Дальними дорогами

«Не покидай меня и не зови с собой, Не оставляй меня наедине с судьбой…» Александр Вертинский

* * * Лозинский и вызвал «скорую». Пришлось его ради такого случая неделикатно выдернуть из утренней сонно-похмельной дремоты. Хорошо хоть придурок достаточно очухался, чтобы оценить гольдмановский синюшний облик и сделать правильные выводы. (Гольдман до последнего надеялся на чудодейственные свойства нитроглицерина. Тот, само собой, помог — но не до конца.) Вид суетящегося Юрочки, кстати, тоже не способствовал выправлению ситуации. Потребовалось заново учиться дышать, чувствуя, как чья-то ледяная безжалостная ладонь изо всех сил вжимает в глубь грудной клетки сошедшее с ума сердце. Мысли текли тупо, вяло, сил не было совсем — разве чуток на то, чтобы порадоваться: сумка с больничными вещами «на всякий пожарный», как и всегда, стояла внутри шкафа. Сборы и связанную с ними суету Гольдман в таком состоянии попросту бы не потянул. «Скорая» приехала на удивление быстро — уложились в жалкие полчаса. Конечно, за это время у пациента-сердечника существовала возможность скончаться от естественных, так сказать, причин, но… учитывая Новый год, похмелье и прочие радости жизни… — Это я во всем виноват, — в очередной раз повторил, едва шевеля белыми от ужаса губами, хаотично перемещавшийся по комнате в ожидании врачей Юрочка. — Я виноват… — Успокойся… — устало попросил Гольдман. — Никто не виноват… Врожденный порок сердца… — Алешенька, я могу что-нибудь еще для тебя сделать? — Все, что мог, ты уже сделал... — несмотря на боль и жуткую слабость, Гольдман не удержался от сарказма. — А впрочем… Лозинский подобрался, преданно глядя мутными после вчерашних невоздержанных возлияний глазами с красными прожилками. В дверь позвонили — «скорая». Юрочка к двери не побежал — замер на низком старте. — Что, Алешенька? — Дверь за собой захлопнешь… И… — Да? — Не смей… больше… ко мне… приближаться… Слышишь? Юрочка кивнул, отчаянно прикусив нижнюю губу. «А ведь он на пару лет моложе меня… — отчего-то подумал Гольдман. — Вот дурак! Угораздило же…» В больнице было тихо и пусто. Все, кто мог, так или иначе сбежали на Новый год домой. Привезли его не в родную «еврейскую» к любимым докторам, а в ту, что полагалась по прописке. Гольдман никогда не понимал: почему это «по прописке» обычно бывает чуть ли не на противоположном конце города? Сначала он, кстати, слегка огорчился, что не попал «к своим», а потом, по зрелом размышлении, даже обрадовался. В самом деле: персонал выполнял свою работу отстраненно, в четырехместную палату, где Гольдман из-за праздников пока обитал один, лишний раз никто не совался — благодать! Не было ни встревоженных глаз Марии Ильиничны Вольф, ни ее укоризненного: «Что же ты, Лешенька, совсем себя не бережешь?», ни якобы совершенно незаметных попыток разведать: «С чего бы это вдруг тебя так накрыло?» Здешним же врачам про Гольдмана все было абсолютно ясно: Новый год, то-се, праздничная алкоголизация всей страны… За окном продолжал падать снег. Гольдман от души пожалел бедолаг, которым по такой погоде приходится выбираться в город: наверняка ведь снегоуборочная техника еще отдыхает! Снег успокаивал, укрывал, укутывал сознание мягкой ватой, вроде той, под которой давным-давно, в Лешкином детстве, прятали тяжелую железную крестовину, использовавшуюся для установки ёлки. На миг мелькнули в воспоминаниях праздничная суета, запах маминых пирогов (один — с капустой, другой — непременно с рыбой), голос бабушки Веры, разговаривающей по телефону с кем-то из многочисленных подружек: «С Новым годом, Софочка! С новым счастьем! Ой, что это я?! Счастье пусть будет старое!», гитарная мелодия — из гостиной, где папа, наплевав на еще не раздвинутый стол и прочие незавершенные подвиги, опять взял в руки гитару: Неистов и упрям, гори, огонь, гори. На смену декабрям приходят январи… …В эти посленовогодние больничные дни Гольдман чувствовал себя очень странно: легким и пустым, словно бы выгоревшим изнутри, парящим в воздухе, не касаясь земли, и смахивающим на подхваченный ветром обрывок газеты с набранным крупным шрифтом заголовком: «Решение партии — в ж…» В жопу, вестимо. Куда же еще? (И тебя — в то же самое место, Гольдман, с твоими любовями, что только рушат чужие жизни, с твоим отчаянным желанием не быть одному, с твоими нелепыми надеждами. Да кому на этом свете есть до них хоть какое-то дело? Уймись! Завернись в снег и живи, трусливая тварь, коли уж не смог вовремя сдохнуть.) Гольдмана продержали в больнице честных пять дней. Больше — это уже инфаркт, которого у него, к счастью, не обнаружилось. Хотя, признаться по правде, порой и посещали тайные мечты: «Хорошо было бы, если бы…» Три недели — в больнице, месяц — в санатории… Не видеть, не напоминать о себе, самому постараться забыть. Трус. В этот раз, само собой, Юрка проведать его не пришел. Да и никто не пришел. Никому