Дальними дорогами

«Ты смотри, никому не рассказывай, Как люблю я тебя, ангел мой…» Александр Вертинский

* * * — Ты… что?! — Гольдман понял: сейчас он взорвется. Или уже кого-то убьет — с особой жестокостью. Ладно, не убьет, но уж покалечит — это точно. — Прости. Гольдман сделал несколько медленных и о-очень глубоких вдохов. Лизка. Вместе с Тимом. Ушла на выходные к родственникам. С ночевкой. В кои-то веки квартира — в их с Юркой полном и безраздельном распоряжении. С нормальным, лишь чуточку скрипучим диваном. Без тараканов. Без необходимости вздрагивать при каждом шорохе, хотя бы отдаленно напоминающем звук открывающейся входной двери. (Однажды таким образом Сычик их едва не поймал «на горячем»: заявился домой во внеурочное время, когда веселье было, можно сказать, в самом разгаре. Пришлось Гольдману уходить тайно, «шепотом», «огородами-огородами», покуда Юрка на кухне вешал лапшу на уши хозяину дома.) И?.. Нет, это же уму непостижимо! Блохин устроился на работу. На вещевой склад — ночным сторожем. — Тебе что, нагрузки в школе мало? Учебы не хватает? Сессия вон скоро. Готовился бы! — Леш, ну ты же знаешь, какие у нас зарплаты. А я — в отличие от тебя, матерого зубра — молодой специалист без «вышки». Мне еще даже на категорию аттестоваться рано. Не зарплата — смех, да и только. Радуюсь, ровно пока стою за ней в очереди. А потом — слезы горькие. Матери нужно чего-нибудь подкинуть. На зиму пуховик купить — мой уж больно стремный. А учиться я и на работе могу. И спать — там же. Всего-то — ночь через раз. Ночь работаю, вторую — отдыхаю. Неплохо ведь. Ну? Гольдмана подмывало спросить: «А трахаться ты тоже на этой работе можешь? И с кем же?» — но он воздержался. Не хотелось скатываться в истерику. К тому же, со своей точки зрения, Юрка был, разумеется, прав. Однако легче от его правоты почему-то не становилось. — Леш, остынь. Я же еще здесь. И часик у нас с тобой имеется. А? Часик! Часик вместо целой ночи, когда можно спать, обнимая друг друга. Спать, а не только трахаться. Готовить ужин. Утром — спокойно завтракать. За минувшие с момента приезда Лизы с сыном две недели он успел по всему этому ужасно соскучиться. Он любил свою Лису и своего (безусловно, своего!) Тима. Но без постоянного присутствия рядом с собой Юрки задыхался. Пару раз они вообще позволили себе забыть об осторожности на рабочем столе (чего по разным причинам с Гольдманом раньше никогда не случалось). Оба раза удовольствию неимоверно мешала подлая мыслишка, заполошно мечущаяся где-то на задворках сознания даже за две секунды до оргазма: «Спалимся ведь, так твою растак!» — Лешенька… — Юрка обнял его со спины, прижался всем сильным горячим телом, укутал собой, даря щемящее ощущение близости. — Прости, бля, мудака бессовестного. Почему-то Гольдман всегда точно знал, когда у Блохина наконец сорвет крышу и он от души ломанет русским матерным. Матерился Юрка нынче все реже, обычно в состоянии серьезного стресса. А служить источником Юркиного стресса совершенно не хотелось. — Юр, да не за что, на самом деле! У каждого из нас — собственные проблемы. Пошли лучше. Час — это не так уж и много. Часа им не хватило. Впрочем, Гольдман подозревал, что суток не хватило бы тоже. К тому же и от этого крошечного отрезка времени пришлось отщипнуть кусочек, чтобы накормить Юрку ужином. — Я завтра приду, после смены. — Завтра после смены ты будешь спать, — строго велел Гольдман, сам не очень-то веря тому, что говорит. — А потом — учиться. У тебя сессия — аккурат по окончании праздников. А ты, полагаю, ни ухом ни рылом. И в голове — черт знает что. — В голове… — промурлыкал Юрка, прихватывая губами его вмиг полыхнувшее ухо, — то самое. Я уже не твой ученик, Лешенька. Остынь. Остыть не получалось. Рядом с Блохиным по шкуре рассыпались каскады искр. Гольдман вытолкал провокатора в прихожую. Создавалось впечатление, что сам, добровольно, он никуда не уйдет. И это неимоверно льстило, но вместе с тем налагало определенную ответственность. — Иди уже, трудяга. — Я буду скучать. «И я», — этого Гольдман не произнес вслух — побоялся совсем расклеиться, только смотрел на то, как Юрка гигантскими скачками несется вниз. Опаздывая на эту свою гребаную работу. Дома традиционно имелось чем заняться и без Блохина. Лиза, разумеется, взяла на себя все основные хлопоты по хозяйству, но существовали вещи, к которым Гольдман ее попросту не допустил: в том числе мытье унитаза, ванны и умывальной раковины. Нечего красивой женщине портить нежные ручки всякой химией. Грязная сантехника — штука далекая от эстетики. Дело именно для мужика. Он бы и полы мыл, но тут Лизка оказалась непоколебима: «Вот выйду на работу — тогда бога ради. А пока не мешай мне вносить скромный вклад в наше общее хозяйство». Гольдман, смеясь, в ответ процитировал: «У советских собственная гордость!..» Кстати, уживались они втроем в