System Of A Down — Chop suey
Страх ледяной водой омывал мышцы. Мысленно Китнисс стремилась вперёд, дальше, как можно дальше от собственного дома, но напряжённое тело не желало подчиняться. Неподъёмные ноги шаркали и цеплялись за каждую выбоинку в древнем асфальте, прикованные друг к другу калёным ужасом. Руки, забывшие, что должны двигаться в такт с шагами, дрожали и постоянно тянулись к верхнему плечу лука. Приходилось всё время контролировать их положение. Ни в коем случае нельзя прикасаться к оружию раньше времени. У неё ещё есть шанс убраться отсюда без боя.
Сейчас в ней просто невозможно было узнать девушку — хоть за что-то можно не беспокоиться — её походка скорее напоминала дёрганые, нелепые движения игрушечного робота, страдающего параличом. Видимо, это и сбило с толку засевших в засаде, потому что после первого оклика прошло уже несколько недоуменных секунд — бесконечных, замерших навечно, вмещающих по сотню ударов сердца секунд, — но больше ни один звук не портил тишину.
Китнисс отсчитывала шаги до окончания огороженного участка. Скосив глаза на угол дома, она уже набрала критическое количество воздуха, чтобы выдохнуть с облегчением через три, два…
И пропустила момент, когда Фаза отстала. Остановившись и в замешательстве взглянув на хозяйку, собака мгновение потопталась на месте и, подбежав к калитке, поскребла по дереву.
…один.
Воздух покинул лёгкие с отчаянным свистом, давшим миру сигнал «Отомри!».
— Стой! — та атмосфера неуверенности, которой пропитан был воздух мгновение назад, моментально испарилась. Голос был низким и требовательным. И, как и первый, мужским. — Кит…
Китнисс не стала дослушивать. Коротко свистнув, она с места рванула вперёд, надеясь, что Фаза поняла. Не договорив и зло чертыхнувшись, кто-то, ломая ветки тяжёлыми ботинками, бросился за ней.
— Китнисс, мы только хотим…
Плевать. Она их не знает. А они о ней знают слишком много. Вряд ли это новые соседи с визитом вежливости. Что-то не видно в их руках свежеиспечённого пирога дружбы.
Топот становился всё громче. Множился из двух в сотню ног. Догонял. Грохотал шумом крови в ушах. Только не сдаться.
Собравшись, Кит ускорилась, осознавая, что это ненадолго. Сил после охоты не осталось. Они выбрали идеальное время.
Каждая мышца молила о пощаде. Слабость разливалась от пяток, поглощая тело сантиметр за сантиметром. Рваные вдохи вперемешку со всхлипами не давали кислорода. Слёзы не приносили облегчения. Она не могла от них убежать. Но и сдаться была не готова. Уж лучше смерть.
На ходу сорвав лук с плеча, Китнисс затормозила и крутанулась на месте, резко выдёргивая из-за спины стрелу. Ухо обожгло, на остро заточенном наконечнике осталась красная капля. Это меньшая из её проблем.
Не успев даже толком уложить стрелу, Кит рванула тетиву на себя. Преследователь не смог затормозить и влетел в девушку, сбив её с ног и полетев следом. Кажется, от перелома копчика её спасла сумка с кроликами. Стрела укатилась в сторону, звонко лязгая по остаткам асфальта. Китнисс попыталась достать из колчана следующую, но хлёсткий удар по ладони заставил потерять контроль над собственной рукой. Тяжёлое тело прижало её к земле, не давая высвободиться из захвата. Прекрасно понимая, что это ничего не даст, Китнисс всё равно не могла перестать дёргать руками и ногами, выгибаться, стараясь избавиться от него, дотянуться до стрелы или сапога. Не могла перестать тратить силы впустую.
Китнисс запаниковала. Она слабая. Беспомощная. Красная пелена застилает обзор, ком в горле горчит поражением. Ей не победить.
Мужчина схватился за тетиву и, не обращая внимания на резь в пальцах, со всей силы потянул оружие на себя. Если она лишится лука — ей точно конец. Внезапно тяжесть, придавливающая Китнисс к земле, увеличилась, вышибая остатки воздуха из лёгких, а затем с криком боли пропала.
— Сука! Марв! — теперь была очередь мужчины нелепо дрыгать руками и кататься по земле. — Сними эту тварь!
Фаза практически летала, иногда только касаясь лапами земли, но не отпускала плечо незнакомца. При каждом взлёте над землёй из мощного собачьего тела вырывался глубинный рык, во все времена означавший одно: «Я — твоя смерть».
Мимолётное сожаление о паре сантиметров, которые остались между зубами собаки и шеей противника, затормозило Китнисс. Ещё двое успели за это мгновение подбежать к извивающемуся и рычащему человеко-собачьему клубку. Китнисс пришлось отвлечься на нового противника, одним своим видом внушающего трепет. Слишком здоровый. Слишком резкий. Со слишком наглым взглядом и мерзкой ухмылкой.
