Восстань и Сияй

      Лязг посуды почему-то расслаблял. Усаги не могла уснуть, но плеск воды умиротворял. А может сам факт, что теперь она наконец-то слышала, хоть и приглушенно, что происходило в её доме. Они наконец-то переехали, начинали новую жизнь, готовились стать родителями. Только Усаги умудрилась подлить новизны в их и без того суматошный день.       Ворчливо уткнувшись лицом в подушку, ей отчаянно хотелось закричать. Её первоначальный аффект отступил, теперь нарастала некоторая истерия — она не собиралась закатывать каких-то истерик или же вдаваться в рыдания. Вовсе нет, это не надо было ни ей, ни малышке и уже тем более Мамору. Хотя нет, возможно, Усаги была бы и рада выплакаться о собственной дурости. Ну кто же так делал?       Накричала, напугала, даже выставила немного претензий. Обвинила в странном поведении, хотя единственно странной была лишь она. Усаги сильнее обхватила подушку в руках. За что она заслужила столь понимающую реакцию? Одно дело были Рей, Мина — они вовсе о ней толком не знали, относительно, принять подобное было гораздо проще. Но Мамору ведь знал её подноготную, знал её прежнюю. Помнил.       Он помнил её.       Сердце Усаги забилось чуточку быстрее, отдавая приятной рябью по всему телу. Она позволила губам расплыться в довольной улыбке. А ещё он уверил, что никогда не ненавидел её, заставив усомниться в собственном восприятии — она действительно ошибалась под натиском максимализма. А, может, ей хотелось так думать, чтобы быстрее заглушить боль его отказа. Даже если она никогда не признавалась напрямую.       Но, тем не менее, не опроверг её слов о том, что она была когда-либо ему неприятна.       Усаги мотнула головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Её эмоциональное состояние всё ещё пребывало в лёгкой нестабильности, множество самых разных размышлений вертелись в её сознании, запутывая реальные чувства. Противоречивые, непостоянные, непонятные. Усаги радовалась столь лёгкому исходу, и из-за этого же предвкушала проблемы. Потому что жизнь не раз показала, что ничего не было лёгким. И в то же время, что зачастую она сама себе всё и усложняла.       Даже побоялась поцеловать его на ночь, как делала обычно. Усаги до невозможного переживала, что своим признанием могла испортить между ними сложившиеся отношения. Но в итоге сама сбегала от Мамору как от огня, жалась и краснела. Не было ничего удивительного в том, что он захотел побыть наедине со своими мыслями — она всё понимала. Только совсем немного сжималось сердце от мысли, что посуду можно было и замочить, оставить на завтра, вместо этого заснув в объятиях друг друга.       Раздался очередной отчаянный стон — почему всё было настолько тяжело? Она не ожидала, что признание избавит от всех забот и тревог, но за столько времени привыкла к сладкому наваждению, лишь изредка тревожа себя размышлениям «а что если?». И теперь это превратилось «а что дальше?».       Ласковое «Усако», дразнящее «Оданго», улыбка, сжатые челюсти, испуг, радость. Увидеть столько всего за короткий промежуток времени в действиях и словах Мамору для Усаги было в новинку. Ей хотелось кружиться от переполняющих эмоций, она никак не могла совладать с собой, всё больше оттягивая момент сна. И почему он решил, что она устала?       Усаги аккуратно села в кровати и несколько раз несильно хлопнула себя по лицу. Стоило каким-то чудным образом очистить несчастное сознание. Комнату освещал лишь свет луны и небольшая щель в дверном проёме, из которого и доносились лёгкие звуки мытья посуды.       Поддавшись искушению, Усаги медленно поднялась с кровати и, обхватив живот, направилась к двери. С этого ракурса ей едва удавалось чётко разглядеть Мамору, но она видела его спину, изредка профиль, когда он поворачивался, чтобы взять или отставить посуду. Он не казался ей обозлённым, скорее несколько хмурым и задумчивым, что не было чем-то новым. Мамору почти всегда казался сосредоточенным на чём-либо или в своих мыслях. Усаги нравилось вырывать его из этих дум лёгким щелчком по носу или поглаживаниям по волосам. Обычно Мамору тут же переводил взгляд на неё и черты его лица расслаблялись, он улыбался, подставляясь её ласкам.       