гольдмановской крошечной квартире на удивление бесконфликтно. Тимка, конечно, периодически капризничал — ему приходилось хуже всех: новая школа, новый дом, новые люди вокруг. Даже бабушка с дедушкой — и те новые. (Лизкиных родителей он видел в последний раз так давно, что успел их совершенно забыть.) Учитывая все это, справлялся парень прямо-таки замечательно. А вечерняя проверка уроков с «дядей Лешей» вообще превратилась в обязательный ритуал — этакий своеобразный аналог мужского клуба. Юрка водил Тимыча в бассейн. Перед «дядей Юрой», который вел у них физкультуру, Тим испытывал невероятное восхищение, граничащее с преклонением. Гольдман был свой, близкий, привычный, Юрка — божество, снизошедшее с Олимпа к простым смертным. И Юрка с Тимом становился совсем другим — более мягким, терпеливым, домашним. Таким, каким наверняка был с Ванечкой. Гольдман знал: как бы Блохин ни храбрился, есть потери, избыть которые до конца человеку так и не удается. Можно только приучиться жить с ними. Если рядом окажутся те, кто любит. Гольдману хотелось надеяться: его любви хватит, чтобы Юрка никогда не жалел, что в его жизни не будет своих детей. Хотя… Пессимистическое настроение он старательно гнал от себя «поганой метлой». Баста. Нельзя даже в подарках судьбы подозревать подвох. Юрка — с ним; они работают в одной школе; Блохин учится в институте — все, как Гольдман и мечтал когда-то. Довольно! И напевая: Все крашу, крашу я заборы, Чтоб тунеядцем не прослыть… — он взялся за уборку. Удивительно, сколько внезапно высвобождается энергии, если возникает потребность перевести сильные душевные переживания в старую добрую мышечную усталость! А еще в какой-то момент Гольдман почувствовал, что все дурацкие тревоги и сомнения исчезли из головы, а на губах играет совершенно блаженная улыбка. Должно быть, со стороны это выглядело просто феерично: моет мужик унитаз, почти молитвенно преклонив перед ним колени, периодически чихает от ядовитого запаха моющего средства, а физиономия у него при этом — счастливая-счастливая. Так и хочется самому себе посоветовать зажевать лимон. Целиком. С горькой коркой и твердыми косточками. Вдруг поможет? Гольдман никогда не верил, будто мысль: «Боже, до чего же я вот это все ненавижу!» — способствует тому, чтобы дело (любое) оказалось выполнено хорошо. Он искренне не понимал, как исхитряются каждый день ходить на службу люди, тихо ненавидящие свою работу? Та же родная и единственная школа порой порождала острое желание заложить под ее фундамент несколько кило динамита, детки — взять в руки пулемет (прав был недобрый человек Блохин!), некоторые коллеги не вызывали особого восторга, но… Гольдман всегда знал, что занимается своим делом. Кстати, с теми же ощущениями он работал и в обсерватории. Собственное место в жизни. Очень-очень правильное. Усталость, смешная зарплата, постоянное эмоциональное напряжение — да много чего еще, но… Имелся у него один любимый роман — «Дело, которому ты служишь». Вот так… возвышенно. И если ты служишь своему делу — ты счастлив. Но это, конечно, коли уж рассуждать о вещах возвышенных. Но и чего попроще, типа уборки квартиры или мытья посуды, с точки зрения Гольдмана, тоже не переносило дурного к себе отношения и депрессивных мыслей. Не говоря уже о таких тонких материях, как готовка или создание звездного неба на базе старой лампы. Короче, очнулся он в три часа ночи возле отмытого до блеска, да еще и чудесным образом размороженного холодильника, уставший, как тридцать три собаки, и одновременно переполненный особенным, совершенно сумасшедшим счастьем. Юрка! Пусть поступает так, как кажется ему правильным. Снимает жилье, зарабатывает деньги. Пусть приходит и уходит, когда ему нужно. Только пусть… будет. Угораздило тебя влюбиться в мужика, а не в кисейную барышню, что нежным растением осядет у тебя под крылом — не ной. А то привык, что Юрка — младший, «мальчик»: любить, оберегать, защищать. А он… Вон какой! И ошибки у него свои собственные, и достижения. Сны Гольдману снились странные: море, какие-то античные руины — в великаний рост — выступающие прямо из воды, чайки, кричащие надрывно и хрипло, и Юрка, чью руку он крепко сжимал в своей руке. Проснулся от того, что и вправду стискивает чью-то ладонь чуть влажными со сна пальцами. — Ты чего вскинулся? Спи, — проворчал, устраиваясь под боком, Блохин. — Тоже ведь лег под утро, знаю я тебя. Гольдман улыбнулся. Вот и доверяй таким ключи от квартиры! («На всякий случай».) Обязательно воспользуются в личных, корыстных целях. А ему же, охламону, вчера велели идти домой. — Ну, Ле-еша!.. — уже сквозь сон недовольно бормотнул Юрка. — Спать! За не задернутыми с вечера шторами серел утренний декабрьский сумрак, впереди у них было целое воскресенье. А может быть, и гораздо, гораздо больше. * * * — Новый год как встречать будем? Лизка с Тимом к родителям намылились — опять чудеса понимания являют. — Я надеялся, они с первого числа вообще в свою квартиру съедут. Были же разговоры… — К сожалению… Там молодая семья. Ребенка ждут. А другое жилье найти не успели. Так что — до февраля теперь. — У-у-у… — «У-у-у»! — передразнил Гольдман. — Ты мне стрелки-то не переводи! Какие планы на праздники? — Дежурю я, — угрюмо отозвался Юрка, сосредоточенно разглядывая самый темный и мрачный угол гольдмановской подсобки. — Сутки. С вечера тридцать первого — по вечер первого. Ничего не говори! Сам в курсе, что жопа. — Не везет нам с Новым годом. Сколько лет знакомы, а нормальные праздники можно по пальцам одной руки пересчитать. — Думаешь, я этого не знаю? — Блохин находился именно в таком настроении, когда больше всего напоминал несчастного ежика. «Фых-фых-фых!» — «Ах, Юрочка! Ты у нас — холостой, неженатый, одинокий… Поработай разок не в свою смену! Двойная оплата!» Вот на хер мне их оплата, если у меня, — он коротко взглянул на Гольдмана, — личная жизнь летит к растакой-то маме?! Не скажешь же… Сразу расспросы начнутся: кто, да как ее зовут… Гольдман хмыкнул. Увы, его кандидатура — явно не из тех, что имеет шансы получить одобрение у Юркиного начальства и коллег по работе. — А послать их? Треснуть могучим кулаком по столу — и послать всех… Куда ты там обычно посылаешь? — Не могу. Там, знаешь, сколько желающих на мое место? Халява ведь, по сути, жуткая. Сидишь себе ночью на складе, балду пинаешь. Разве что груз внезапно привезут. Ну, это уже редкость. Покемарить, опять же — милое дело. Почитать. Музычку послушать. Спасибо, что Сычик за меня слово замолвил. Он в хороших отношениях с тамошним Биг Боссом. А то хрен бы мне, а не эта работенка. — Понял. Ты крут. Не лезу. — Ле-е-ш… А может, ты ко мне придешь? Ну… на Новый год? Там, конечно, холодина: батарей — полторы штуки, да древний обогреватель в каптерке пашет, но… Оденешься потеплей. Шампусика дерябнем. Если чуть-чуть — то не возбраняется. За праздник. А? — Отличный план, — кивнул Гольдман. — Неужели я бы посмел отказаться от подобной экзотики? Юрка фыркнул, но уже довольно обнадеженно. — Значит, придешь? — и тут же, словно испугавшись, повторил, но уже с совсем другой, какой-то неуверенной, интонацией: — Только там и правда холодина. Дубак. Вдруг ты замерзнешь? Простынешь? — С тобой? Нет, — очень серьезно откликнулся Гольдман. — Лизавета обещала пирогов напечь. Я «Оливье» настругаю. С тебя — шампанское. Или что угодно. Что достанешь. Чайник там есть? — Есть. Электрический. Ты точно придешь? Не будет тебе там скучно? — Сдурел? — несмотря на внутренний, сто раз уже данный себе самому зарок не допускать в чертовой подсобке никаких вольностей, Гольдман вылез из-за стола, подошел к нахохлившемуся на стуле Блохину, обнял его, стиснул в объятиях. Юрка ткнулся носом в гольдмановский джемпер, потерся, поцеловал в живот, довольно фыркнул. Ёжик. — Я музыку захвачу. У меня ведь музыка теперь имеется — персонально-кассетная. А я ее даже из коробки не удосужился вытащить. Надо будет в киоске чего-нибудь праздничного хватануть. Тебе кого хочется? — Розенбаума возьми. Я когда его слышу — о тебе думаю. Как мы с тобой тогда пластинки крутили. А потом были вместе на концерте. И ты мне пел, помнишь? — Юрка вывернулся из рук Гольдмана, растянул губы в лукавой усмешке и тихонько, но с томным «блатным» надрывом мурлыкнул: Гоп-стоп, Мы подошли из-за угла… Гоп-стоп, Ты много на себя взяла… — Отлично поешь, — одобрил Гольдман. — На гитаре играть не пробовал? — Да как-то все не до того. Ни сил, ни времени. Я уж так как-нибудь. — А то я бы тебе гитару придарил. Стоит в углу — пылится. Хорошая гитара. Отцово наследство. Юрка, знавший про гольдмановских родственников и их исход в Землю Обетованную, шутки не оценил. («Все мы — родом из детства». Никак не получалось у взрослого дядьки Алексея Евгеньича до конца изжить свои детские душевные травмы. Не получалось — хоть убей! До сих пор если не болело, то саднило.) — Я Ванечке из него пел. Из Розенбаума. Представляешь? Носил на руках и пел. Вместо колыбельных. Ленка по потолку бегала. А он засыпал… представляешь? Гольдман наклонился, прижался губами к стриженой макушке. Воспоминания о сыне давались Юрке не слишком-то легко. Но он старался. — А Лизкин муж с Розенбаумом на одной подстанции работал. В Питере. Было странно, что теперь буквально все говорили «Питер», а не «Ленинград». Звучало несколько… по-иностранному. «Привыкнем», — отмахивалась Лизавета. Привыкнем. Человек ко всему привыкает. К счастью. К боли. К смерти. В школьном коридоре знакомо-надрывно задребезжал звонок. Гольдман отошел обратно к столу. У него в расписании вместо четвертого и пятого уроков зияло «окно», а у Юрки — совсем наоборот. — Так мне покупать шампанское? — уточнил от дверей Блохин. — Конечно, покупай. Новый год все же. …Вообще-то, Лизка звала всем кагалом на