисс была натурой практичной. Тогда, когда всё, оказывается, было хорошо. Когда ещё можно было позволить себе необдуманные действия, незапланированные покупки, эмоциональные всплески и беспричинные приступы депрессии. Она могла бы быть юной, необузданной, ветреной, романтичной. Но Китнисс упорно хотелось верить в собственную абсолютную практичность. Сбежать на ночную прогулку по городу? Нет, спасибо, здоровый сон — залог успеха в жизни. Свидание вслепую? Ага, конечно, может, ему сразу рассказать, по каким тёмным переулкам она ходит вечерами? Купить это милое розовое платьице? А чем плохи стали старые джинсы?
Но в первую очередь это выражалось даже не в одежде, а в отношениях с окружающими. Не то чтобы они были натянутыми. Или яростно-агрессивными. Их просто не было.
Ей не хотелось думать о том, что она просто трусиха, бессмысленно топчущая асфальт своими скучными ботинками на толстой подошве. Нет. Она ярая материалистка, живущая в реальном мире.
Сейчас же, на похоронах старого времени или же на заре нового, когда она старательно пресекала все попытки сближения, которыми атаковали ее немногочисленные «соседи», и на корню вырубала малейшие порывы помочь кому-то из людей просто так, по доброте душевной, это стало выражено ещё ярче. Проблемы людям создают сами люди. Так что она только сама за себя. Но зато изо всех сил.
Прекрасно помня, как обычно выглядели герои постапокалиптических фильмов, Китнисс сделала вывод: подобный костюм функционален и удобен, раз образ кочевал из фильма в фильм. Не с бухты-барахты ведь его взяли? Он ведь не навеян неудовлетворёнными сексуальными фантазиями дизайнеров с кризисом среднего возраста и залысинами на полголовы?
Только опробовав его на себе, она долго давилась истеричным смехом, стоя перед зеркалом. Попробовал бы умник-дизайнер, подобный стиль придумавший, в этом выжить.
Нет, были, конечно, и вполне себе жизнеспособные идеи. Например, заплетённые во множество мелких косичек волосы. Кроме того, что прическа была удобной: волосы не щекотали лицо во время засады, не хлестали по глазам во время погони и вообще создавали иллюзию, что они на голове в принципе отсутствуют, так она была ещё и практичной — не нужно было мыть голову раз в несколько дней и ежедневно тратить время на причёсывание. Веточки, паутинки, листочки и травинки, которые собрались на голове за время охоты, выбрала — и опять красавица.
Но чёрт побери этих модников, какие, нахрен, заклёпки?!
Заклёпки — враг номер один в постапокалиптическом мире. Кроме того, что о них можно пораниться и умереть из-за заражения крови или столбняка (какая санитария после конца света, о чём вы?), они постоянно цепляются за ветки, листья, верёвки; создают ненужный шум: звенят, скрипят, щёлкают… Так ещё и при самом неудачном стечении обстоятельств (а Китнисс никогда не была особо удачлива) одним бликом, одним отсвечиванием солнечного луча прямо в глаз врагу они сдадут твоё укрытие с потрохами.
Путём проб и ошибок, оцарапанных пальцев и потраченного времени на безрезультатные охоты Китнисс подобрала для себя идеальный гардероб, который был диаметрально противоположен популярному когда-то стилю «постапокалипсис».
Трикотажная майка, плотно облегающая тело, не стесняет движений, но прекрасно сохраняет тепло. О нижнем белье, а конкретно о бюстгальтере — не важно, кружевном или простом — пришлось забыть. Грудь — не та часть тела, к которой стоит привлекать чьё-либо внимание. Китнисс даже подумывала перемотать её плотным бинтом, но крайности — тоже не её тема. Мешковатая байка без замка или свитер толстой вязки обязательно должны быть с высокой горловиной, в несколько слоёв укрывающей шею — слабая, но всё-таки защита от зубов хищника, который — к бабке не ходи — обязательно попытается перекусить вам горло. Волосы, заплетённые в несколько тугих кос, прячутся под бандану или капюшон. В этом мире не стоит никому показывать, что ты девушка: все, у кого нет между ног заветной висюльки, тут же приравниваются к добыче.