Первый удар — в лицо. Хорошо, что успела достать нож из-за голенища. Плохо, что он предугадал её движение, и лезвие только мазнуло по щеке, оставляя за собой ярко-красный росчерк. Зато стёрла самоуверенную ухмылку победителя, которая так её бесила. Разозлённый качок с теперь уже поджатыми губами ринулся на неё тараном. Китнисс даже не успела решить, в какую сторону отклоняться. Упав под весом этой туши, она только и могла, что безрезультатно пытаться вдохнуть. Для её шеи хватило всего одной ручищи, вдавливающей позвонки в асфальт. Китнисс с силой пыталась втянуть хоть тонкую струйку воздуха, но ощущала только вкус марлевой маски, намертво прилипшей к сухому нёбу.
Подскочившая собака буквально налетела на здоровяка, клацая зубами у самого его уха в попытке за что-нибудь ухватиться. Отпустив многострадальную девичью шею, парень подскочил и резко развернулся на месте, сбрасывая угрозу.
Больше всего на свете Китнисс сейчас хотелось дышать. Просто лежать на не успевшем остыть асфальте и вдыхать полные лёгкие воздуха, так, чтобы голова кружилась от счастья и во рту перекатывался запах прошлогодних листьев и влажной земли. И голова кружилась, только лёгкие раздирало когтями, и на языке стоял приторный вкус собственной рвоты.
Перевернувшись на живот, Китнисс подтянула дрожащие ноги и встала на четвереньки. Из-за кашля некогда было нормально вдохнуть, не то что надышаться, но нужно было идти, бежать — прочь, подальше, зарыться в какую-нибудь нору и не вылезать, пока не минует опасность, а лучше — никогда.
Кто-то схватил её за щиколотку и дёрнул назад. Крик застыл на кончике чудом не прикушенного языка. Китнисс с такой силой приложилась подбородком о дорогу, что даже не почувствовала боли в груди от очередного падения и потери воздуха. Только услышала, как лязгнули зубы от резкого удара. Уже не жаль.
Качок перевернул её на спину и попытался словить мельтешащие руки, сидя на узких бёдрах. Китнисс не собиралась сдаваться. В правой руке был сжат прикрытый рукавом маленький ножик. Нужно только подгадать момент…
Устав сдерживать выёживающееся тело, амбал с размаху ударил по измазанной в земле щеке.
Китнисс выпал уникальный шанс узнать, каково это — быть между молотом и наковальней. В буквальном смысле.
Голова чуть не разорвалась от пульсирующего звона и бессильно свесилась в сторону. По земле или прямо в центре черепа стелился непрозрачный туман, скрывая окружающую реальность, размывая, искажая…
По ушам резанул надрывный визг Фазы, прорвавшийся сквозь погребальный звон в голове. Превозмогая тошноту и стойкое желание отрубиться здесь и сейчас, Кит сморгнула молочную плёнку и сфокусировала взгляд на собаке. Третий противник держал её на вытянутых руках, сильно стягивая кожу загривка в кулаке. Подняв завывающее почти по-человечьи тело повыше, он с силой отбросил Фазу от себя. Мотанув головой, загребая всеми четырьмя лапами воздух, она не успела довернуться и упала на бок. С глухим ударом визг оборвался. Запоздалая слеза скатилась на асфальт.
Jean Pierre — Taieb Ending (full)
Оказалось, по Капитолию передвигаться даже проще, чем по полумёртвому дистрикту. Людей было больше, их глаза были более ошалелыми, а мысли — зацикленными исключительно на себе. Вспомнив город и его изнеженных жителей времён «до», Китнисс насмешливо хмыкнула и замедлила шаг, сливаясь с толпой. Намотанная тюрбаном на голову ярко-красная тряпка, найденная прямо на дороге, роднила её с окружающими и была бы неплохой маскировкой, если бы не цепкий взгляд хищника, выделяющий Китнисс из стада апатично бредущих травоядных. Какая ирония: в целях конспирации ей пришлось добровольно превратить себя в мишень. Она бы рассмеялась, но было не до смеха.
Город переполняли трупы. Они лежали кучами и по одному, в магазинах, на лавочках и прямо посреди дороги. Без украшений и сумок, а некоторые даже частично без одежды, с раззявленными ртами без единого золотого винира, как раз перед этим бывших на пике моды. Старые и свежие, с зелёными потёками и красными разводами, они пялились на мир пустыми глазами, не в состоянии сморгнуть чёрно-зелёных мух, живым саваном укрывавших бледно-сиреневые тени под глазами. Назойливо жужжа, они взлетали и падали обратно, в экстазе потирали липкие лапки, целеустремлённо пробирались в каждую дырку, каждую рану. Истаптывали обкусанные синие губы, пробирались в ноздри, месили клейкую зелень, не давая ей очерстветь, гладили хоботками сухое зеркало глаз в поиске слабого места, чтобы воткнуть свои клешни и пить-пить-пить, нахваливая между собой такой щедрый шведский стол. Никто из проходящих мимо не утруждал себя тем, чтобы опустить усталые веки мертвецов. Бредущие и сами были похожи на трупов, по крайней мере души в их глазах отражалось не больше.
Китнисс тяжело сглотнула и прижала руку поверх марлевой повязки. Аномально жаркое окончание весны совсем не радовало. От всегда цветущего мая за версту разило канализацией и смертью.