на всей планете Земля не было никакого дела до Алексея Гольдмана. Кроме разве что Лизки в ее далеком Ленинграде (обрывает, поди, телефон, нервничает, а ей нельзя; ладно, выпишут — сразу отзвонится), Юрочки Лозинского, которому сам же запретил появляться рядом во веки веков, и завуча Ираиды, что довольно равнодушно обронила в телефонную трубку: «А-а-а… Ну ничего. Выздоравливайте. Все равно еще каникулы». Кстати, о заинтересованных лицах: откормленные здешние клопы оказались страшно рады Алексею Гольдману. * * * К началу третьей четверти Гольдман был как огурчик… сильно подзабродивший в трехлитровой банке. Снаружи — вполне себе ничего, внутри — сплошная кислятина. Короче, продукт неполезный для здоровья. В школе его отсутствия никто особо и не заметил: не пострадал учебный план? больничный в наличии? — ну и ладно. Только Нелли Семеновна, пристально посмотрев при встрече своими выцветшими от возраста мудрыми глазами, осторожно спросила: «Опять сердце? Аккуратнее с ним, Гольдман. Вы нам еще пригодитесь!» Вот ведь… пифия! К сожалению, «пригождаться» Гольдману пришлось значительно раньше, чем ему бы того хотелось: после каникул Блохин пошел вразнос. В журнале напротив его фамилии плыли, изящно выгибая свои лебединые шеи, двойки, важно задирали носы вверх единицы, видимо, в тайной надежде все-таки обернуться в некий прекрасный момент благообразными четверками. Учителя жаловались на невнимательность, привычку игнорировать замечания, вопиющую наглость. Словно бы и не было этих полутора лет, когда Гольдман с самой настоящей гордостью следил, как на его глазах стремительно меняется Юрка. Впрочем, вот сейчас-то вполне имело смысл честно сказать себе: «Это сделал ты. Гордись!» Иногда появлялось желание элементарно взять и завыть от бессилия. Он тянул месяц: забалтывал преподавателей, давал невыполнимые обещания завучу, чувствуя, что тупо, практически обреченно бегает по кругу, будто какой-нибудь усталый цирковой пони. И лишь на одно смелости так и не нашлось: вызвать Юрку на серьезный разговор. На уроках физики и астрономии Блохин просто-напросто молчал. С Гольдманом не спорил, при встречах не здоровался, на выговоры не нарывался, домашку игнорировал. Играл на своей последней парте в «морской бой». Во всяком случае, Гольдман от души надеялся, что там всего-навсего «морской бой»: в их ситуации подобное времяпрепровождение казалось наиболее… нормальным. А потом… грохнуло. Принесла недобрую весть радостно блестящая глазами литераторша. Отловила Гольдмана на подходе к учительской, куда он направлялся, чтобы занести оставленный раздолбаистым старостой шестого «А» журнал. — Ну что, Алексей Евгеньевич, вашего ненаглядного Блохина наконец-то отчисляют! — («Ваш Блохин» при их нынешних обстоятельствах, определенно, звучало довольно издевательски. Впрочем… Чей же еще?) — А я предупреждала! Теперь все так и будет: отчисление, милиция, колония. Гольдман почувствовал себя, словно ему на голову вылили ведро кипятка, и кожа поползла с тела пузырящимися лохмотьями. — Стоп, Надежда Петровна! Давайте без лишних эмоций. Что там натворил на сей раз мой ненаглядный Блохин? — дикий страх за балбеса Юрку сжимал грудь, но показывать свою тревогу этой… сколопендре было никак нельзя. Тут точно у дрессировщика со львами: глаза в глаза и твердо знать, что вожак прайда — именно ты. Однако у нее имелось несомненное преимущество в виде каблуков, позволявших смотреть на противника сверху вниз, а у Гольдмана… У Гольдмана за спиной был Юрка. — Ваш Блохин только что зверски избил преподавателя. Гольдман аж хмыкнул: Юрка — и кого-то «зверски избил»? Да еще и преподавателя?! Быть того не может! — Какого преподавателя? — Семена Степаныча. Ему, между прочим, сейчас первую помощь оказывают в медпункте. А Блохин у директора — Вера Павловна собирается звонить в милицию. «Ах ты ж, с-с-сука! Так какого хрена ты мне здесь мозги… пудришь?!» — А почему меня не предупредили? Я же все-таки классный руководитель?! — выкрикивал, точнее, злобно выплевывал это Гольдман уже на ходу, а ответ Сколопендры и вовсе прилетел в захлопнувшуюся за его спиной дверь — наверное, что-нибудь смертельно-ядовитое. Но Гольдману было уже не до нее. Хорошо, что кабинет директора располагался на том же этаже. «Спокойно, Лешка, спокойно!» — уговаривал самого себя Гольдман, пытаясь привести в порядок дыхание, перед тем как постучаться в обитую темно-бордовым дерматином дверь директорского кабинета. Лишь бы не напугать еще больше Юрку и не дать Вере Павловне повода для никому не нужных размышлений. Как там говорил великий Карлсон? «Спокойствие! Только спокойствие!» Понимая, что не шибко преуспел с успокоительными мантрами, он все-таки постучал. — Войдите! О, Алексей Евгеньевич! Вы вовремя. Я как раз хотела за вами посылать. Люся на больничном — так что кручусь одна. А Гольдман и не заметил отсутствия в приемной секретарши. Директриса