Буря Красных Песков

      Лаборант пропал в своих чертогах на целых полдня, за которые я успела перечитать все местные и не очень новости, поразиться отсутствию в них даже упоминания о «несчастном случае» на окраине города и ужаснуться перечню возможных диагнозов, подходящих под мои симптомы. С бывшей кухни доносились странные жужжащие звуки и переливчатый звон стекла, прерываемые небольшими отрезками тишины, и когда Сасори, наконец, вернулся в спальню, я уже готова была лезть на потолок от нетерпения.       — Ну, так что там с… – увидев на подносе целый ряд шприцев, ампул и прочих ужасов, я нервно сглотнула.       — С обезболивающими придется повременить. И от стимуляторов – отказаться на некоторое время. От прежнего состава, по крайней мере. Я перестарался.       У меня внутри все оборвалось.       — В каком смысле?       — В прямом, – процедил Сасори, вытягивая мою руку из-под одеяла. – Будет тяжело и больно. Больнее, чем раньше. Но нужно потерпеть хотя бы неделю, иначе попрощаешься с печенью. И не только с ней.       — А стимуляторы тут причем? – Я зажмурилась, чувствуя, как разливается по вене введенное лекарство. – Это же что-то вроде витаминов, так? Ну, там, коктейль энергетический…       Подозрительное молчание затянулось.       — …нет?       — Нет. Я не медик. Я не лечил людей, я их убивал. Моя специальность – яды.       — Но получилось вроде эффективно, разве что… да ладно?       Сасори кивнул.       — Это тоже яд?!       — Очень специфичный и в слишком низкой концентрации, чтобы тебя прикончить. Но с нужными побочными эффектами, благодаря которым ты все еще передвигаешься самостоятельно.       Великолепно. Слов нет.       — Да ты не перестаешь меня радовать.       — Выдержи неделю. Я найду альтернативу.       Ну-ну. Цианистый калий – чем не альтернатива?       О-ох, за что мне все это.       — А как же… другие?       Парень озабоченно наморщил лоб.       — Никуда не денутся.       — Конечно, не денутся! В том-то, собственно, и проблема! Они же знают, где мы. И в любой момент…       — Это тебя сейчас волновать не должно.       — А что если…       — Я сказал, – Сасори прикрыл мне ладонью рот. – Не думай об этом. У меня есть план. На сей раз без твоего участия. Просто так им сюда не попасть.       Печально вздохнув, я кивнула, и Сасори принялся за новую инъекцию. Не знаю, медик или не медик, но уколы парень делал мастерски, а сравнивать было с чем. Он явно себя недооценивает. Или, может, просто не хочет обнадеживать? Самый главный вопрос-то пока остается открытым. Нет, дальше тянуть бессмысленно. Мне нужно знать на него ответ. Сейчас, пока все не зашло слишком далеко.       Когда на подносе остались лишь пустые шприцы, я, наконец, собралась с духом:       — Силы и… способности вернутся к тебе полностью, если я умру?       Аристократические руки на мгновение замерли.       — Те, кто… в общем, они не хотели меня убивать именно по этой причине. Чтобы максимально ослабить тебя. Я, конечно, не знаю, как у вас там все работает с этими тонкими материями, но...       — Но? – От страшного, пронизывающе холодного голоса стало не по себе.       — Если ты хочешь вернуться. И избавиться от преследователей. И то, и другое, скорее всего. Тогда тебе ведь проще, и правда, меня…       Только что изъятый шприц переломился в руках Сасори пополам, и я испуганно вздрогнула.       — Убить?       Сжавшись, я подняла взгляд. И лучше бы я этого не делала: бездонные мутные глаза полыхали ледяным бешенством.       — Ты не подумай, – я пошла на попятную, торопливо вскидывая руку в примирительном жесте и тут же морщась от боли. – Я вовсе не ставлю под сомнение, что у тебя все получится, правда. Просто…       — Замолч-чи-и-и, – прошипел Сасори, до крови стискивая остатки шприца в ладони.       