дачу. «А помнишь, как ты елку украшал? А как потом баню топил? А как мы патефон слушали? Поедем, а? Тимка никогда зимой в лесу не был». — «В другой раз как-нибудь, ладно?» Хотелось этот первый совместный Новый год провести вдвоем с Юркой. И хотя Гольдман чувствовал себя предателем и эгоистом (Предателем и Эгоистом — с большой буквы, да-да!), но ничего не получалось с собой поделать: истосковавшийся по Юрке организм никак не мог насытиться вот этим их внезапным «вместе». От нежелания делить «вместе» с кем-то еще (даже с самыми близкими) натурально сводило зубы. Поэтому… «Прости, Лиса!» Розенбаум, БГ, «Машина времени». Что еще? Еще он купил кассету с ABBA. «Хэппи нью иа!» Лизавета к изменившимся планам на праздники отнеслась с пониманием. — А что? Экзотика! Говорят, сейчас модно: свадьба – на воздушном шаре, день рождения – в катакомбах метро. — Ну ты и загнула! – возмутился Гольдман. – Какая еще свадьба?! Два на хрен мужика! Свадьба!.. — Лешенька, ну что ты нервничаешь, солнце мое? Это же так… гипотетически! – Лизавета улыбнулась, почесала нос выпачканной в муке рукой, приготовилась чихнуть, но задумалась о чем-то – и не чихнула. – Свадьба, день рождения, Новый год. Праздники. — Да уж… Гипотетически! Сравнила божий дар с яичницей. Однако никакое гольдмановское ворчание уже не могло остановить подругу, которой вдруг захотелось пофилософствовать. — Нет, ну вот представь: твой Блохин – это вовсе не твой Блохин… — Да как это он не мой?! — А некая длинноногая особа с бюстом четвертого размера. — Почему обязательно четвертого? — Гольдмана неожиданно развеселили странные Лизкины экзерсисы. — Самая распространенная мужская фантазия. Ты фильм «Красная шапочка» смотрел? — С Поплавской? «Если долго-долго-долго…»? — С лесорубами! Порнуху. Вот те раз! Как говаривал в сложные минуты жизни Лозинский: «Ничего себе заявочки на победу!» Хорошо хоть Тимыча нынче дома не было – у него начались каникулы, и Лизкины родители предъявили на внука свои права. — Лиса! – шокированно протянул Гольдман. – Неужели ты это смотрела? — А как же! – высокомерно взглянула на него подруга, параллельно исхитряясь нежно оглаживать на кухонном столе пышное тесто собственного приготовления. – Наша с Алькой личная жизнь отличалась исключительным разнообразием. И видик у нас имелся. Так вот… У этой самой маменьки Красной Шапочки каждая… гм… грудь была размером с голову одного из ублажавших ее лесорубов. Или еще больше. Я не шучу! — Бр-р-р! Какая гадость! — Гольдман, вы – ханжа! — Вовсе нет. Просто дамочки с грудями – не мое. Хотите положительной реакции на ваше искусство – отдайте мне дровосеков. Сколько их, говоришь, там было? — Двое. — Пойдет. Лизка закатила глаза: «Что бы ты понимал в искусстве!» — и решительно прогулялась по тесту скалкой. (А Гольдман и не знал, что у него в хозяйстве водится такая полезная штука.) — Хорошо. Оставим четвертый размер ценителям. Но… гипотетически!.. если бы твой Блохин был не мальчиком, а девочкой (плоскодонкой из плоскодонок!), а все прочее – включая его любовь к тебе и твою – к нему – находилось на прежнем месте, ты бы потащил его под венец? Гольдман поджал губы и чопорно сообщил: — Мы пока что слишком мало вместе. Наши чувства не прошли испытания временем! — Твои-то чувства — и не прошли?! Может, вам еще попроверять их пару десятков лет? Вот же чертова баба! Из каких тайных закромов своей загадочной женской души она ни к селу ни к городу извлекла вдруг эти разговорчики о свадьбе?! Что за бред?! Гольдману никогда и в голову не приходило рассматривать их с Юркой ситуацию в подобном ключе. Перестали сажать по статье – и слава богу! Хотя… Иногда до глухой боли за грудиной хотелось иметь право крикнуть всему свету: «Мой!» И пусть даже без колец. Кольца… Чаще всего это лишь звенья золотой каторжной цепи. С другой стороны… Кольцо ведь бывает и серебряным. — Лиз, я тебя покину… Мне нужно. Пока магазины еще работают. — Лешенька, какой бешеный клоп тебя покусал? — Идея новогоднего подарка. Лиса скептически вскинула брови. — Вечером тридцать первого? Вовремя! Откликнулся Гольдман уже из прихожей: — Очень даже вовремя. Ты просто не понимаешь! Так вышло, что с подарком для Юрки он маялся целый месяц – и так ничего и не смог придумать. Все выглядело мелким и каким-то… пошлым. Трусы, носки, дезодорант, гель для душа? Книгу, которая – «лучший подарок»? Хотелось чего-то… значимого. Того, что скажет Юрке, насколько он… насколько к нему… Нет, гель для душа, пахнущий морем, Гольдман все-таки купил. (Носился по городу, пугая продавщиц неизвестным тем наименованием товара и неизменно получая в ответ: «А что это? У нас такого нет. Может, вам нужен шампунь?» Ну не звонить же Лозинскому, право слово?! В конце концов искомое все же обнаружилось, на удивление, в коммерческом отделе военторга. Гольдман неимоверно гордился собой – добытчиком и кладоискателем.) Но