восседала за своим монументальным столом, вертя в пальцах ручку с золотым пером, которую всегда начинала крутить, когда нервничала. Никто никогда не видел, чтобы она писала этим сокровищем, и вообще имелось подозрение, что в ручке нет чернил. Сбоку от директорского стола на жестком стуле для посетителей притулился Блохин и угрюмо разглядывал сбитые в кровь костяшки своих пальцев. Гольдмана он демонстративно проигнорировал. — Здравствуйте, Вера Павловна. Здравствуй, Юра. Все так же молча Блохин кивнул. Ну хоть что-то! «И в рожу не дал, да?» — Юра, что произошло? Вера Павловна, не надо в милицию! — Это вы у Штанги спросите! — Даже и не собиралась звонить! Одинаково возмущенно и совершенно синхронно. Гольдман мысленно улыбнулся. «Повоюем!» Повисла пауза. В тишине просторного начальственного кабинета стало вдруг слышно, как звонко отщелкивают секунды располагавшиеся на стене часы в высоком деревянном корпусе. — Алексей Евгеньевич, я схожу проведать Семена Степановича. Вы побудете здесь с мальчиком? «С мальчиком!» Гольдман хладнокровно кивнул. Само собой! А еще он с этим «мальчиком» поговорит. Ох и поговорит! Подождав, когда за директрисой закроется дверь, Гольдман сел на стул как можно дальше от Юрки и очень спокойно поинтересовался: — Ну и что это было? Юрка знакомо посопел носом, видимо, решая: отвечать или послать на фиг, но, к счастью, выбрал первый вариант. Правда, его ответ Гольдмана совсем не порадовал. — Я не собираюсь с вами общаться. Закономерно. — Я понимаю, — согласился Гольдман. — Но давай рассуждать здраво: твои беды с моим отвратительным моральным обликом никак не связаны. И если Семен Степанович напишет на тебя заявление в милицию, то ни я, ни Вера Павловна ничего не сможем сделать. И пойдешь ты по какой-нибудь малосимпатичной статье вроде «хулиганское нападение». И, боюсь, дело не ограничится штрафом. А срок, пусть даже и условный… Из школы исключат. Секция… тоже вряд ли. Юр, твоя ненависть ко мне того стоит? Юрка взглянул на Гольдмана так, будто только последняя фраза дошла до его сознания, а потом снова опустил голову. — Я не испытываю к вам ненависти. Придумали тоже!.. — Ждешь, что начну прыгать от радости? — Ничего не жду. Больше всего на свете в этот момент Гольдману хотелось обнять его, прижать к груди, погладить по жесткому ежику волос. Показать, что Юрка не один. Ха! Даже дышать в ледяной, лишенной кислорода атмосфере директорского кабинета приходилось через раз. — Юра! Посмотри на меня. Как бы Гольдман ни любил Юркин затылок (а совокупно с ним и все остальные части Юркиного организма), но общаться предпочитал, глядя в глаза. Что поделать — старомодное воспитание! — Не хочу. Черт! Гольдман попробовал еще раз: — Юр, нам, наверное, есть о чем поговорить, но давай сначала разрулим это… — Дерьмо, — вдруг отчетливо произнес Юрка и улыбнулся, на миг все же вскинув глаза. И Гольдман вздрогнул, уловив в них боль. Почему-то он был убежден, что проблемы с дракой, возможность последующего отчисления и даже милиция не имели к ней никакого отношения. — Алексей Евгеньевич, не надо Юрку отчислять! Он не виноват! — дверь распахнулась так, что, судя по всему, в стене, об которую она хряпнулась, должна была образоваться нехилая такая дыра. Гольдману на секунду почудилось, что брови на портрете вождя мирового пролетариата, висевшем над директорским столом, изумленно поползли вверх: вряд ли ему часто приходилось становиться свидетелем подобных вторжений в святая святых школы — директорский кабинет. — Оля, — строго остановил девушку Гольдман, отчаянно пытаясь взять ситуацию в свои руки, — сядь, пожалуйста. И расскажи уже, в чем дело. — Заленская, заткнись и вали отсюда! — прошипел Юрка, выпрямляясь и внезапно обретая высокомерно-независимый вид. — Блохин, тебе слова не давали! — тут же огрызнулась Лёля Заленская, опускаясь на указанный Гольдманом стул и нервно расправляя на коленях кокетливый фартук из черного гипюра. Лёля была смешная: маленькая пухлая блондиночка, почему-то мнящая себя неотразимой кинозвездой. Но именно она сейчас ворвалась в неприступную директорскую цитадель, чтобы спасти упоровшего какую-то хрень Блохина, и за одно это Гольдман был готов восхищаться ею до конца своих дней — хоть молча, хоть вслух. — В общем, так… — Лёля собралась с духом. — Это все из-за меня. Вот те на! Блохин — Казанова? Дуэли из-за девиц? Что-то новенькое! — То есть… — покраснев, продолжила Лёля, — не совсем из-за меня… — Я понимаю, — кивнул Гольдман, изо всех сил стараясь выглядеть серьезным. Юрка на своем стуле снова пристально изучал сбитые пальцы, а скрип его зубов, по всей видимости, слышала даже гардеробщица тетя Клава. — Просто Штанга… ой!.. то есть Семен Степанович девочек не любит… То есть не в том смысле!.. Она мучительно покраснела и замерла. Гольдман опять кивнул. — Я понимаю, Оля. Конечно, не в том. — Он считает всех, кто недостаточно