Старый колчан, сделанный ещё отцом, был оборудован вторым ремешком. Даже если один порвётся, будет перерезан или перекушен — есть шанс, что оружие останется при ней, повиснув на втором. А уж этим шансом она непременно воспользуется и обязательно убьёт противника, кем бы он ни был.
Под жёсткие, почти дубовые джинсы обязательно надевались леггинсы. Климат у них не то чтобы совсем жестокий, но было бы верхом абсурда умереть от переохлаждения, пережив пандемию. К тому же они спасали колени от натирания ремешками наколенников, которые были добавлены к костюму после того, как волчица загнала её на дерево, где пришлось просидеть почти сутки, за которые одеревенели не только ноги, но и руки. Колени пострадали не столько от падения — мох был достаточно мягким, чтобы она не получила ни одной серьёзной травмы — сколько от дороги домой, которую пришлось преодолевать практически ползком.
Мысленно сравнив одежду на себе и героинь, что она помнила, Китнисс позволила себе кривую усмешку. В принципе, это всё могло бы сойти, если бы не было таким целым. И чистым. И почему во всех этих детских сказочках уже через неделю одежда героев была в таком плачевном виде? Ведь в распоряжении небольшого числа выживших были все вещи, все ресурсы, произведённые ещё «до». Общество потреблядства хорошенько постаралось для последних героев: одежды, мебели, всевозможных инструментов и домов, даже оружия, которым сейчас было запрещено пользоваться поголовно всем, кроме «особых» граждан этой странной республики, — всего было на складах и в магазинах столько, что ещё несколько поколений смогут всем этим пользоваться, ни в чём себе не отказывая. Так почему бы не позволить себе удобную, крепкую, долговечную, сделанную из качественного материала одежду? Почему бы не стирать и не штопать её хоть иногда? Или вместе с концом света у людей закончились и руки, растущие из нужного места?
Единственной уступкой постапокалиптическому пафосу стали длинные, почти до колена, кожаные сапоги с множеством ремешков без застёжек, за которыми так удобно разместились небольшие ножики. Их давление на икру при каждом шаге добавляло Китнисс хоть немного уверенности. А сапоги… Они были удобными и мягкими, из хорошо выделанной, мягкой, определённо дорогой кожи. Раньше она ни за что бы такие себе не позволила. Но сейчас — не раньше. И да, конечно, дело только в том, что они очень функциональны и удобны. Только в этом.
Никаких заклёпок, металлических звякающих застёжек, шипов, скрипящих толстой кожей ботинок, цепей и боевой раскраски, если хотите выжить, дамы и господа, а не проиграть в выживших.
Сверху всю эту солянку прикрывала старая отцовская куртка. Да, вещь достаточно тяжёлая для девушки, да и на плечах висит — на два размера меньше было бы в самый раз. Но отлично защищает от веток, когтей, зубов и скрывает пускай угловатую, но всё же явно женскую фигурку. И совсем ни разу не навевает воспоминания о любимом отце.
В этом мире женщинам приходилось несладко. Как и за сотни лет до создания нормального цивилизованного мёртвого мира, правда была за теми, у кого сила. Обычная грубая физическая сила, обладателю которой было достаточно убить одного или многих, размозжить голову или сломать шею — и всё, он тут главный, поклоняйтесь ему все. Несите валюту нового общественного строя: еду, сигареты, выпивку и топливо, драгоценности и женщин. Желательно живых. Ведь женщин, ввиду их «слабости», в этом мире было катастрофически мало. Но даже если девушка достаточно сильна и безжалостна, чтобы дать отпор одному или даже двоим… А если их будет пять, пятнадцать? Сможет ли она выстоять против толпы оголодавших по женскому телу мужчин со спермотоксикозом последней степени? Да они ее заломают и будут использовать каждую дырку, которую смогут найти в теле. А то ещё и парочку новых сделают — чтобы всем хватило. Никто не должен остаться обделённым. Новое общество славится своей справедливостью!
Так что представительницы самого прекрасного пола медленно, но верно вымирали. Они не только погибали по совершенно банальным бытовым причинам, их ещё и ловили, сажали на цепь, заражали чем-нибудь, с современным уровнем медицины неизлечимым, или просто затрахивали до смерти. И отправлялись искать следующую. Патриархат никогда не отличался развитой фантазией.