Внезапно по массе людей прошла рябь недовольства, усиливаемая гулом тех, кто сзади и ничего не понимает. Толпа как будто споткнулась обо что-то впереди и встала, но, подталкиваемая аутсайдерами, вздрогнула и, разделившись на два рукава, мерно потекла дальше, огибая невидимое Китнисс препятствие. Приподнявшись на носочки, Кит попыталась рассмотреть причину задержки, но людей было слишком много, море потрёпанных париков и шляпок качалось в неровном ритме, не давая увидеть происходящее.
Старая подруга паника заглянула в гости и, мило улыбнувшись, сжала сердце девушки тонкой рукой.
«Ну что, ты уже готова умереть? Готова? Готова бесславно умереть?» — азбукой Морзе выстукивала она по пульсу.
«Хрен тебе», — ответила Китнисс сама себе и развернулась в попытке уйти подальше от опасного места.
Невозможно понять, что там происходит, а Китнисс пугала неизвестность. Может, там кого-то убивают, или кто-то проповедует о рае — но зачем, если ад уже здесь, а Кит не горит желанием заменить собой несчастного.
«Правильно, детка, это не твоя проблема».
— Это не моя проблема, — вверх-вниз качнулся красный тюрбан.
Идти против течения было гораздо сложнее. Люди как будто ускорились, резко сплотили ряды, начали размахивать руками, ногами, чемоданами и детьми, норовили наступить на ногу, а лучше повалить — и на руку, на голову, дёрнуть за тряпку, оторвав вместе с маской бесстрашия клок волос… Толпа была единым целым, системой, в которой каждый труп был на своём месте, а живые знали, к чему стремиться. И только Китнисс являлась здесь лишним элементом, незваной гостьей, желающей жить. Толпа чувствовала в ней угрозу всеобщей покорности. Толпа желала ей смерти.
Горло сжалось до размеров вселенной. Грудная клетка ходила ходуном всё быстрее, дрожащие руки стянули с лица маску, но Китнисс всё равно задыхалась. Серые радужки метались по лицам, больно ударяясь о каждый оскал и не находя утешения в равнодушии. Заметив справа дверь подъезда, Китнисс изо всех сил рванула в сторону, яростно расталкивая хмурых мужчин и испуганных женщин. Только захлопнув за собой стальную дверь, она опёрлась затылком о холодный металл и позволила себе полувздох. Гул толпы слишком легко проходил через толстую дверь. Китнисс всё ещё была близко.
Не дав себе времени толком успокоиться, она побежала вверх по ступенькам, перепрыгивая через каждую вторую. Выше, нужно взобраться ещё выше — туда, где её никто не найдёт, где никто не станет искать. Лифты, естественно, не работали, громоздкие кабинки зависли в верхней точке гранд жете*, не желая возвращаться на землю и не имея возможности взлететь ещё выше. Кто захочет подниматься на шестидесятый этаж пешком ради какой-то сумасшедшей девчонки, нацепившей на голову красную тряпку? И Китнисс бежала и бежала, а потом ещё шла уже по каждой ступеньке, но дальше тридцать седьмого даже её не хватило. Остановившись, она прислушалась, но только сиплое тяжёлое дыхание разгоняло могильную тишину дома и светящиеся на солнце пылинки. Зато теперь она могла дышать.
Ни на что не надеясь, Китнисс толкнула дверь от себя и, приложив не так уж и много усилий, чтобы вырвать крючок, радостно улыбнулась навстречу светлому коридорчику. Никто в Панеме не запирал двери изнутри на замок: в Капитолии у каждого была сложная система сигнализаций и тревожных кнопок, иногда привязанных к пульсу и уровню адреналина в крови хозяина квартиры, а в дистриктах просто нечего было брать. Вернув маску на место, Китнисс шагнула через порог и направилась прямиком к успевшему запылиться окну. Осматриваться не было ни малейшего желания — она догадывалась, что увидит, к тому же и так придётся, когда она будет обыскивать квартиру на предмет чего-то полезного. То, что творилось на улице, интересовало её гораздо сильнее.
Даже с такой высоты Китнисс неплохо видела происходящее — зоркое зрение охотника пригодилось и в каменных джунглях. Посреди улицы, там, где толпа расходилась, образовался небольшой пятачок асфальта, забросанный какими-то вещами, в куче которых сидел пожилой человек. А вокруг него кружило несколько мужчин с палками в руках. Дедушка пытался собрать одежду в объёмный чемодан, судорожно сгребал её ближе к себе, но мужчины выхватывали тряпки из слабых рук, передавали парню с мешком, при этом пиная старика и чуть не падая от хохота, когда тот заваливался то в одну, то в другую сторону. Он не смотрел на своих обидчиков, не следил за их движениями — абсолютно седая голова была опущена вниз — и только упрямо пытался собрать свои (очевидно же) вещи, спасти хоть что-то из старой, привычной жизни, наверняка понимая, что его попытки тщетны и смешны. Парням, видимо, надоела эта игра, — Китнисс ахнула: «Мальчишки! Господи, они совсем дети!» — их жесты стали резче, толчки — сильнее, — уже, скорее, удары, уже не просто руками, но кулаками. Один с разгону ударил по морщинистому лицу ногой, и даже до Кит долетели слабые отголоски крика. Но толпа безмолвствовала, старик больше не пытался подняться, а подростки смеялись, сдирая какое-то украшение с неестественно вывернутой руки.