спортивный, тупыми коровами, — вдруг зло встрял в разговор нарушивший обет молчания Юрка. — Не важно, мальчик или девочка. — И он… гадости говорит… обидные! — чуть не плача от смущения, жаловалась Лёля. — А я… ну не могу я через этого… «козла»! А он издевается! А я… — Он ее раз тридцать заставлял прыгать, — вмешался Юрка. — У нее все ноги в синяках будут. И руки. И живот. Ка-а-зёл! — А у меня сегодня голова целый день болит! А он… а я… Она все-таки разревелась и выскочила из кабинета так же стремительно, как появилась. Гольдман хотел бежать следом, но Юрка его удержал от этого шага, заметив рассудительно: — Вы все равно не сможете пойти за ней в женский туалет. А в коридоре ее наверняка кто-нибудь из девчонок ждет. Вы же их знаете! Гольдман улыбнулся. Это был его, прежний, Юрка — юный рыцарь в сияющих доспехах. Тот, кто бросился спасать совершенно незнакомого человека возле темных гаражей. «Ах вы, суки! Маленьких обижать?!» Его Юрка. — Юр, что конкретно ты сделал? — все же поинтересовался Гольдман, пытаясь полностью восстановить цепочку событий. Чтобы вытащить Юрку из этого дерьма, понадобится вся информация. После феерического визита Заленской Блохин словно бы махнул рукой и на конспирацию, и на свои тщательно лелеемые обиды и ответил спокойно — так, как разговаривал с Гольдманом тогда, раньше, когда они все еще были… друзьями. — Сказал ему, чтобы он отвял. Достал уже к слабым цепляться! — А он? — А он сказал: «Будут всякие малолетние ублюдки меня учить». Дословно. Гольдман прикинул, что, наверное, стоит проверить, как там физрук в медпункте. Дабы добавить и от себя лично. Но не сейчас. Сейчас требовалось уточнить кое-какие детали: — Народу в зале много было? Ну… когда ты Лёлину честь кинулся защищать? — Да все наши, — пожал плечами Блохин. — Физкультура же. «Это очень хорошо, — мысленно сделал себе пометку Гольдман. — Значит, у нас будут, если что, свидетели». — Юр, давно хотел тебя спросить: зачем ты вообще на физкультуру ходишь? Вроде бы тех, кто в секциях, освобождают же? А ты у нас и вовсе — чемпион, мастер спорта, настоящая звезда. — Придумаете тоже! «Звезда»! — фыркнул Юрка. Как будто и не было той страшной новогодней ночи! — Просто люблю спорт. Ничего такого. Да и куда мне деваться, пока все будут на физре оттягиваться? Ну и за Штангой до кучи приглядывал… потихоньку. Гольдман вспомнил свой непонятный разговор с физруком, когда только стал классным руководителем девятого «Б», а заодно получил в нагрузку школьный ужас — Юрку Блохина. «Говорят, Алексей Евгеньевич, вы теперь у нашего разлюбезного Блохина за классного папу?» Вот ведь… с-сука! — Ты вот это… про Штангу… Вере Павловне рассказал? — А че я ей буду рассказывать? Все равно не поверят! Учителя всегда… друг за друга. Гольдман посмотрел с укоризной. Юрке хватило совести покраснеть. — Ладно. Не все. — Вот и хорошо. Сейчас дождемся Веру Павловну, и ты ей выдашь свою версию происшествия. А потом я пойду с физруком покалякаю о делах наших скорбных. Прозвучало достаточно зловеще. * * * Ни в какую милицию так никто звонить и не стал. И Юрку из школы не исключили — отделался «неудом» по поведению за третью четверть. Ну еще на комсомольском собрании пропесочили — для проформы. С легкой руки, а вернее сказать, с болтливых языков девчонок десятого «Б» история о рыцарском поступке Блохина, заступившегося за честь прекрасной дамы, разлетелась далеко за пределы двадцать седьмой. С физруком Гольдман пообщался лично, очень настойчиво посоветовав изменить свои приемы педагогического воздействия, иначе неприятности начнутся уже у него. Выглядел при этом Гольдман, надо думать, весьма убедительно («маленький, решительный и смертоносный»), так что Штанга вид по окончании беседы имел довольно бледный, несмотря на расцветающий всеми красками расквашенный нос и синяк на скуле (с комсомольским приветом — от Блохина). С самим Юркой оказалось гора-а-аздо сложнее. Гольдман после инцидента в учительской, наверное, еще с неделю маялся — искал повод для разговора. А вышло так, что повод нашелся сам. Точнее, если уж совсем честно, его Гольдману преподнес сам Блохин — на блюдечке с золотой каемочкой. — Блохин! К доске! — Я не готов, — обычный в последнее время ответ. — Юра, у тебя двойки выходят за четверть — и по физике, и по астрономии. — А и… пофиг. — Блохин! — Извините, Алексей Евгеньич, — ни капли раскаяния. — Зайдешь ко мне сегодня после уроков. Сколько у вас? — Шесть. — Вот и отлично. Впервые в жизни Гольдман благословил собственное забитое под завязку расписание — в тот день у него тоже было шесть уроков, и свободных минут на нервное обгладывание локтей по самые уши попросту не оказалось. Он еще что-то объяснял подзадержавшемуся восьмикласснику, которому никак не давалась элементарная задачка, а Блохин уже занял свое привычное место за последней партой. «Демонстративно держит дистанцию?» — почему-то от этой мысли