У Китнисс не было никакого желания становиться подстилкой для очередного тупого качка, который отправится кормить червей, как только придёт кто-то более сильный или молодой. Конечно, она могла дать отпор, и даже не одному ослеплённому похотью мужчине за раз, но предпочитала просто не привлекать к себе внимание. Никакой боевой раскраски — это только в глупых фильмах главная героиня шлялась по практически опустевшему миру с чёрной полосой, пересекающей лицо в области глаз угольным росчерком для устрашения окружающих. Смешно. Это для них как красная тряпка для быка. Маска, капюшон и равнодушный, ускользающий взгляд — вот оружие, подаренное ей эволюцией.
Хотя маскировка имела изъяны. Местные были в курсе, кто она. Но у них был свой шкурный интерес, поэтому, как правило, никто не рассказывал о неучтённой особи женского пола проходившим через Первый набегами бандам, приезжающим, как по расписанию, военным или пробирающимся, как крысы, одиночкам. Образовавшаяся со временем группировка противников новой власти даже по-своему защищала её, иногда наведываясь в её «крепость», чтобы проверить, как у неё дела. И подгрести по ходу часть её запасов, куда ж без этого. С такой же проверкой в каждый населённый пункт приезжали и военные, слепо служащие своему генералу, так что простым жителям чаще всего приходилось туго.
Окинув окрестности пустым, незаинтересованным взглядом и легонько пожав плечами, Китнисс, ни на мгновение не останавливаясь, расслабленным шагом продолжила путь. Ну а что? Звали какую-то там дамочку, а она — уставший молодой охотник, который на чужое да ещё и женское имя реагировать не обязан.
«Главное — заставить себя не ускоряться, — сердце грохотало уже где-то в горле, а зубы только усилием воли были сжаты и не отбивали клацающую чечётку, — может, и прокатит».
Фаза, наконец спохватившись, утробно зарычала, глядя в сторону болотца, которое начиналось сразу через дорогу от её дома, за откосом. Цыкнув на собаку нарочито грубым голосом, Китнисс, скосив глаза в ту же сторону, жестом подозвала её к ноге и, неспешно чеканя шаг, продолжила путь, собираясь пройти мимо дома. А она-то думала, что дрессировка на жесты, а не полноценные команды, может пригодиться только на охоте, где молчание — не золото, но полный желудок, что гораздо важнее какого-то там металла. Теперь это спасло её от необходимости говорить, выдавая себя голосом. Хотя, это ведь и есть охота. Только на неё.
«Залегли в низине, да ещё и с подветренной стороны. И как понять, сколько их там? И где они есть ещё? Логичнее было бы окружить… Почему Фаза ничего не почувствовала? Возможно, умылись болотной водой, чтобы ни намёка на запах. Умно. Неужели знали о собаке? И ещё этот звук… Тогда шанса ускользнуть практически нет…»
Страшно? Не то слово. Её не просто позвали, подозвали к себе, попробовали прибрать к рукам или банально пристрелить. Её окликнули по имени. По её чёртову, известному единицам настоящему имени. Это могло означать одно: кто-то её сдал. Есть, конечно, ещё вариант, что окликнувший её знал девушку раньше. Но, чёрт побери, на ней капюшон и маска! Одни глаза наружу торчат. Да и те прищурены, чтобы не видно было, что серые и женские. Да её мать родная в таком маскараде не узнала бы! Не зря же она и взгляд, и походку тренировала так долго? Блин, знала же, что нужно было ещё и ресницы обрезать. Пожалела дура.
Нет, невозможно. Кто-то слил информацию о ней с потрохами. Но кто?
За два года, прошедшие с «весны, которая изменила мир», произошло самое настоящее массовое переселение народов. Люди с севера шли на юг. Из дистриктов — в Капитолий. А из Капитолия — куда глаза глядят. Вопрос «Зачем?» можно было не задавать. И так понятно: в поисках лучшей доли/безопасного места/сытной еды/компании других выживших (нужное подчеркнуть). В одном небольшом городке, в котором родилась и по сей день проживала канувшая в лету Китнисс Эвердин, побывали не просто толпы, а огромные толпы. Но… Старые уходили, новые приходили… И со временем здесь обосновалось н-ное количество людей, которым надоело сбивать ноги. Из старожилов, кроме самой Китнисс, осталось пару человек. Остальные знали её как «Двенадцатую» (кличка прилепилась еще в то время, когда их осталось всего двенадцать на весь город), но чаще как «Сойку». Которая не видела смысла куда-то лететь.