В этот момент людское море заволновалось в очередной раз, вздымаясь недовольной волной в направлении героев этой драмы, и на сцене появилось новое действующее лицо. До этого плотно сомкнутые ряды любопытствующих горожан выплюнули крепкого на вид парня в военной форме, который сразу бросился к поверженному старику и стал что-то делать руками, низко склонившись над лежащим телом.
— Очередной стервятник, — Китнисс брезгливо скривила губы, сильнее сжав подоконник и не отводя взгляд от светлой макушки. — Ещё и форму с кого-то снял, могу поспорить, что с трупа.
Но следующие действия лже-солдата удивили Китнисс. Как бы она ни убеждала себя, что всё происходящее — норма, просто естественный отбор, но всё же облегчённо расслабила плечи. Оттолкнув самого настырного шакала, парень помог подняться старику, что-то спросил у него, крепко держа иссохшее тело за плечи, а затем смело направился к малолетке с мешком. Остальные тут же бросились на него, но он явно был сильнее, отбрасывал их от себя, не пропустив ни одного неумелого удара. Палки уже валялись где-то в стороне, часть бандитов настороженно следила издалека, как уплывает добыча, и только один, самый борзый, пыжился, что-то кричал, прыгал и размахивал руками. Не добившись никакой видимой реакции от героя местного разлива, он подскочил опять к старику, рассудив, что по крайней мере его одолеть сможет, и схватил того за грудки. Китнисс не могла этого увидеть, но была уверена, что военный напрягся, готовясь к атаке, а потом, видимо, передумал и достал что-то из-за пояса.
Кит подалась вперёд, практически влипла в стекло. Она уже знала, что это, точно знала, но не хотела верить. Пока парень не вытянул руку вперёд, направив чёрный предмет на главаря шайки. Пистолет. Естественно, у военного есть пистолет, и он герой, а значит это его прямая обязанность — защищать таких немощных и убогих, как она этот старик. Но почему он медлит? О, неужели герою противно марать руки и он пытается уговорить этого ублюдка разойтись мирно? Да ладно, не могло в мире остаться таких людей — они всегда умирают первыми. Китнисс, как и вся замершая толпа, ожидала развязки, жадно всматриваясь в мизансцену, пытаясь уловить малейшие детали. Вот герой вопросительно дёрнул головой, ожидая вердикта пацана, мелкий в ответ притянул заложника ближе, замахиваясь… Всё напряжение резко покинуло девичье тело одновременно с грохотом выстрела. Китнисс сдулась, как пробитый шарик, но не упала, в отличие от подростка с дырой в голове. Ей показалось, или перед самым выстрелом старик кивнул? Впрочем, это уже было не важно, дети разбежались, толпа, шарахнувшись в стороны, снова пришла в движение, закричала, загудела, спеша оказаться подальше от парня. Всё же живые герои опасны. Китнисс убедилась в этом в очередной раз.
Дальше можно было не смотреть — следующие события были слишком предсказуемы. Старик со слезами на глазах примет из рук военного свои жалкие пожитки (одумайся, эти руки тоже в крови!), они обнимутся, и герой, гордо распрямив плечи, с чувством выполненного долга уйдёт в закат. Какая банальность. Какая скука.
Отвернувшись от окна, Китнисс побрела к выходу. Щелчком замка обеспечив себе безопасный тыл, она наконец обратила внимание на окружающий беспорядок и отвратительный запах разложения и болота. Везде валялись вещи, порванные бумаги и ошмётки чего-то мехового, дорогой паркет был изуродован глубокими царапинами, будто по нему волоком таскали рояль, причём туда-сюда. Видимо, мародёры здесь уже побывали. А она-то думала, что они не так быстро доберутся до верхних этажей, хотя бы из-за любви как раз таки к лёгкой наживе. Ну, и из-за лени, естественно.
Упорно избегая смотреть на широкую кровать — она и так знает, что на ней лежит труп с распахнутыми глазами, а может, и не один, потому что — господи, сколько человек должно было умереть, чтобы вонять так сильно?! — вещей было явно много для одного человека, хотя это же капитолийцы, Кит прошла на кухню.
Да, здесь определённо побывали мусорщики. Весь нижний ряд шкафчиков был просто вывернут на пол, они, такое ощущение, ничего не взяли, а только развернули продукты, посуду, разбросали всё содержимое мусорного ведра и… погрызли ножки стола?
Окинув критическим взглядом место славной битвы человека с собственной тупостью, Кит подняла дизайнерский стул со вспоротой обивкой и кинула на него полупустой рюкзак. Не было смысла пытаться найти что-то в крупах, хрустящих под подошвами, поэтому девушка сразу взялась за верхние ящики, которые, что удивительно, оказались нетронутыми. В рюкзак полетела очередная пачка соли, половина шоколадки и пакетик мятных леденцов, прежде чем рука наткнулась на чёрную пузатую банку без наклейки. Недоверчиво приоткрыв крышку, Китнисс не смогла сдержать стон наслаждения.
— Ммм… — божественный аромат моментально начал отвоёвывать пространство у приевшегося уже трупного запаха. — Спасибо, Санта, кажется, я была хорошей девочкой в этом году.