в теплом кабинете стало знобяще холодно, а по шкуре Гольдмана и вовсе пополз иней. «И что, мы теперь так и будем общаться — через весь класс? Ну уж дудки!» — Блохин, за мной! — решительно скомандовал Гольдман, когда они наконец остались с Юркой вдвоем в огромном пустом классе, и двинулся к подсобке. Было до дрожи страшно, что никто за ним не пойдет, и вообще, в этот момент он отчетливо ощущал себя Орфеем, не слышащим за спиной шагов Эвридики. Юрка пошел. Это стало понятно, когда фанерная дверь в подсобку хлопнула за спиной. Гольдман сел за свой стол, заваленный кипами тетрадок и учебников, мельком ужаснулся: «Какой кошмарный срач!» — осторожно, чтобы вся композиция не рухнула к едрене фене, расчистил себе небольшой участок пригодного для жизни пространства. Кивнул Юрке на единственный, кроме собственного, свободный стул: — Садись. Стул располагался в стороне от стола — почти в противоположном углу, достаточно для того, чтобы не создавать у собеседника впечатления нежеланной близости. Гольдман помнил, как еще совсем недавно думал про них с Юркой: «Слишком близко». Сейчас же было как раз и не близко, и не далеко — нейтрально. А главное — никто не войдет и не помешает. Ну… если не случится какой-нибудь катастрофы. Хотелось надеяться, что не случится. Обычно Гольдман, сидящий в своей берлоге, сам себе напоминал Неуловимого Джо, который «на фиг никому не нужен». Юрка уселся на предложенный стул, угрюмо наклонил голову и принялся внимательнейшим образом изучать свои сцепленные в замок пальцы. «Смущается, — расшифровал знакомую позу Гольдман. — Переживает». Он столько раз прокручивал в уме этот разговор, столько сценариев написал у себя в голове, а теперь… Все слова куда-то пропали, будто их и не было. Тишина, запах пыли и старых учебников, барабан собственного сердца — внутри грудной клетки. — Юр, это не дело. Ты так экзамены не сдашь и школу окончишь со справкой. — Ну и окончу, — не поднимая глаз. — Вам-то какая разница? «Просто я люблю тебя». — «Неправильный ответ, Гольдман!» — До недавнего времени я полагал, что мы — друзья. Это было похоже на детский сад. Кажется, именно там подобные бесхитростные до примитивности слова еще имели хоть какую-то цену. Гольдман мысленно проклял внезапно навалившееся на него косноязычие. — Друзья не лгут друг другу. Ого! А вот это — уже почти диалог! Почему-то всплыл в памяти образ бескомпромиссного борца за свободу Овода из когда-то зачитанного до дыр романа Войнич: «Я верил в вас, как в бога, а вы лгали мне всю жизнь». — Я тебе врал? — Вы… Мы не будем говорить об этом. Гольдман потер виски. Согласиться с Юркиным условием в их ситуации выглядело самым настоящим спасением. Однако сколько ни загоняй болезнь внутрь, она не исчезнет — потом будет только хуже. — Сегодня — последний раз. Обещаю. «Встанет и уйдет?» Юрка не ушел. Тяжело вздохнул, сел поудобнее, наконец поднял на Гольдмана ставшие совершенно свинцовыми глаза. — Хорошо. Лишь после того, как между ними упало это короткое слово, Гольдман вспомнил, что все-таки умеет дышать. — Есть такое понятие, — начал, помолчав, Гольдман, — как «личная жизнь». Знаешь, почему она «личная»? Потому что никого из посторонних не должна касаться. Ни друзей, ни родственников, ни милиции, ни товарищей по партии или комсомолу. То, с кем я сплю — исключительно мое дело. По крайней мере, мне всегда казалось именно так. — Вы спите с мужиками, — хмуро процедил Юрка. «Откровенность за откровенность?» — Нет. Человек, которого я… любил, погиб восемь лет назад. С тех пор — никаких мужиков. Тот пьяный тип — просто случайный знакомый, вообразивший себе черт знает что. Можешь мне не верить. Гольдман закрыл ладонями лицо, помассировал внезапно налившиеся свинцом веки. Ничего себе разговор с учеником! Юрка, конечно, довольно взрослый для своего возраста, но, по сути, он все равно еще подросток. И он не готов к подобным откровениям. Хотя и сам Гольдман, если вдуматься, к ним совсем не готов. Ну что? Хлопнет дверью? Даст в морду, а уже потом — хлопнет дверью? — Я… верю. — Хорошо. Теперь дальше: не считая моей сомнительной личной жизни, есть ли что-то недопустимое или оскорбительное в моих действиях по отношению к тебе? — Ненавистный внутренний голос гадко подхихикнул: «Кроме очевидного, да, Лешик?» Гольдман хмуро велел ему заткнуться. Его мотивы — это его личное дело. Так же, как и личная жизнь. — Я тебя обидел? Напугал? Грязно домогался? Юрка поморщился. Противно? Еще бы! Но… Правда — это отнюдь не всегда нечто сияюще светлое. Молчание засасывало в себя, как черная дыра. «Если он помолчит еще минуту, то «скорая» мне уже не поможет». — Нет. Ничего такого, — а по глазам читалось: «Попробовали бы вы!» Ну да! С настолько разными весовыми категориями! Хвала всем несуществующим богам за Юркину честность! — Тогда… Может быть, мы продолжим дополнительные занятия? Вот здесь, в школе, чтобы тебе было проще. — Скажите