и распрекраснейший гель не казался ему правильным подарком на их с Юркой первый совместный Новый год. А вот это… Было… странно. Было до чертиков неловко. Тем более что он представления не имел о нужном размере. Примерял на себя, а потом еще чуть-чуть накидывал сверху. Домой Гольдман шел, смущенно алея щеками и чувствуя себя круглым идиотом. Романтическим идиотом. Это в тридцать-то с лишним! Пришлось признаться хотя бы самому себе: если бы его угораздило родиться натуралом, а Блохина — дамой, то Гольдман уже волок бы Юрку к алтарю. — Купил? – поинтересовалась, подозрительно блестя глазами, Лизка. То, что его несгибаемая подруга иногда позволяет себе слабость поплакать, когда думает, будто ее не слышно, Гольдман знал. И считал это вполне нормальным. Ненормальным в ее ситуации было бы наоборот. Об Алексе они говорили редко, но и тогда энергичное: «Убью его, скотину, пусть только вернется!» — звучало чаще, чем скорбное: «На кого же ты меня, сиротинушку, покинул?!» Гольдману хотелось верить, что это такая особенная женская ритуальная магия, которая непременно поможет Алексу Чинати найти дорогу домой. Порой Лизка мрачно и очень убежденно выдавливала сквозь зубы: «Он жив!» — и в это Гольдману тоже хотелось верить. Поэтому он не стал задавать дурацких вопросов, типа: «Что с тобой?» — а просто кивнул: — Купил! Я нынче везучий. — Поделишься? Везением, в смысле, поделишься? — Сколько угодно! Все мое – твое! Гольдман обнял подругу, зарылся носом в ее волосы, погладил по спине. От Лизки пахло пирогами. Долго же он проходил! А она за последнее время, оказывается, ужасно похудела. Лопатки… вон… торчат. Позвоночник прощупывается. А всегда была девушка корпусная. — Знаешь, похоже, у тебя крылья режутся. Скоро полетишь. — Боюсь, я их уже потеряла. — Ну вот! Что еще за упаднические настроения?! Отставить панику! Я с тобой. — Лешенька, что бы я без тебя делала? — Что бы я без тебя делал, Лиса? – вздохнул в ответ Гольдман и, несмотря на то, что тема эта, по настоянию самой же Лизаветы, являлась в некотором роде запретной, все же осторожно спросил: — Ты как?.. — Лучше всех! Нет, правда. Слушай, а оподариваться мы сейчас будем или завтра? Гольдман принял правила игры. — Как скажешь. — Тогда – сегодня. Чтобы ты и Блохина своего успел от меня поздравить. — А как же Тим? — А Тиму мы подарок под елочку спрячем. Объясним, что Дед Мороз без него приходил – и оставил. Для него ведь главное – самолично подарок из-под елки извлечь. Елку они поставили еще за неделю до торжества. Вместе с Тимычем доставали с антресолей, разбирали и развешивали игрушки, наверчивали на ветки лампочки и мишуру. Тимур особо настаивал, что мишуры должно быть побольше. Гольдман не сопротивлялся. Для мелкого под елку Гольдман положил калейдоскоп. Это был его собственный калейдоскоп, подаренный еще дедом, чудом сохранившийся во время переездов и засунутый мамой в какой-то древний чемодан среди вороха так и не пригодившихся впоследствии вещей. А после ее смерти Гольдман взялся исследовать завалы – и обнаружил это, словно привет из детства. «Секретик», закопанный когда-то давным-давно во дворе. Сокровище с разноцветными стеклышками. Память. Выкинуть его – рука не поднималась. А вот презентовать такому замечательному парню, как их Тимыч – самое оно. Лизке он купил флакончик «Клима». Слышал, как взахлеб обсуждали эту новинку заграничной парфюмерии их дамы в учительской – и решился. Пахло вроде бы приятно. Хотя он, разумеется, не эксперт. Лизка над крошечным флакончиком в квадратной небесно-синей упаковке почему-то расплакалась. Когда об Алексе вспоминала – держалась, а тут внезапно захлюпала носом. — Ты чего? – испугался Гольдман. – Совсем гадость, да? — Дурак ты, Лешка, — всхлипнула Лиса, уткнувшись в его плечо. – Мне, знаешь, сколько лет уже никто французских духов не дарил? Даже Алька. То духов не было. То денег. По большей части, конечно, денег. А ты… Какой же ты, Лешка, дурак! — Ну хоть любимый дурак? – уточнил на всякий случай Гольдман. — Еще бы! Еще бы! От самой Лисы Гольдман получил вязаные носки, а Юрка – длинный теплый шарф. — Хотела вам обоим шарфы связать, но быстро одумалась. Поскольку шерсть у матушки завалялась еще с прошлых времен только одного цвета – зеленого, то ходили бы вы у меня на работу, точно двое из ларца, одинаковых с лица. И объяснялись бы с коллегами – с чего вдруг такое сходство. А у тебя вечно лапы ледяные – это я еще с универа помню. Так что носи буквально на здоровье! Надеюсь, с размером не промахнулась. Гольдман, который обновку тут же примерил, подтвердил: — Не промахнулась. В них и пойду. Лизка облегченно улыбнулась, а затем скосила глаза на часы и засуетилась: — Батюшки! Времени-то сколько! Скоро такси придет. — Такси? – про то, что в новогоднюю ночь транспорт желательно вызывать очень сильно заранее, Гольдман как-то забыл. — Лешка! – подруга пощелкала