Такой реакции я, откровенно говоря, не ожидала. Презрительное отрицание, равнодушное согласие, надменное пренебрежение – я готовилась ко всему, что угодно, но только не… к этому. Иконописное изваяние трясло от клокочущих чувств, внезапно вырвавшихся из-под контроля. Казалось, меня сейчас в ярости разорвут на куски, но я, переборов панический страх, упрямо потянулась к побелевшим от напряжения фалангам, успокаивающе накрывая их своей рукой.       Через несколько бесконечно долгих секунд пальцы подо мной чуть расслабились, позволяя разжать кулак и убрать обломки пластмассового цилиндра на поднос. Я распрямила напряженную ладонь, недовольно хмурясь: острые края прилично расцарапали кожу, что было не удивительно, с такой-то силой. А еще рассудительным человеком себя называет. Верх рассудительности.       — Просто не хочу, чтобы ты пострадал, – все-таки закончила я, с осторожностью прикладывая смоченный в спирте ватный диск к сочащимся кровью порезам. – Особенно из-за меня.       Испепеляющий взгляд сменился недоумением.       — Ты это серьезно?       — Что?       — Я в прямом смысле высасываю из тебя жизнь. С закономерным, пока неопределенным лишь во времени исходом. Без препаратного вмешательства ты бы уже неделю лежала в коме. И не знаю, сколько протянешь теперь. Вчера тебя могли убить, опять же, из-за меня. Не убили, но ранили, по здешним меркам, весьма ощутимо. А ты говоришь, не хочешь, чтобы пострадал я?       — И-и?       — Это… противоестественно.       — Ну так воспользуйся своей техникой и докажи, что я лгу.       — Я не говорил, что ты лжешь.       — Тогда почему…       — Потому что так нельзя! – Сасори без замаха ударил кулаком стену. Он что, не успокоится, если кости себе не переломает?       Выждав, пока исступленный взгляд карих глаз не прояснится хотя бы немного, я обхватила изящное, нервно подрагивающее запястье и провела пальцем по чуть покрасневшим костяшкам.       — Я не знаю, кто вбил тебе в голову, что любое проявление эмоций – преступление, но неудержимо хочу посадить его на кол. Хотя что-то мне подсказывает, ты и сам руку приложил к своей «механизации». Не хочешь зависеть? От людей, от переживаний за них? Это же так удобно, по-твоему, никого к себе не подпускать, ни к кому не привыкать. Чтобы потом не пришлось страдать в очередной раз. Кого ты так долго ждал, что теперь любое промедление приводит тебя в ярость? Кого ты потерял, раз так страшишься даже мысль допустить о том, что к тебе приблизятся?       Сасори дернул рукой в попытке вырваться, но я не отпускала.       — Ты не бездушная машина, даже близко нет. В тебе столько эмоций, что хватит человек на десять! Поэтому, когда прорывает плотину, ты сам в ужасе. Как сейчас. Но нет во всем этом ничего противоестественного, кроме твоего одержимого стремления превратить себя в кусок дерева. В прямом и переносном смысле. Не для этого ли ты хотел себя перенести… в марионетку? Чтобы невозмутимость проще было сохранять?       — Нет.       — Тогда зачем?       — Чтобы стать сильнее.       — Сильнее?       — Неуязвимее. Человеческое тело слабое, легко ломается и умирает.       — Для этого нормальные люди соблюдают осторожность.       — Не мой случай.       — А вот так кардинально изолировать себя – твой случай, значит?! – Сорвалась я.       — Я не изолирую себя. У меня вполне неплохая компания.       — Из кукол?       — А что? – Надменно ухмыльнулся Сасори. – После общения с тобой, я только в этом утвердился. Марионетки не капризничают, не перечат, не разочаровывают. Не стареют и не умирают. Всегда в твоем распоряжении, покорные…       — И мертвые.       — Ничего подобного.       — Ничего подобного! Я, конечно, разных собственников встречала в жизни, но ты обошел их всех. Это же как надо бояться потерять контроль над человеком, чтобы окружить себя безропотно подчиняющимися пустышками, и называть это кладбище компанией!       — Прекрати говорить так, будто меня знаешь, – прорычал Сасори.       — А что тут не знать? Я не слепая!       — Месяц назад даже не подозревала о моем существовании, а рассуждаешь, будто мы всю жизнь знакомы. Что ты вообще можешь понимать, родившись в этой теплице?       — Что тебе тяжело. И одиноко. Что не хочешь ни к кому привыкать, ведь отпустить будешь не в силах – для тебя это слишком больно. Настолько, что проще вырезать из себя все живое, дабы не чувствовать вообще ничего. Но ты скорее умрешь, чем это признаешь.       — Ну и самомнение у тебя, – хмыкнул Сасори. – Привыкать? Мне ничего не стоит загнать парочку игл тебе в глаз в качестве весомого контраргумента.       — Тогда почему ты все еще этого не сделал? Почему каждый раз, вместо того чтобы претворить в жизнь угрозу, ты выходишь из себя? Почему не облегчишь задачу по возвращению, избавившись от Донора? Почему вместо всего перечисленного, противореча своим же словам и логике, ты пытаешься меня спасти?       — Да что тебе нужно от меня?!       — Чтобы ты был человеком, черт возьми! Был. Со мной. Человеком! Хочешь убивать – убивай, не хочешь – не убивай, только прекрати прятаться за этим пуленепробиваемым стеклом! Тебя же швыряет из крайности в крайность, думаешь, незаметно?       — У тебя больное воображение.       — Неужели?       Осмелевшая от собственной дерзости, я наклонилась вперед, ловя вызывающую ухмылку. Плотно сжатые губы ожидаемо оттолкнули холодом, будто мраморный бюст решила поцеловать. Боль в плече докатилась до груди, выталкивая из нее смешанный с разочарованием стон, и я, потеряв точку опоры, повалилась на бок. Не на тот, что был нужен.       Проклятая рана дала о себе знать с новой силой, выталкивая меня из сознания в обморочную трясину, но в последний момент что-то удержало. Горячее дыхание, размеренное, нереально близкое. И я из последних сил вынырнула навстречу.       Сасори лежал напротив, едва не вплотную ко мне. Полуопущенные веки не двигались, отчего внимательный гипнотизирующий взгляд молочно-кофейных глаз мог показаться неживым, если бы не беспокойный блеск в их туманной глубине. Вымученно улыбнувшись, я провела рукой по рассыпавшимся в беспорядке темно-алым прядям.       — Тоже спишешь на воображение?       — Ты не понимаешь, что делаешь.       — Как раз наоборот, – я не могла заставить себя остановиться, скользя кончиками пальцев по гладкой и светлой, как алебастр, щеке. – Только сейчас в моей жизни хоть что-то обретает смысл. Даже если и ненадолго.       — В преходящем мгновении нет смысла. Только в вечности.       — Может быть. Но если по-другому никак, пусть будет хотя бы оно. Все лучше, чем пустота, в которой тебя не существует.       — Ненормальная.       — И плевать.       Призрачно улыбнувшись, Сасори преодолел несчастные миллиметры, разделявшие наши лица, врываясь в меня требовательным, долгим, непередаваемо нежным поцелуем. Движения его языка, полностью осознанные, в отличие от прошлого раза, порабощали с первой секунды, наставляя, подчиняя, вынуждая потакать своей воле. Теплая рука потянулась к моей талии, забираясь под майку, выводя концентрические спирали от лопаток к солнечному сплетению и обратно. Ласкающие прикосновения бросали в дрожь, воздуха катастрофически не хватало. Выпустив губы из сладостного плена, Сасори переключился на шею, чем окончательно лишил меня возможности связно мыслить.       — Ты права в одном, – разгоряченная кожа чувствовала его самодовольную улыбку. – Я собственник, каких ты не встречала. Поэтому буду распоряжаться тобой, – каждая пауза заполнялась влажным поцелуем. – Безраздельно. Как захочу. Когда захочу. И сколько захочу.       Свернув с привычного маршрута, уверенные пальцы стиснули подбородок, склоняя голову на бок, и пылающие губы вновь устремились вверх.       — Время твоей смерти выбираю тоже я, – жарко выдохнули мне прямо в ухо. – Не ты со своими детскими провокациями, не кто-либо другой. Я. Поняла?       Если он, и правда, ждал ответ, то явно переоценил мою способность ясно выражаться. Ничего, кроме шумных вздохов, выдавить не было сил. Что он со мной делает.       — Или нет? – Сасори едва ощутимо прикусил мочку уха, и я протяжно застонала.       — По-поняла, – я не узнала свой голос, просевший до хрипоты.       — Вот и славно.       Хищная улыбка сокрылась в новом тягуче-приторном поцелуе, таком глубоком, что цепляющийся за последнее бревнышко рассудок камнем пошел ко дну. Жадные, пьянящие миндальной сладостью губы растворяли меня изнутри, ломая остатки свободомыслия в хребте. Их навязанной диктатуре невозможно было сопротивляться.       — Значит, – Сасори притормозил, лукаво усмехаясь. – Ложись спать.       Э-э-э…что?       Я непонимающе открыла рот, не в состоянии вымолвить даже свое фирменное «в смысле?», и только смотрела, как по-кошачьи мягко спрыгивает с кровати довольный своей проделкой кукловод.       — Давай, давай, – откровенно издеваясь, кивнул он в сторону подушки. – Это приказ, выполняй.       Вот. Же. Гад! Ложись спать, значит? Серьезно? После ТАКОГО, да? Ну ничего, я еще припомню.       Скрежеща зубами, я попыталась приподняться, но тут же упала без сил на спину, задыхаясь от боли. Плечо. Я умудрилась совершенно про него забыть. У этой рептилии что, анальгетик в железах вместо яда?       — Зато сколько возмущения на лице, – хмыкнул Сасори, в ту же секунду подхватывая меня на руки и заботливо разворачивая к изголовью кровати. – А сама пошевелиться не в состоянии.       Спорить с его правотой было сложно, но тело, сейчас напоминавшее взведенную пружину, так просто не сдавалось. Да и как тут сдаться, если раз за разом атласные руки будто бы случайно касались оголившейся кожи на животе, пока укрывали нежелающим расправляться одеялом? Как же, случайно. То-то плутовская полуулыбка с лица не сходит. Изверг.       — Спи, – из грудного голоса исчезли все насмешливые интонации. – Тебе сейчас, правда, лучше не двигаться. Обезболивающее давно не действует. Но завтра будет чуть лучше.       — Да, если к нам не забегут на огонек приятели с твоей большой родины.       — Пусть рискнут, – Сасори на секунду коснулся губами моего виска. – Будет последним, что они сделают в своей жизни. Больше я никому не позволю дотронуться до тебя.       Сердце пропустило удар.       Захотелось ущипнуть себя, чтобы удостовериться в реальности услышанного. Без ехидства, без иронии, без сарказма это прозвучало совсем как… признание?       — Ты останешься, если, – я смущенно запнулась. – Если попрошу немного посидеть рядом?       Сасори притормозил у двери, а затем медленно развернулся.       — Зачем?       — Мне… так спокойнее.       — Спокойнее находиться рядом с убийцей?       Так его это беспокоит что ли? Впрочем, разумный вопрос, на самом деле: почему инстинкт самосохранения в упор не желает функционировать рядом с ним?       — Да. Я же ненормальная, забыл?       — С такими выходками попробуй забыть, – готова была поспорить, он улыбнулся. Как всегда, лишь на крошечную долю секунды.       