Кофе. Целая банка дорогущего настоящего молотого кофе. Это вам не та растворимая бурда, на которую обязан был подсесть каждый уважающий себя студент. Сильнее приоткрыв крышку, Китнисс засунула нос прямо в щель. К чёрту кислород, если можно втягивать в себя этот волшебный порошок. Она бы и по вене его пускала, не будь это, возможно, последний кофе в её жизни.
Глухой стук, донёсшийся из глубины квартиры, заставил банку вылететь из дрогнувших пальцев и с металлическим лязгом покатиться к стене, оставляя за собой дорожку из драгоценных крупинок. Сжавшись, Китнисс вся превратилась в слух, но ни один звук не нарушал больше тишину, даже её собственное дыхание замерло, и только бешеный стук в ушах напоминал ещё о том, что она жива. Опомнившись — эта грёбаная банка уже всё равно выдала её — девушка схватила самый большой нож со стойки и, подняв его повыше, тихонько направилась к выходу из кухни. Какого чёрта она не проверила квартиру, прежде чем запираться в ней? Кажется, кто-то стал слишком уверен в себе и вездесущности дамы с косой. Заглянув в комнату с кроватью, в которой уже была, Китнисс убедилась, что на первый взгляд ничего не изменилось, да и затаившийся мусорщик спокойно прибил бы её, пока она пялилась на этих идиотов внизу, поэтому девушка повернула в сторону полуоткрытой двери в ванную. Окон в ней не было, а фонарик остался в рюкзаке, поэтому Кит неуверенно остановилась и, посильнее сжав рукоятку ножа, медленно начала открывать дверь шире, постепенно заполняя комнату светом.
Китнисс видела уже достаточное количество трупов, чтобы ещё один не значил для неё ровным счётом ничего, но это… это было слишком. Дневного света из такого далёкого теперь окна хватало для того, чтобы сделать видимой абсолютно белую руку, свисающую с бортика ванны и тёмное пятно под ней. После рефлекторного шага вперёд стало полностью видно вздутое синюшно-белое тело, плавающее в тёмной густой жиже, раньше — до того, как этот слабак вскрыл себе вены — бывшей водой. Так вот откуда эта вонь. Кроме того, что труп разлагался в воде, он же ещё наверняка обосрался, когда умер. Придурок. Мог бы подумать о тех, кто останется в живых, и, например, выпрыгнуть из окна.
Судя по очевидным признакам, это был мужчина. Кожа чуть не лопалась от натяжения, часть живота и таз торчали над водой, заставляя останки прогибаться чуть ли не в мостике, а лицо… а лица не было. Китнисс зажала обеими руками рот, позволяя ножу упасть на светлый кафель, и попятилась назад, не в состоянии оторвать взгляд от того, что когда-то было человеком. Кто в здравом уме мог сделать такое? За что это несчастному? Он ведь и так уже мёртв!
Лицо представляло собой кривую тёмно-бордовую маску с провалами вместо носа и глаз, и только торчащие наружу зубы сверкали белизной, насмехаясь над окружающей грязью. Лицо как будто выели вилкой, оставляя глубокие рваные рытвины, заставляющие желудок Китнисс всё чаще сокращаться. Кое-как оторвав взгляд от тошнотворного зрелища, Кит содрогнулась повторно, увидев, что свисающая рука — вовсе не рука, а отполированная кость.
Наплевав на опасность, ожидающую в комнате — потому что этот кусок мяса уж точно не мог издать напугавший её звук — Китнисс выпала из ванной, судорожно захлопнув за собой дверь, оставив на полу нож, который сначала хотела захватить с собой, и остатки веры в людей, которая ей точно больше не понадобится, упала на колени и упёрлась лбом в пол, изо всех сил стараясь проглотить рвотные позывы. И хоть она давно обещала себе не плакать, да и не плакала никогда по чужим, незнакомым, за которых не рвалось сердце, но слёзы не слушались и застилали глаза как будто в попытке помочь ей развидеть жуткую картину, и писк, почти скулёж вырывался из…
Не из неё.
«Нечто» подошло слишком близко, привалилось мягким боком к голове и опять заскулило прямо над ухом — жалобно, умоляюще — разрывая перепонки и сердце. Не раскрывая глаз, перед которыми до сих стояли окровавленные ошмётки с проплешинами черепа, Китнисс приподняла голову от пола и чуть повернула в сторону звука. Сомнений не было, как и страха — куда уж страшнее — только недоумение. Существо коснулось щеки девушки чем-то мокрым и резко отпрянуло, чтобы тут же вернуться обратно и, проведя влажную дорожку, куснуть её за ухо.
Китнисс распахнула глаза и уставилась в такие же огромные и удивлённые, только карие и собачьи, смотрящие с несуразно большой для истощённого рахитного тельца головы. Щенок запоздало сжался и попятился, продолжая пищать, запутался подгибающимися лапами в пледе и замер, с ужасом глядя на медленно приближающегося человека. Протянув ладонь к подёргивающемуся чёрному носу, Кит терпеливо дожидалась, пока щенок осмелится обнюхать, а затем и лизнуть пальцы, и только после этого провела рукой по чепрачного цвета шерсти, огладила висящие уши и каждый торчащий из тщедушного тела позвонок, подхватила ничего не весящий комок на руки и прижала к груди, чувствуя под пальцами выпирающие рёбра.