И все осевшие в Первом люди знали, что в таком-то доме, с такой-то собакой, живет самая настоящая, никому, кроме себя, не принадлежащая, девушка. Некоторые её боялись. Некоторые ненавидели. Многие завидовали. Все были рады, что она есть.
А всё тот же прагматизм: у Китнисс было всё, что нужно для выживания. Чего частенько не было у других. Это всё, конечно, появилось не сразу, но благодаря собственному упорству и непробиваемой логике Китнисс обеспечила себе вполне достойную жизнь.
И она была готова малой частью этого поделиться. Естественно, не за «так». Хочешь лекарство от простуды? Забор нужно подправить в том месте, где покосился. Не хватает еды для малышни? После прополок этих грядок все будет. Хочешь иметь свою бабу, но боишься, что залетит? Двадцать вёдер воды с озера — и презерватив твой. Никаких авансов. Зато оплата всегда честная, а временами и слишком щедрая.
Иногда Китнисс чувствовала себя Гобсеком*, которому повезло. Или Кэлвином Кэнди*, который ещё жив.
Нельзя сказать, что особо жадным, ленивым или нетерпеливым не приходило в голову убить хранительницу пещеры с сокровищами и самому стать местным барином. Вот только девушка оказалась тем ещё драконом. И если бы даже смельчаки, приходившие, как правило, по одному (а кому захочется потом делиться заработанным в честном бою с хрупкой леди?), смогли избавиться от Китнисс, то обойти ловушки, окружающие дом, и остаться при своих руках-ногах было невозможно. Вот и терпели её, а потом начали даже по-своему беречь, когда поняли, что она шарит не только в тысяча и одном способе покалечить человека, не приближаясь к нему ближе, чем на пять метров, но ещё и в (хоть за что-то можно сказать матери запоздалое «спасибо») простейшей медицине.
Не то чтобы Китнисс выпала из жизни… Но вкус к ней определённо потеряла. Слонялась по дому собственной тенью, не останавливая ни на чём взгляд надолго, потом потерянно оглядывалась, очнувшись на развороченной постели и пытаясь понять, как она здесь оказалась, но тут же опять тело принимало у мыслей эстафету движения, и всё повторялось до очередного «пробуждения» в неожиданном месте. И как ещё в несознанке из дома не вышла?
Снаружи было страшно. Бесчеловечно и справедливо. Громко и отчаянно.
Телевизор не выключался ни на минуту, но Китнисс понятия не имела, что творится во внешнем мире. Просто временами бездумно пялилась на экран, решая сложную дилемму: «Жить или не жить?»
Очнуться заставила реклама пластыря. Нет, ну серьезно, какой оптимизм! Мало того, что люди продолжали рекламировать свои товары (и это были даже не патроны к дробовику или места в бункере), так в условиях тотальной смерти от вируса они предлагали телезрителям позаботиться о своих царапинах! Китнисс всмотрелась в картинку, на которой молодая мама укоризненно смотрела на пристыженного ребёнка, ладошкой пытающегося прикрыть разодранную коленку… И все встало на свои места. Китнисс поняла, что не готова умирать. Она, оказывается, хочет жить. А Прим, оказывается, была гораздо умнее сестры.
И раз уж так получилось, что умереть, истекая зелёной жижей, не получится, значит нужно постараться выжить и потом. Когда весь этот хаос закончится и упорядочится в борьбу за еду, женщин и, скорее всего, власть.
Хотелось, конечно, надеяться на лучшее, верить в то, что на ошибках учатся, что новое общество будет милосердным, справедливым, что в приоритетах будут равенство и честность. Но мы же о людях говорим. Так что готовиться нужно к анархии, жадности, эгоизму и жестокой борьбе за ресурсы и влияние. Ничего нового.
Люди не меняются. По крайней мере в лучшую сторону так точно.
Китнисс не готова была так просто расстаться с полученной свободой и правом выбора. Нападать она не будет — самым большим желанием было не видеть вокруг людей, а не подчинять их себе. Но защищаться ей придётся. Значит, нужно быть готовой.