еще: «Не страшно»! — А тебе страшно? — Гольдман позволил себе усмехнуться. Ежик! — Еще чего! — Это радует. Ну так как? Юр, это нужно не мне, это нужно тебе. Это твое будущее. Он мечтал услышать: «Ну что вы, Алексей Евгеньич! Давайте как прежде — у вас!» И боялся: «А иди ты на… пидор!» Несколько долгих минут (со временем нынче творилось что-то совсем странное) Юрка пристально смотрел Гольдману в глаза, а потом наконец кивнул: — Идет. Завтра в шесть? * * * Гольдман стоял у окна своей крохотной подсобки и думал, что зря не научился курить. Сейчас бы пригодилось. Еще как пригодилось! Он едва не сдох за этот день. Сперва — суета и подготовка к выпускному, порхающие девчонки в «боевой раскраске», длинных — как на подбор — «взрослых» платьях и туфлях на каблуках. (Однако перед танцами у половины красавиц каблуки оказались заменены на нечто более удобное и практичное. А главное — привычное.) А прически! Локоны и локончики, в обязательном порядке уложенные как-то вот этак… Серьезные мальчишки, все, как один, в костюмах и даже с галстуками, правда, в основном, плохо повязанными. Мальчишки, явно считающие минуты до того момента, когда можно будет избавиться от этих «удавок» и прочей парадной «сбруи» и хряпнуть где-нибудь в пустом классе дешевой гадости вроде «Трех семерок», или что там нынче употребляет современная молодежь? Затем было торжественное собрание, бесконечные речи. Гольдман тоже высказался в том смысле, что «смело мы в бой пойдем», то есть «вперед, в светлое будущее!», стараясь не смотреть на Блохина, который, как назло, нагло улыбался в четвертом ряду аккурат рядом со сказочно прекрасной Аленой Самойловой. Потом, кажется, был концерт. Гольдман не видел и половины, хотя и принимал самое непосредственное участие в его подготовке. Глухо давило где-то за грудиной, а в голове болталась одна-единственная фраза: «Ну вот и все». Наконец-то наваждение, преследовавшее его почти два года, исчезнет, сгинет, оставив после себя только медленно сходящую на нет привычную боль воспоминаний. Может быть, когда-нибудь и доведется встретиться, например, столкнувшись на улице, и Юрка скажет: «Здрасьте, Алексей Евгеньич, как у вас дела?» И не отведет в сторону своего прямого, честного взгляда. А Гольдман ответит ему: «Все замечательно, Юра, просто отлично. А у тебя?» И пропавший было из гольдмановских снов Вадька опять придет, чтобы обнять и молча положить голову на колени. В последнее время все у них с Юркой было хорошо. Хорошо и отстраненно. Просевшая было успеваемость Блохина постепенно вернулась в норму, стоило им возобновить совместные занятия, а Юрке — снова взяться за ум и вспомнить, что выполнение домашних заданий — не роскошь, а насущная необходимость. Встречались в школе по средам и пятницам. А воскресенье из обычного их графика само собой выпало — школа-то закрыта. Потребовалось увеличить нагрузку на неделе. Блохин ворчал, но справлялся и в гости к Гольдману не напрашивался. А тот и не предлагал. «Мы не будем говорить об этом». Кто варит свой мед, Тот сам его пьет… Когда сегодня Юрка получал аттестат, в голове мелькнуло: «Не стыдно будет детям показать». Приблизительно одна треть всех оценок — четверки, остальное — твердые тройки. И даже три пятерки (тут Гольдман улыбнулся, перебрав в памяти: физкультура, музыка и труд). …Внизу гулко бумкали басы. Стало быть, начались танцы. Вот и славно. Можно на некоторое время забиться в собственную норку, сделать вид, что тебя нет. Нет. Весь вышел. Сидит себе глупый заяц в темноте и совершенно не думает о том, как там, внизу, Юрка Блохин обнимает своими сильными руками какую-нибудь прекрасноволосую деву в платье из омерзительно розовой парчи. И о том, что эти руки должны обнимать вовсе не ту самую абстрактную деву, чтоб ей провалиться! Каково это было бы: ощутить властное, абсолютно не нежное касание больших шершавых ладоней на своих ребрах? Прижавшись щекой к жесткому каркасу грудной клетки, услышать, как колотится там, совсем близко, чужое сердце? Поймать губами прорывающееся сквозь стиснутые зубы дыхание? Гольдман, уймись. Ты бредишь! Он запустил пальцы в волосы и со всей дури дернул. Боль обожгла, но это практически не помогло. «Все кончено, — решительно сказал себе Гольдман. — Пора отпустить то, что никогда не было твоим». Я люблю Вас, моя сероглазочка, - пропел он себе под нос. Сигарет все равно не было. — Золотая ошибка моя. Вы — вечерняя жуткая сказочка, Вы — цветок из картины Гойя. В такой интерпретации все терзания и душевные муки даже ему самому начинали представляться надуманными и смешными, словно кукольными. Сплошной литературой. Разве не в этом смысл набеленного лица и прорисованной поверх него черным гримом маски страдающего Пьеро? Ах да! И не забыть изобразить на щеке слезинку — будто последний, завершающий штрих. Дверь в подсобку приоткрылась, пропуская внутрь робкий проблеск света, а точнее — едва