— Тише, тише, малыш, — её собственные ноги подгибались и путались в мусоре, пока она шла за рюкзаком и обратно, разметав, растоптав по дороге рассыпанный кофе. Хорошо, что кровать была действительно огромной, и пройти мимо неё, не зацепившись, было невозможно, потому что из-за слёз она совсем не разбирала дороги и просто упала на одеяло, всё так же крепко прижимая к себе тёплый комок с мокрым носом. Посадив щенка на колени, она дрожащими руками нашарила в рюкзаке кусочек отварного мяса, взятого в дорогу, и, оторвав пару волокон, подсунула к тёмно-коричневой мордочке. Комок тут же зашевелился, завозил лапками и впился детскими, совсем крошечными зубами в еду, как будто это было последнее мясо в его жизни.
Хотя, скорее, первое, поняла Китнисс, заметив рядом с собой труп овчарки, что лежала на боку, раскинув лапы и выставив опавшую грудь с обкусанными сосками на растерзание собственному дитя. Чуть дальше, за кроватью, на буром пятне с налипшими кусками шерсти лежал ещё один пёс с прокушенной шеей. Судя по не утерянной мощи и цвету, когда-то он был ротвейлером и папашей живого скелета, сидящего на коленях девушки. И тех троих растерзанных комков, что лежали, погребённые под мёртвым телом отца. Однажды у них, запертых в четырёх стенах без возможности выйти, закончилась вся еда, и матери пришлось защищать детей от собственного отца, но спасти получилось только одного… И она вынуждена была пить ту вонючую жижу и обгладывать тело когда-то любимого, но такого недальновидного, эгоистичного хозяина, которому ничего не стоило перед смертью распахнуть дверь, дать им всем малюсенький шанс однажды выйти из этой проклятой коробки и выжить, выжить, мать вашу, а не превращаться постепенно в мумий, в собственное чучело, уподобляясь в жестокости человеку! Чем он думал, оставляя их в клетке однушки умирать самой мучительной смертью? Что они будут охранять накопленный в течение его бессмысленного существования хлам и чувствовать себя счастливыми, загибаясь от голода? Или что они отростят руки и, скинув крючок и нажав на ручку, потянут дверь, установленную идеально, без единого зазора, на себя? Нет, конечно же он не думал об этом. Он в принципе не думал ни о ком, кроме себя любимого, которому так тяжело, которого никто не хочет понять и утешить. Человек не думал о том, что мать будет настолько самоотверженна (о чём вы? Она ведь всего лишь собака!), что отдаст свою жизнь ради того, чтобы её ребёнок не умер. Что щенок долго не сможет понять, что произошло с мамой, будет скулить и тереться об остывающую морду, вытягивать остатки молока из пустеющей груди трупа. А потом сможет только завыть — неумело и тихо, совсем по-детски — и прижаться к меховому боку, ловя остатки тепла. Какое дело ему было до тех, кто считал его богом? Только белый бог умер, совершенно позабыв о том, что ещё живы те, кто ему поклонялись.
Щенок, доевший свой кусок, схватил оставшееся в руке Китнисс и потянул на себя.
— Нет, кроха, пока хватит, хрен знает, сколько ты не ел. Потерпи пару часиков, потом дам ещё.
Налив в миску воды из своей бутылки, Китнисс оставила собаку, которая оказалась девочкой, на кровати и вернулась в ванную. Скользнув по раскуроченному трупу равнодушным взглядом, она с помощью фонарика нашла на одной из полок аптечку и бросила в сумку. Уже перешагнув порог ванной, наклонилась за ножом, но передумав, брезгливо отёрла руку о штаны и пошла дальше. Засунув разморенного после еды щенка под куртку, отперла вдоль и поперёк исцарапанную дверь — надеюсь, ты горишь в аду, больной ублюдок, — и, не закрывая её за собой, вышла в подъезд.
Да, в этом городе миллионы квартир, и прошло уже много времени, так что это, скорее всего, никому не поможет, но теперь у Китнисс есть маленькая сопящая ответственность, что так доверчиво прижалась к её груди, теперь Китнисс больше не одинока. В её жизни началась новая фаза, ради неё — и ради тех, о ком позабыли боги, и кто не может позаботиться о себе сам, но всё ещё жив, кто хочет жить! — она готова бегать по этажам, разбивать плечи, стирать в кровь руки…
…открывая-открывая-открывая двери.
Сморгнув мешающие слёзы и вернув миру чёткость, Китнисс покосилась на парня, не отрывающего глаз от собаки. Фаза неуклюже подтягивала непослушные конечности к себе, приподнималась, качаясь из стороны в сторону, изо всех сил старалась удержаться на лапах, но раз за разом падала, бросая на хозяйку виноватые взгляды.
Светловолосый шкаф продолжал восседать на девушке, не давая шевельнуть нижней частью тела. Но нижняя ей и не нужна. Вернув внимание к своему мучителю, Китнисс прикрыла глаза и обмякла, будто потеряв сознание. Дождавшись, пока до него дойдёт, что жертва готова, и он наклонится к её лицу в попытке услышать дыхание, Китнисс позволила ножику выскользнуть из рукава и нанесла удар в боковую часть необъятной бычьей шеи в надежде проткнуть сонную артерию.
Всего лишь очередная царапина окрасила грязную кожу над воротником. Она промахнулась.