перед его носом пальцами, на манер испанских танцовщиц. – Тебе добираться на край света. Да и мне – не слишком близко. Естественно, вызвала. Сначала меня закинешь, потом к своей Джульетте помчишься. — Юрка – не Джульетта! — возмутился Гольдман. — Ну, стало быть, Меркуцио. Потому что влюбленный по уши Ромео у нас – однозначно ты. Такси припоздало на пятнадцать минут, и это было настоящей удачей. Гольдман уже давно собрался и маялся ожиданием, когда Лизавета наконец выпорхнула из ванной: красивая, накрашенная, благоухающая, судя по всему, теми самыми «Клима». — Пироги сложил? – требовательно спросила она Гольдмана. Тот в ответ предъявил ей пакеты. — Салаты? Мандарины? — И магнитофон с кассетами. И «Птичье молоко». Лиса, мне не двенадцать лет! — Как будто в случае с мужчинами это хоть что-нибудь значит! Оделся-то нормально? Сам говорил: там у него – дубак. Гольдман только покорно покивал, отлично понимая совершенную бесперспективность дальнейших споров. — Белье теплое? А то с тебя станется там полный сексапил демонстрировать. И отморозишь себе все самое дорогое! Уши уже горели. Нет, все-таки общение с любимыми женщинами должно иметь определенные границы! — И кальсоны с начесом! – с честными глазами соврал Гольдман. — Не пудри мне мозги! – сурово взглянула на него Лиса. Неизвестно, чем завершились бы в итоге эти кровавые разборки (вернее, известно чем – штанами с начесом), но в это время прибыло такси. Молодой черноусый водитель (как теперь выражались, «кавказской национальности») всю дорогу строил глазки празднично возбужденной, благоухающей «Клима» Лизке (словно и не она совсем недавно взахлеб рыдала на гольдмановской кухне) и искренне расстроился, когда она вышла, а Гольдман продолжил путь. К месту назначения добирались в тишине – что не могло не радовать. Пироги (с капустой и с брусникой) пахли на всю машину, отчетливо напоминая, что до Нового года, по сути, осталось всего ничего. Поглядывая в темноту за окном, которая чем дальше от центра, тем меньше была расцвечена россыпями огней, Гольдман взгрустнул о своем географическом кретинизме: вот высади его где-нибудь здесь – и до дома он однозначно не доберется, заблудится по пути. Юрка, кстати, на его пыхтение: «Кой черт занес тебя в такие дали?» — отвечал, что ни фига не дали – пять остановок от улицы Ленина. Даже не конечная «тринадцатого». «Если что – пойду домой по трамвайным путям». О том, что это будет довольно хреновое «если что», думать не хотелось. — Приехали, — с откровенным недоумением сказал, озираясь по сторонам, шофер и на всякий случай поинтересовался: — Вам точно сюда? Еще бы: длинный бетонный забор, тяжелые, смахивающие на тюремные (как их представлял себе Гольдман) ворота и виднеющаяся надо всем этим крыша массивного металлического ангара, как в фильмах про инопланетян, корабль которых коварно прячут от общественности американские спецслужбы. Данные декорации абсолютно не походили на место, куда нормальный человек отправится праздновать Новый год. Гольдман и сам бы, пожалуй, озадачился и даже испугался, но накануне он получил от Юрки подробный адрес с комментариями. В том числе и о том, с какой силой следует давить на солидную кнопку звонка, расположенную справа от ворот. Поэтому он вежливо поблагодарил водителя, расплатился, пожелал ему счастья и удачи в Новом году и без колебаний направился к цели. Об условном сигнале они не договаривались, изображать на звонке фугу Баха, подобно Лозинскому, он не умел, поэтому просто решительно нажал кнопку три раза. Что, к Блохину нынче толпы народа без десяти одиннадцать шастают? Открыл Юрка почти мгновенно. Выбежал к воротам (точнее, к калитке, врезанной в створку ворот), сунув ноги в огромные, практически до колен, валенки и набросив на плечи чей-то древний тулуп. — Лешка! Пришел! – голос его звучал радостно и одновременно почему-то виновато. – А у меня тут… гости приперлись, чтоб им!.. Последующую за этим внезапным заявлением матерную тираду Гольдман уже не слышал, настолько неожиданной для него оказалась новость. — Так, может… я пойду? – спросил он, беспомощно оглядываясь, в тайной надежде увидеть уже минуты с две назад отъехавшее такси. – Чего я там буду… вам мешать? — Дурак, что ли? – жалобно просопел Юрка, за рукав утягивая его к ангару. – Я тебя ждал – не их. А это Сычик – чтоб ему! Приключений захотелось. И сам приперся, и дружбанов притаранил. И телок, — убито добавил Юрка. – Ну куда я их сейчас выпру? Друзья вроде. Гольдман намеревался резко бросить, что именно «вроде», а потом передумал. Еще и он станет трепать Юрке нервы. Праздник все-таки. Тем более что выглядел Блохин совершенно несчастным и отчаянно виноватым. — Хорошо, показывай, куда идти, — велел он, вручая Юрке самый тяжелый из трех пакетов. – Как хоть ты им мое присутствие объяснил? После этих слов Юрка слегка расслабился и даже позволил себе