Мозг, соскучившись по работе, с маниакальностью принялся за новую идею. Оценить запасы и умения. Оружие и подручные средства. Переоборудовать дом в крепость. Превратить эту половую тряпку в бойца.
Она была слабой — это стало понятно уже через несколько часов после принятия решения всё-таки жить. Она не была подготовлена к испытаниям ни морально, ни физически. Она не была готова к одиночеству.
Шкаф, что никак не хотел сдвигаться с места хоть на сантиметр, стал неплохой опорой для уставшей спины. Он был таким массивным и тяжёлым — прекрасно подходящим на роль баррикады перед самым большим окном, выходящим как раз на дорогу. Всё в нём было идеально: и толстые деревянные стенки, и размер — выше окончания оконного проёма, и цвет — тёмный, как провал окна в нежилом доме… Всё, кроме того, что он был таким массивным и тяжёлым. И Китнисс никак не могла сдвинуть его с места.
В приступе отчаянья девушка ударила «недвижимость» кулаком и скривилась от боли. Не поспешила ли она с решением? Может, стоило подумать ещё немного и выбрать второй вариант? Или просто дождаться, пока он сам выберет её.
— Нет, — Китнисс тряхнула головой, чудом не впечатавшись затылком в грёбаный шкаф. — Прим верила в меня, верила, что смогу. И я… — мысль пришла неожиданно, — …а ведь и вправду смогу!
Разговор с самой собой определённо был результативным.
— Я же, мать вашу, инженер, — горящие глаза начали шарить по дому, выискивая необходимые предметы, — я же не зря протирала штаны на университетской лавке, — взгляд остановился на старом металлическом карнизе, к которому кольцами крепились выцветшие занавески.
Отодрав три трубы, девушка решила, что этого будет достаточно. Примерившись, Кинисс налегла плечом на центр шкафа, усиливая и ослабляя давление, и постепенно его раскачала. Накренившись, шкаф с глухим стуком опёрся на стену, оставляя под собой небольшое пространство. Вполне достаточное для того, чтобы подсунуть по очереди три трубки.
Удовлетворённо осмотрев итог своих стараний, она протерла лоб рукавом заношенного свитера и присела рядом с занавесками, которые до этого бесцеремонно были сброшены в бесформенную мятую кучу. Минут через двадцать импровизированная верёвка была готова.
Просунув один конец между стеной и шкафом и обернув последний по кругу, Китнисс затянула тугой узел и отошла метра на полтора. Сделав большую петлю, на которой мог бы повеситься, как минимум, тиранозавр, она ещё раз проверила узлы: верёвка ни в коем случае не должна была скользить. Продев свободный конец через оформленную ранее петлю, Китнисс осмотрелась на предмет точки опоры. Она, конечно, не собиралась переворачивать мир… Пока всего лишь шкаф.
Необходимое приспособление предстало в виде дивана, такого же старого, громоздкого и тяжёлого, как и шкаф. Пропустив верёвку через одну из ножек, Китнисс несколько раз с силой дёрнула за «свой» конец. Диван даже не шелохнулся, что было просто отлично.
В последний раз пропустив верёвку через петлю, Китнисс намотала остаток на локоть и попробовала тянуть.
Шкаф пошёл как по маслу. Даже напрягаться особо не нужно было. Главное, успевать вовремя останавливаться, чтобы перекладывать трубки.
Дотянув шкаф до окна, Китнисс позволила себе минуту передышки и окинула диван оценивающим взглядом…
Когда осталось незакрытым одно окно, Китнисс удивленно осмотрелась вокруг. Как-то… слишком уж стало темно и мрачно. А ещё ведь середина дня… Видимо, не очень хорошей идеей было заваливать наглухо все окна. Конечно, разбить стекло — легко, а сдвинуть тот же шкаф — практически нереально. И сейчас-то она может включить свет, но интуиция подсказывает, что это ненадолго. Пришлось повторить манёвр с баррикадами, немного сдвигая их в сторону, чтобы был просвет, в который не пролезет даже ребёнок, но через который в дом будет поступать солнечный свет.
Старый отцовский лук, который уже давно рассохся и должен был отправиться вслед за создателем, нашёлся на чердаке. Там же, оказывается, была и верёвка, ещё достаточно крепкая, чтобы сослужить свою службу.