Зато конкретно разозлила этого неадекватного садиста, что, подорвавшись и взревев раненым зверем, откинул её неспособное сопротивляться тело и, бешено вращая глазами, зажал рукой рану на шее. Она же, проскользив по асфальту не меньше метра и наверняка сняв верхний слой кожи с любимой куртки (хорошо, что не с собственной спины), приложилась затылком о твердь земную, ощущая во рту противный вкус крови. Всё-таки прикусила. Прекрасно.
Это действительно было прекрасно, потому что прямо рядом с ней — даже руку протягивать не нужно — лежал её лучший друг, её спасение — лук. Стараясь не обращать внимания на весящую тонну голову, Китнисс схватила оружие, поднялась во весь рост и уложила стрелу в гнездо. Ей казалось, что она делает это долго — мучительно долго — но на самом деле не прошло и полминуты, похоже, никто даже толком не успел сообразить, что власть поменялась и теперь жертва — не она. Окружающий мир плыл и качался, но твёрдый взгляд серых глаз был направлен прямо в испуганные светло-карие, а острый наконечник — точно в сердце этого урода.
Тишина разрасталась и множилась, напряжение почти достигло критической точки, после которой ей придётся либо выстрелить, либо отбросить оружие и желание выжить. И она не хотела никого убивать, никогда не хотела, люди и сами неплохо справлялись с сокращением популяции, а этот экземпляр явно был не лучшим представителем человеческого рода… К тому же умирать Китнисс тоже не горела желанием.
Смуглый парень, набросившийся на неё в самом начале, решил помочь с выбором.
— Хватит, Эвердин, опусти лук, — не отводя стрелу от качка, Кит метнула взгляд на говорившего. Серый схлестнулся с серым, сталь скрестилась со сталью, но, несмотря на летящие искры, никто из них и не думал первым отводить взгляд. — Мы не собирались и не собираемся тебя убивать, — в качестве подтверждения своих слов он кивнул самому здоровому из их компании, и тот, бросив злобный взгляд на девушку, повиновался молчаливому приказу и медленно сделал несколько шагов назад.
Теперь ближе всех к Кит стоял бандит, строящий из себя парламентёра, и она не раздумывая сместила прицел на его грудь. К чести парня, он даже не дёрнулся, но во взгляде проскользнуло раздражение. А лучше бы страх…
— Слушай, что за цирк ты тут устроила? Я уже сказал, что никто не собирался причинять тебе вред… — Китнисс выразительно приподняла бровь, на что мужчина закатил глаза. — Сама виновата. От тебя требовалось только немного послужить на благо Республики, и жила бы дальше своей жизнью, бегала по лесам и стреляла в несчастных, посмевших с тобой заговорить. Катон, конечно, перегнул, но за сопротивление солдатам действующей армии у нас обычно расстреливают без разговоров, так что скажи спасибо…
Дальше Китнисс не слушала. Желудок противно сжался, между лопаток скользнула холодная капля. Вот оно — то, что не давало ей покоя, мучило подсознание отсутствием ответа на вопрос, который даже не успел сформулироваться в мозгу. Звук, который она услышала, но не поняла его значение, взведённый курок пистолета, предшествующий оклику…
Судя по недовольному лицу гонца из Капитолия, он не очень радовался возложенной на него миссии, но ни телефонов, ни телевизоров, ни интернета больше не существовало, а очередному власть имущему как-то нужно было осчастливить подданных новостью, что очередное тёмное время закончилось и наступила эпоха очередной новой Республики, а заодно и ознакомить их со сводом правил и законов, что с каждым разом были всё суровей и суровей.
— …За защиту, которую обеспечит вам новое правительство во главе с нашим славным Генералом, каждый житель Республики обязуется отдавать ежегодно половину урожая в качестве налога. Сбор будет производиться два раза в год уполномоченными людьми. За сокрытие части урожая назначается кара в виде исправительных работ в Капитолии, а за попытку уклонения от уплаты налога — смертная казнь на месте.
— За защиту от кого? От себя бы защитили… — пробормотала Китнисс, сильнее ссутулившись, но не отведя горящего ненавистью взгляда от кричащего со стола посреди площади солдата. Цезарь с опаской осмотрелся кругом и на полшага отодвинулся от девчонки. — Да ладно, не дрейфь, — Кит выдавила слабую улыбку, — сколько их уже было? И где они все? — удовлетворённо улыбнувшись, она развела руками. — Все они мертвы, а мы с тобой пока живы.
— …Отныне хранение и использование огнестрельного оружия и патронов строго запрещено всем жителям Республики, кроме солдат, состоящих на службе у Генерала и общества. Всем, имеющим дома такое оружие или знающим, у кого оно есть, сообщить представителям местной власти в кратчайшие сроки. За нарушение данного закона или сокрытие информации о нарушителе — смертная казнь. Приговор приводится в исполнение на месте и без предупреждения.
Цезарь, не дождавшись очередного саркастичного замечания, вылетавшего изо рта Китнисс после каждого прочитанного с бумажки закона, перевёл на неё удивлённый взгляд. Тонкие пальцы впивались в ладони, и так узкие губы были напряжённо сжаты, а в глазах читалась жажда крови.