разбавленный светом полумрак, который все равно показался Гольдману неприлично ярким. Кого там черти приволокли? — Алексей Евгеньич, вы здесь? Конечно. «Горе побежденным!» Ведь так? Юрка. Горе мое. Напасть моя. Кто сказал, что будет легко? Хотелось завернуться в пыльную штору, спрятаться, согнувшись в три погибели, под столом, умоститься на одной из полок стеллажа — рядом со старыми учебниками. Трусость? Пускай. Иногда это всего-навсего инстинкт самосохранения. Гольдман хмыкнул. Мечты, мечты! Только слепой не разглядел бы его силуэт на фоне окна. И уж никак не мог подобным образом проколоться Юрка с его зоркими рысьими глазами. — Я здесь, Юр. Прихожу в себя. «Однако не судьба, ведь правда? Всё мое — у тебя. Куда мне идти?» — Это хорошо, — непонятно пробормотал Юрка, зачем-то закрывая за собой дверь и даже тщательно защелкивая шпингалет. Гольдман внезапно почувствовал себя в ловушке. Что там еще за тайны мадридского двора? Он прижался к подоконнику (сзади врезался жесткий деревянный край) и стал пристально следить за высокой фигурой, спокойно, неторопливо направлявшейся к нему сквозь паутину ночных теней. В этот момент он почему-то представлялся себе глупой мухой, увязшей в желтой сосновой смоле, что через тысячи лет превратится в драгоценный янтарь. Но страха, как ни странно, не было. Лишь ожидание, возбуждение и горячая черная кровь, пленной птицей бившаяся в висках. Юрка обогнул некстати попавшийся на пути стол, привычно чуть не уронил стул (он почему-то вечно запинался о всяческую мебель), но даже не дернулся на противный звук, с которым деревянные ножки проскребли по полу. У Юрки имелась цель, и остановился он, только подойдя к этой цели вплотную. Причем «вплотную» вовсе не являлось в данном случае оборотом речи. Куда там! Никаких метафор. Гольдман вдруг ощутил его дыхание на своем лице. Оно пахло чем-то сладким (торт?) и чем-то крепким, градусосодержащим (водка? спирт?). «Что же тебя так шарахнуло, мальчик мой, что заставило нарушить свою самую главную внутреннюю заповедь: никакого алкоголя?» А после стало не до вопросов, пусть и не произнесенных вслух. Юркины губы, такие родные, вымечтанные горькими одинокими ночами, решительно и жестко прижались к его губам. Гольдман пропал, развоплотился. Нет, с точки зрения банальной физиологии, все прошло четко, как по нотам: сначала — соединение ртов, стремительно перешедшее в яростную схватку, потом — чужие зубы, до крови прикусившие нижнюю губу, потом — горячий язык, подчиняющий, ласкающий, утверждающий свои власть и право и словно даже за что-то наказывающий; зарождающееся где-то за немеющими скулами и ушами тепло, медленно, но верно сползающее в живот, сворачивающееся в нем тугим клубком, почти болезненно оседающее в паху. Чего там, физиология не подкачала. А вот душа… Или что еще у нас имеется помимо тела? Душа рванулась ввысь, в небо, но уперлась, будто воздушный, наполненный гелием, первомайский шар, в серый пыльный потолок возле погашенной и потому совершенно безопасной для шара лампы дневного света. А затем шар исчез. Только где-то далеко-далеко взорвалась и перестала существовать очередная галактика. — Леша!.. Леша!.. Лешенька!.. — внезапно губам стало холодно, а сердцу — горячо. Шепот вливался в уши, растекался по венам, обволакивал, точно шелест падающей с черных веток золотой осенней листвы. Юркины пальцы до боли стиснули плечи, приводя в чувство, возвращая на грешную землю, на жесткий деревянный подоконник. Гольдман потрясенно осознал, что не помнит, когда Юрка успел усадить его на этот чертов насест и почти вплотную втиснуться между разведенных в стороны коленей. «Если он попросит — я ему дам, — промелькнула отстраненная мысль. — Прямо здесь». Гольдман вглядывался в Юркино лицо и практически ничего не видел, кроме алой полоски губ и потемневшего рысьего взгляда. Взгляда хищника перед прыжком. Это было оно, то самое, о чем Гольдман упрямо не давал себе даже мечтать. Тот первый шаг, которого он так упорно страшился и который внезапно сделал совершенно очевидно сошедший с ума Блохин: ни о чем не задумываясь и не боясь. Хорошо быть Блохиным! Глядя Юрке в глаза, Гольдман повел плечами, стряхивая с себя неожиданно ослабившие хватку руки. — Юр… — Ты должен был меня оттолкнуть, — пробормотал наконец, стараясь аккуратно дышать сквозь стиснутые зубы, Юрка. — Должен был, — кивнул Гольдман. Не возразишь! — Должен был сказать, что я все неправильно понял. Что ничего такого между нами нет и быть не может. Что ты будешь жаловаться в милицию или в комитет комсомола. В конце концов, врезать мне посильнее — чтобы отстал. Ты умеешь, я знаю. Спорить было бессмысленно. Сбесившееся тело кричало: «Моё! Моё! Мне!» И разум, что характерно, в кои-то веки оказался с ним всецело солидарен. — Юр, ты сам-то понимаешь, что делаешь? — Теперь понимаю. Гораздо лучше понимаю, чем все эти полгода, когда думал, что потихонечку