Я едва не заурчала от удовольствия, когда невозмутимое совершенство расположилось на краешке кровати справа от меня, чтобы по случайности не задеть больное плечо, и даже позволило немного к себе прижаться. Медово-пряный аромат компенсировал недостаток тактильного контакта, заворачивая в свой многогранный кокон, и боль почти сразу отступила. Не иначе как демонический магнетизм в ход пустил. Но у меня были другие планы.       — Расскажи, что ты узнал. Там. Вчера.       Сасори тяжело вздохнул.       — Я все видела. Просто так ты ни к кому не прикасаешься, так что делись, что выудил из Номера Один, перед тем как свернуть тому шею?       — Ничего, что было бы тебе интересно.       — Сомневаюсь. От слова «очень».       — То есть, добровольно не отстанешь?       — Без вариантов. Давай.       Легкие пальцы пробежались по моим волосам, ненавязчиво меняя тему.       — М-м-м, хорошая попытка, но нет, – я подняла голову, ловя напряженный взгляд. – Серьезно. Эта ситуация как бы и меня касается.       — Не думаю.       — Пожа-алуйста, – я пустила в ход последний козырь, состроив самую жалостную мордашку, на которую была способна.       — Хорошая попытка, но нет, – ехидно вернули мне.       — Ну Сасори!       Пальцы в моих волосах чуть дрогнули. Это он так на свое имя реагирует? Интересно.       — Са-со-ри, – томно проворковала я, незамедлительно отмечая изменения во взгляде.       Вот и отыскалась брешь в эмоциональной броне: холодные медно-серые глаза заискрились не хуже бенгальских огоньков. Неужели ему так нравится слышать собственное имя из чужих уст? Хотя учитывая, что парень, судя по всему, последние годы провел в одиночестве, удивляться нечему. Представляю, как он скучал по простому человеческому общению все это время. Любой бы свихнулся на его месте. А строил из себя гранитное изваяние. Как же, не нужен ему никто.       — Сасо…       Только что перебиравшая мои локоны кисть проворно соскользнула к пояснице. Одним движением парень очутился сверху, перехватывая горячими губами срывающиеся слова. Его колени сжали мои бедра, рука притянула за пояс к нависшему телу. Я невнятно выдохнула последний слог, и порывистый поцелуй тут же углубился, с каждым новым мгновением становясь все более грубым, развязным, по-звериному голодным.       Потревоженное плечо некстати заныло, и, будто почувствовав это раньше меня самой, Сасори с мучительным стоном разорвал связь, уткнувшись носом в подушку возле моей щеки. Пролежав в таком положении минуты три, он, наконец, перевернулся на бок, выпуская меня из своего капкана. И если благолепно прекрасное лицо еще силилось вернуть бесстрастное выражение, то сжатые кулаки сохранять нейтралитет отказывались наотрез.       — Тебе следует быть осторожной, – проникновенный голос дрожал. – Терпение – не моя отличительная черта.       А по-моему, на чемпионате мира по самоконтролю кое-кто явно бы не ушел без призового места. Меня, к сравнению, не пропустили бы даже в отборочный тур.       Сасори был серьезен, и я ограничилась тем, что придвинулась чуть ближе, устраиваясь рядом на уровне его груди. Испытывать чемпиона на прочность еще раз за сегодня было бы жестоко. К тому же плечо действительно болело. Достаточно сильно, чтобы свести на нет эффект присутствия «анестезиолога» уже минут через десять.       Когда я начала засыпать, до меня, наконец, дошло, что от разговора Сасори все-таки увильнул. И были веские основания подозревать, что тактическое отступление было вполне спланировано, либо, как минимум, не случайно.       — Совмещать приятное с полезным никто не запрещал.       Сквозь полусон я негодующе скрутила уголок подушки. Манипулятор чертов.