Прицепив по обычной бельевой прищепке к тетиве и рукояти, Китнисс уложила на них стрелу и провела верёвку через кольцо из забитых заранее ржавых гвоздей. Прыгая из окна на втором этаже, она, конечно, рисковала, но проверить-то нужно было.
Отскочив и резко дёрнув на себя дверь, девушка удовлетворённо проводила взглядом просвистевшую мимо на уровне шеи стрелу. Идеально.
Дом можно было считать готовым к обороне.
Копать по ночам — это уже привычно. После долгой спячки и мозг, и тело принялись за работу с маниакальной остервенелостью, так что покой Кинисс только снился.
Липовая растяжка через тропинку — странно, но вполне ожидаемо. Естественно, выжившая будет проявлять неуклюжие попытки защитить себя. Естественно, незваный гость переступит верёвку, своей белизной притягивающую взгляд даже в ночной темноте.
Две отторцованные балки с торчащими по кругу длинными гвоздями, закреплённые над ямой и прикрытые кусками дёрна именно в том месте, куда опустится нога переступающего — жестоко и немного безумно, но зато действенно. Прокрутившись, балки засосут жерновами ногу, и уйти незадачливый гость сможет только без неё (хотя как он тогда сможет ходить?).
Но если вдруг кто-то слишком умный обойдёт эту ловушку, например, решив идти не по тропинке от калитки до дома, а около неё, или вообще с задней стороны, его будет ожидать целая куча небольших спрятанных за травой ямок, на дне которых тихо и мирно покоятся дощечки с торчащими вверх ржавыми гвоздями, которые подарят соискателю незабываемое ощущение невыносимой боли и хромоту до конца его укороченной заражением крови жизни.
Восход солнца совпал с неожиданно накатившей усталостью. Разросшаяся в подкорке паранойя истерично верещала, что заниматься чем-то на улице в светлое время суток слишком опасно: могут увидеть не только её — живую и слабую, но и то, чем она занимается, запомнить расположение ловушек, и тогда пиши пропало. Послушавшись панику, Китнисс захватила по дороге в дом из погреба банку салата из кабачков и заперла дверь изнутри на замок. Раньше она с полной уверенностью могла заявить, что терпеть не может кабачки. Но эти зелёные гады, похоже, были самыми живучими и росли лучше, чем что-либо иное, поэтому в погребе каждая вторая банка была как минимум наполовину заполнена этим овощем. Кабачок с чесноком и базиликом, салат из помидоров с кабачком, из огурцов с кабачком, даже компот с кабачком и какими-то ягодами. Почти в темноте доковыляв до стола, Китнисс взяла нож и аккуратно подцепила крышку на банке, стараясь сильно не погнуть завёрнутые края из тонкого металла — несложно было догадаться, что крышки ещё понадобятся в будущем, а взять где-то новые возможности не будет, ведь их, как и всё остальное, производить перестанут, если не уже. Подцепив на вилку зелёный кусочек чего-то, Кит мысленно взмолилась, чтобы это был огурец, и закинула еду в рот.
— Чёрт!
Проглотив на ходу кусок салата и даже не разобрав, какой у этого чего-то был вкус, Кит дрожащими руками прощупала верёвку, чтобы убедиться, что она нигде не запуталась и ни за что не зацепилась, и накинула петлю на ручку двери. Внутри всё тряслось — то ли от страха, то ли от облегчения, что успела, аппетит махнул на прощанье рукой и утопал в закат рассвет.
Да, она до этого каждый день проводила без ловушек и баррикад, с дверью, запертой на один оборот, и ей не было страшно. Но теперь… Теперь Китнисс очень хотелось жить. Дышать спёртым воздухом давно не проветриваемого помещения, спотыкаться на каждой ступеньке, в предрассветной серости поднимаясь на второй этаж, больно ударяться бедром о тумбочку и падать без сил на кровать без постельного белья. Ощущать свою никчёмность и слабость, из последних сил прогонять чувство вины и страх. Засыпать, как будто проваливаться в тёмную глубокую яму без дна, без воспоминаний и снов, с последней мыслью в мозгу:
«Хотела бы я быть кабачком…»
*Ростовщик Гобсек из одноименной книги Оноре де Бальзака.
*Рабовладелец из «Джанго освобождённый».