улыбнуться. — Сказал, что бывший классный и нынешний коллега. И что у тебя с женой нелады. Дескать, в магазине встретились, ну я тебя и пожалел. Гольдман понимающе кивнул. Для легенды экспромтом – очень ничего. Молодец, Штирлиц! — Стало быть, ты со мной опять на «вы»? Юрка горестно вздохнул. — Опять. — Ладно, переживем. Эти… твои… они надолго? — До утра. «И это переживем», — решил Гольдман, входя вслед за Юркой в громадный ангар, наполненный гулом молодых и не слишком уже трезвых голосов. Звучал заливистый девичий смех, играла музыка. Отчего-то стало обидно за очевидно не пригодившийся магнитофон. Юрка ободряюще стиснул напоследок его руку и вышел на свет. — А вот и мы. Мельком Гольдман подумал, что совсем не так представлял себе место Юркиной работы. Огромный, слабо освещенный (спасибо, что вообще освещенный) ангар, поделенный на какие-то секции, а почти у входа – комната, которую Блохин почему-то упорно именовал «каптеркой», в действительности смахивающая на нехилый такой аквариум. «Могли бы хоть занавесочки повесить», — пронеслось в голове перед тем, как на него уставились несколько пар глаз. Внезапно сделалось не по себе. Юрка подтолкнул его вперед – из стылого холода в куда более теплое помещение. — Проходите, Алексей Евгеньич. Гольдман предупреждающе вскинул ладонь. — Просто Алексей. Все мы здесь – взрослые люди. К нему сразу протянулось множество рук. — Сычик, Жека, Славян. А вон там – Машуня, Лелик, Светик и Аленка. — Как шоколадка! – хохотнула крашенная в апельсиново-рыжий цвет девушка, оседлавшая колени Славяна. Гольдман бросил на Юрку хмурый взгляд: «Весело у вас!» Тот в ответ едва заметно дернул плечом: «А я-то тут при чем? Они сами приперлись». Сами — не сами, а сбежать с шумной пирушки не представлялось возможным. Поэтому пришлось усаживаться за щедро накрытый стол и изображать душевный подъем. Поначалу изображалось не очень удачно. Однако к нему не особенно-то и приставали: знамо дело, семейные сложности. — Ушла к маменьке своей, — после третьего бокала шампанского грустно вещал Гольдман, стараясь не слишком мстительно сверкать глазами в сторону расположившегося на противоположном конце стола Юрки. — Салатов нарезала, пирогов напекла, зараза, и слиняла. Зарплата ее моя не устраивает! И сыночку нашего забрала, Тимурчика. Смотреть на Блохина, который сдержанно давился смехом, было одно сплошное удовольствие, и постепенно гольдмановское настроение пришло в норму. А уж когда сердобольные девицы кинулись наперебой утешать «несчастного страдальца» и на Юркиной физиономии нарисовалась самая настоящая весьма злобная ревность — так и вовсе. В двенадцать часов все орали «Ура!» и жгли бенгальские огни. Девицы лезли целоваться (Гольдману таки неслабо перепало слюнявых поцелуев, как, впрочем, и Юрке), парни сурово охлопывали друг друга по плечам. Потом имели место танцы под притащенный кем-то из незваных гостей мощный двухкассетный магнитофон. Гольдман свою мелочь с непраздничными пленками и не подумал доставать — не в кассу оно бы тут пришлось. Народ радостно скакал под: Два кусочека колбаски У тебя лежали на столе. Ты рассказывал мне сказки, Только я не верила тебе!.. Уши у Гольдмана медленно сворачивались в трубочку. Он тихонько сидел в углу «аквариума», снисходительно поглядывая сквозь толстенное оргстекло на веселящуюся посреди здоровенного мрачного ангара молодежь. — Это они еще до «Майского лая» не допились, — прокомментировал, усаживаясь рядом с ним, Юрка. — Вот увидишь: под конец Сычик затребует «Белые розы» и будет их крутить по кругу. У него на этих «Розах» самый настоящий бзик. И нам всем настанет… капец. А Жека ударится в шансон, — Юрка драматически возвел глаза к потолку и затянул: По тундре, по железной дороге, Где мчится поезд «Воркута – Ленинград»… — Бр-р-р! — передернулся Гольдман и осторожно погладил под столом Юркину коленку. Обогреватель пыхтел вовсю, и в «каптерке» стояла невыносимая жара. Или этот жар шел вообще не от нагревателя? Сидеть так близко и не касаться… Ну вот какого же… хрена надо было настолько испоганить вечер?! — Я сегодня Сычика по пути на работу встретил. Случайно, — словно услышав его мысли, принялся оправдываться Юрка. Его колено под жадными гольдмановскими пальцами слегка подрагивало. — А он говорит: «Мы к тебе придем». А я говорю: «Кто «мы»?» А он: «Не боись! Все свои! С Жекой же ты еще не виделся с тех пор, как он откинулся?» А я действительно не виделся. Свадьба, Ванечка, то-сё… Да и… ушло оно как-то, понимаешь? О чем нам с ним говорить? Но Сычик, он… такой. Коли уж взялся осчастливливать — непременно осчастливит. Славяна где-то по дороге подобрали. Мы с ним в одном дворе росли… Мяч гоняли… Его мама, тетя Валя, в «Пельменной» поваром работала. Пельмешки там были — ум отъесть! Я как-то три десятка слопал. — А барышни? — позволил себе подпустить в голос чуточку ревности Гольдман. — Тоже