— Эй, Кит, ты чего? Расслабься, нам от этого закона ни холодно ни жарко. Это ведь направлено против всяких бандитов, на нашу защиту, так сказать, — Цезарь взял девушку под напряжённую руку и потянул подальше от площади.
— Я же просила меня так не называть, — Китнисс недовольно посмотрела на мужчину, но без сопротивления пошла дальше. — Китнисс Эвердин умерла, запомни это раз и навсегда, теперь я Сойка, — её глаза потемнели, а голос стал жёстче, — и все люди, которые хотят просто жить своей жизнью, они тоже скоро поумирают, потому что этот грёбаный Генерал отнимает у них не оружие, он отнимает возможность охотиться, добывать себе пищу, защищать себя и свою семью…
— Но ведь теперь защитой будут заниматься солдаты, а они как-никак больше смыслят в этом деле, — Цезарю, похоже, понравилась идея нового правительства. — Я уверен, что отныне мы сможем не бояться ни мусорщиков, ни бандитов…
— О да! — Китнисс криво усмехнулась. — Отныне мы больше всего будем бояться людей в белой форме, творящих мир.
…он означал одно: Китнисс попала по-крупному.
Раз в пару месяцев несколько девушек или женщин, в основном арестованных за воровство, отправлялись в столицу, чтобы «послужить на благо Республики». Больше их никто не видел, но все прекрасно понимали, чем приходится расплачиваться несчастным за малейший проступок. Мужчин обычно расстреливали, и это казалось благом по сравнению с участью женщин. В армии Республики очень много солдат.
Китнисс тяжело сглотнула и сильнее сжала лук. Какого чёрта? Она ведь ничего не сделала! Вернее, сделала конечно, в этом государстве нельзя выжить, не нарушая какой-нибудь из многочисленных законов, но она точно нигде не прокололась! Об этом никто не знал, она не могла попасться…
Видя, что девушка начала медленно пятиться, мужчина чертыхнулся и вытащил пистолет из кобуры. Приготовившись к тому, что через секунду она будет смотреть прямо в чёрную дыру дула, Китнисс вскинула подбородок и вложила во взгляд всю ненависть, всё презрение, скопившееся за год жизни под властью так называемой Республики. Но эти эмоции уже ничего не стоили ни для солдата, ни для неё самой.
Он наставил пистолет на собаку.
— У нас нет времени на эти игры, Китнисс, — голос был обманчиво мягким, но холодная сталь в глазах парня показывала, что он не намерен шутить. — Положи лук и сделай то, что нам требуется, иначе, клянусь, я пристрелю её. Выполняй приказ!
— Ты только подумаешь о том, чтоб нажать на курок, а стрела уже будет торчать в твоём сердце, — отступая маленькими шагами, Китнисс не отрывала от него взгляда. Почему-то она поверила ему, поверила, что нужна им только живой, но никак не могла понять зачем.
— Ещё шаг — и я убью её, — солдат взвёл курок, видимо, ожидая, что это произведёт на Кит какой-то эффект.
— Стреляй, — Китнисс чуть дёрнула плечами. — Неужели ты думаешь, что я променяю свою жизнь на жизнь собаки? — она вложила в смех максимум злости, чтобы только скрыть отчаяние, разъедавшее горло, и сделала большой шаг назад.
Кит прекрасно понимала, что за её спиной — длинная дорога, на которой негде спрятаться: никто в здравом уме не впустит в дом преступницу, за которой гонятся солдаты. Бежать бессмысленно. В конце концов Фаза всё равно будет убита, а Китнисс — поймана. Бросив мимолётный взгляд на собаку, Китнисс удостоверилась, что она так и не смогла подняться на лапы, значит убежать не сможет.
И Китнисс не в состоянии её спасти.
Фаза ответила хозяйке несчастным взглядом.
Она и себя-то спасти не может.
— Говоришь, вы не собираетесь меня убивать? — похоже, солдат о чём-то задумался, потому что вздрогнул от её глухого голоса. — Тогда я сделаю это сама, — она отбросила лук и приставила стрелу наконечником к артерии. Теперь-то уж она не промахнётся. — Лучше умереть, чем попасть в лапы шавок Генерала, — костяшки пальцев, сжимающих стрелу, побелели от напряжения. Сейчас она сделает это. Вот-вот.
Кажется, парень понял, что она не шутит: в его расширенных глазах мелькнула паника, рука с пистолетом начала медленно опускаться. Он явно не знал, что делать, да ничего и не смог бы — она проткнёт шею раньше, чем он сделает шаг. Чуть сильнее надавив на деревяшку, Кит услышала треск (или ей показалось, что она должна была его услышать?), с которым металл пропорол кожу, почувствовала горячую каплю, стекающую за воротник. Осталось немного — одно движение, и…
— Стойте! — дёрнувшись от неожиданности, Кит чуть не всадила наконечник на всю глубину. — Китнисс, да? — хриплый голос принадлежал хромающему и пошатывающемуся молодому мужчине, идущему от места их засады. — Пожалуйста, не делай этого, — его глаза смотрели умоляюще, казалось, он хотел бы идти быстрее, бежать, чтобы остановить её, но почему-то не мог. — Мне очень… нужна твоя… помощь… — голубые глаза закатились и очередной незнакомец упал на дорогу.
гранд жете* — прыжок в балете.