схожу с ума. Пальцы Гольдмана — абсолютно сами собой — нашли Юркину лежащую на подоконнике руку, осторожно погладили напряженную кисть. — А ты сходил с ума? — Дрочить в открытой кабинке общажного душа на своего учителя — признак сумасшествия? Блядь, Лешка! Я напрочь чокнулся. Кажется, именно в такие минуты и стоит вопить во весь голос знаменитую фразу из гётевского «Фауста»: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» Потому что… Кому тут нужна в обмен одна завалящая душа? Гольдман лишь на миг представил… все это, и его накрыла волна совершенно неконтролируемого жара. Захотелось вот прямо сейчас, сию секунду, совершить нечто такое, о чем он потом, спустя совсем короткое время, станет смертельно жалеть. Наглый рысь безошибочно уловил момент вопиющей человеческой слабости, и на его губах промелькнула слегка неуверенная ухмылка. — Леш, скажи, только честно: ты хочешь меня? — Хочу. Отнекиваться, когда твое «хочу», ощутимо оттягивающее узкие брюки, можно буквально потрогать руками — по меньшей мере глупо. — Давно? — Давно. Содержательный у них выходил диалог! — И?.. — И ничего не будет, Юр. Ни-че-го. — Леш, ты… Вообще, что ли? Горячие ладони обхватили гольдмановские щеки, зажали, будто в тисках, заставляя смотреть прямо, не отводя глаз. Он бы и не отводил. Никогда не отводил. Если бы не вчерашний разговор с Пашкой, который — настырный, черт! — зачем-то отловил, заболтал, завлек в гости «на чашечку кофе». «Чашечка кофе» незаметно перетекла в «по рюмашечке» вишневой настойки, изготовленной совершенно бесподобной мастерицей – Пашкиной мамой («Лилечка Санна» – как она всегда велела ее называть). Гольдман довольно быстро поплыл, отрешился от проевших плешь учебных проблем, от размышлений о грядущем выпускном, о Юрке Блохине, который уже завтра — к счастью или наоборот? — перестанет считаться его учеником, и вот тогда можно будет… Попытаться уже что-то сделать. Ну… почему бы и нет? Хуже-то, чем уже есть, не получится однозначно. — А Артура помнишь? Как не помнишь?! Артур Березович же!.. Гольдман пожал плечами. Что-то такое помнилось, да. Тихий мальчик в тяжелых, не шедших ему очках, так и не научившийся отвечать ударом на удар. Это не он ли собирал из спичек модель средневекового замка? Гольдман, с какой-то радости однажды оказавшийся у Артура дома, был впечатлен. — И что Артур? — Так сел наш Артурчик! Представляешь? Всерьез сел. Гольдман не представлял. Хотя время, конечно, меняет. Но чтобы так? Спичечный замок… Дивный морок легкого опьянения мгновенно слетел — словно его и не было. — А за что сел? Обычно свободный и донельзя раскованный Пашка почему-то покраснел, ханжески поджал губы, неодобрительно тряхнул блондинистой шевелюрой. — Так… по той самой. За мужеложество. Тьфу ты! Даже вслух говорить мерзко! — Херня какая-то! — не выдержал Гольдман. — Ведь херня же! Паш, ну какой из Артура… мужеложец? — (Не повернулся язык цинично произнести «пидор».) — Он в Таньку Яновскую был влюблен все старшие классы. Таскался за ней, как щенок, разве что тапочки в зубах не приносил. А она об него ноги вытирала — со смаком. — Маскировался, сука! — хохотнул Пашка. — Скрывал свою гнилую сущность! Статья-то — вполне определенная. — «Был бы человек, а статья найдется…» — Гольдман встал. — Ты будто с другой планеты, Паш! — Леш, ты куда? Внезапно сделалось противно почти до тошноты. Или это настойка на сей раз оказалась с брачком? — Пойду я, Паш. Завтра день тяжелый. Выпускной. — Ну… иди… — как-то растерянно отозвался Пашка. — Увидимся еще. Лето-то длинное! — Увидимся, — кивнул Гольдман, выпадая за дверь. А про себя подумал: «Если я выживу». …Кажется, выжить не удалось. Жар Юркиных ладоней — на щеках, губы еще помнят вкус самых необходимых на всем белом свете губ, глаза смотрят прямо в глаза — напротив, и… — Юр… — У вас… у тебя кто-нибудь есть? Этот… как его?.. — прекрасные сладко-винные губы Юрки скривила гримаса отвращения. Вот тут и надо было наконец солгать. С абсолютно честным видом выдать: «Да. И он — все, что мне нужно». А Гольдман не сумел. Просто не сумел — и все. — Нет. Никого нет. Кроме тебя. С тем же успехом он мог написать «Люблю!» на небе огненными буквами. Взгляд Юрки загорелся и стал еще более рысьим. — Ты меня не прогонишь. — Прогоню. Потому что это неправильно. — Для тебя неправильно? — Для тебя. Ты поэкспериментируешь и поймешь, что ошибался. Что у тебя есть Лена. — У меня нет Лены. Мы расстались еще весной. Она себе… другого нашла. Студента. — И ты переключился на меня, — реплика планировалась как вопрос, но прозвучала как утверждение. — Нет! — с возмущением. — Это не… — Будешь уверять в неземной любви? Гольдман чувствовал, что истекает кровью. Когда вот так — сам себя — буквально по живому… Если он только произнесет это слово! Если только произнесет... Юрка молчал. «Молчи, мой хороший, молчи! Дай мне спасти нас обоих от нас самих». Юрка молчал.