знакомые? — Да ты чего, Леш? Первый раз в жизни вижу. Да и не интересны они мне. Он ловко перехватил под столом вконец обнаглевшую гольдмановскую руку, с маниакальным упорством продвигавшуюся вверх, к Юркиному паху, и, строго покачав головой, погладил большим пальцем ставшую вдруг сверхчувствительной ладонь. Гольдман улыбнулся. Не хотелось думать о плохом. На разоренном столе в трехлитровой банке стояло несколько еловых веток с нитками серебряного дождя. — Твоя работа? Юрка слегка покраснел, словно уличенный в чем-то не слишком красивом. — Шел по улице, гляжу — валяются. Обрадовался: будет у нас с тобой елка. Дурак, да? — Отличная елка! У меня в последние годы если и было что — так голимая пластмасса. А эти… — Гольдман потянул носом, — хвоей пахнут. — Эй, Блоха! — в «каптерку» ввалился веселый и пьяный Сычик, хлопая своими и впрямь похожими на совиные круглыми глазами в обрамлении коротких белесых ресниц. — А чего ты тут сидишь как неродной? Пойдем! Отожгешь, как ты умеешь! И Леху с собой тащи — пусть развеется! — А ты умеешь, — ехидно воззрился на Юрку Гольдман, — отжигать? Юрка сделал вид, что обиделся. — Да ла-а-адно вам, Алексей Евгеньич! Как будто не вы нас на школьных дискачах пасли! А еще для меня роль пирата замылили, вот! А я, между прочим, все помню! И никогда не прощу! — А не фиг было безобразия нарушать! — нисколько не смутился Гольдман. — Я из-за тебя два года выговоры и иные оплеухи огребал! Сычик слушал их перепалку с недоумением. Страшно далек он был в этот момент от устроенного ими «вечера воспоминаний». Сычик жаждал танцевать. — Блоха, так ты пойдешь? — Пойду, — вздохнул Юрка, с явной неохотой покидая свое место рядом с Гольдманом. — Куда я денусь? Алексей Евгеньич? — А я посижу еще, пирожка пожую, — тоном деда Щукаря («Наше дело стариковское: на завалинке сидеть и валенки починять!») отозвался Гольдман. — На вас, молодых, полюбуюсь… Юрка фыркнул и пошел танцевать. Какое-то время Гольдман и впрямь следил за ним (а «отжигал» Блохин знатно — засмотришься!), а потом решил, что, пожалуй, пора домой. Просто что-то внутри переполнилось, грозя ливануть через край. Юрка танцевал медленный танец под слезовыжимательную «Колыбельную» Тани Булановой, брезгливо морщился над плечом своей партнерши (кажется, это была та, которая Светик) от убогости текста и исполнения, но покорно старался соответствовать имиджу хозяина дома и настоящего мужика. Гольдман поискал в себе ревность — и ни черта не обнаружил. Если мы верим тому, кого любим, то верим — и точка. Уныло (иного определения Гольдман, как ни пытался, подобрать так и не смог) переминающийся в танце с ноги на ногу Юрка поймал его взгляд. Тоненькая невидимая нить привычно (уже привычно!) натянулась между ними телефонным проводом. «Прости». — «Не за что». — «Я бы тебя пригласил…» — «С ума сошел?!» — «Люблю тебя». — «И я. Очень». Гольдман оделся, замотал горло шарфом, в обход танцующих направился к выходу. Юрка нагнал его в тамбуре — у самых дверей. — Ты куда? Трамваев еще часа два не будет. — Пешком дойду. — Заблудишься. Ты же пьяный. — Несколько бокалов шампанского в новогоднюю ночь? Не смеши мои тапочки. Тут рядом — трамвайная остановка. Ты сам говорил. Двину прямиком по рельсам. — Леш… Может, останешься?.. — Юр, мне хватит уже. Пойду тихонечко. А там — либо до дома добреду, либо транспорт начнет ходить. Случаются же чудеса! — Я не так хотел Новый год встречать, — вздохнул Юрка. — Я знаю, — ободряюще улыбнулся ему Гольдман. — Но ведь не последний, правда? — Не последний, — согласился Блохин. — Я второго приду, подарки принесу. Гольдман шлепнул себя ладонью по лбу. — Лизка мне не простит! Вот же! — он сунул Юрке в руки пакет с Лизаветиным шарфом и своим гелем для душа. Судьба явно намекала, что тот, другой, подарок следует придержать до лучших времен. — От Деда Мороза и Снегурочки. — Леш, ну зачем… — смутился Юрка. — Ты же пришел — и хватит. Гольдман взглянул на него строго. — Но-но! Кончай комплексовать! Глупости какие! Пришел — потому что хотел. Потому что… — он не стал произносить вслух: «Люблю тебя», — не дай бог, кто услышит! Юрка кивнул — понял. Губами изобразил: «И я». — Ты это… домой придешь — набери, ладно? Чтобы я не психовал. Большим — просто огромным! — плюсом гадской Юркиной работы являлось наличие телефона. — Ладно. Если ты спать не будешь. Из ангара грянул громоподобный взрыв пьяного веселья, переходящий почему-то в завывания пополам с улюлюканьем. Юрка возвел глаза к теряющемуся во тьме потолку. — Разве с этими заснешь? …Гольдман брел вдоль трамвайных рельсов и тихонечко напевал себе под нос: Опять от меня сбежала Последняя электричка. И я по шпалам, опять по шпалам Иду домой по привычке… Фонари, как ни странно, все еще горели — штука из разряда натуральных чудес. С неба хлопьями падал снег. Наступающий год обещал быть счастливым. Как и вся последующая жизнь.