И ей отчаянно хотелось подойти к нему и в тот момент. Положить руки на спину, нежно огладить, а после прижаться щекой, схватив в плен объятий. Очень-очень хотелось, но Усаги не считала правильным врываться в его мир сейчас. Когда ему надо было переварить столько информации. Ей лишь оставалось надеяться, что исход его решения будет всё-таки в её пользу. В их пользу.       Усаги вернулась в кровать с мыслью, что была намерена бороться за своё счастье. Ей было достаточно пережитого опыта, чтобы верить — знать, — что у неё были все шансы и дальше быть в сердце Мамору. В конце концов, у них будет — есть — общий ребёнок. Нет-нет, она ни в коем-случае не собиралась манипулировать с помощью дочери, но знала, что эта кроха обязательно соединит их вновь. Как сделала это и в самом начале.       Улыбка невольно окрасила лицо Усаги — наверное, ей стоило бы когда-то расспросить Мамору о том самом вечере в баре, а то всё она да она рассказывала, почему и как. Возможно, их сплотило вместе что-то ещё, кроме дочери? Что-то, что они оба ощутили в ту ночь в баре. С этими мыслями ей всё-таки удалось уснуть, пусть и, ощущая прохладу со стороны спины, к которой во сне прижимался Мамору.       Утро встретило с некоторой головной болью и приятным теплом вокруг тела. Усаги едва заметно дёрнулась, но быстро осознала, что это была рука Мамору. Как и обычно. Он спал рядом с ней, обнимая и уткнувшись губами в её волосы. Ей не хотелось разрывать объятий, но мочевой пузырь требовал свободы, потому с неохотой Усаги выскользнула из любимых объятий, направляясь в ванну.       Она умывалась, когда до пробудившегося сознания доходил весь ужас происходящего. Усаги уставилась в собственное отражение в зеркале, когда перед глазами невольно мелькнула прошлая версия себя, которой мама заботливо заплетала оданго перед школой. На глаза навернулись слёзы, и Усаги досадливо поджала губы, хватаясь за раковину, словно спасательный круг.       Стыдливо опустив голову, она размышляла о том, как нечестно поступала с самыми родными для неё людьми. Конечно, Мамору и их дочь стали её семьей, и даже Мина говорила о том, что новая семья имела больше значения, чем та, что пришлось оставить. Но разве могла Усаги так поступить? В конце концов, каким примером она послужит для их собственной дочери, поступив так с родными родителями.       Изначально Усаги хотела уладить дела со своей семьей, прежде чем признаться Мамору. Да, вероятно, это заняло бы гораздо больше времени — пока родится малышка, чуть подрастет, дабы спокойно лететь на другой континент… Усаги с ужасом вздохнула. Она на полном серьёзе собиралась держать Мамору вне видения как минимум два года. Она не заслуживала его понимания и доброты.       Покрутив краники, Усаги собиралась умыть заплаканное лицо. В конце концов, если всё вновь началось с конца, ей попросту стоило вернуться в начальную точку плана. Она всё ещё могла всё исправить — помириться с родителями, адекватно объясниться с Мамору, а не те жалкие обрывки, что она вчера выдала под эмоциями и после. Взгляд невольно зацепился за подаренное кольцо.       Усаги любовно прокрутила его на пальце и прижала ладонь к сердцу, позволив себе улыбнуться. Да, она хотела выйти за Мамору замуж, это занимало её мысли с самого начала нахождения кольца. Да, она расстроилась, когда поняла, что всё надуманное таковым и осталось, и волшебного предложения не случилось. Но, в какой-то мере, это казалось ей заслуженным за недосказанность и прочее. И снова она надумывала… Ведь Мамору всё объяснил — в его словах был здравый смысл.       Она сама никак не выражала подобного желания, даже обронила слова о несозвучности её имени и его фамилии… Ей хотелось ударить себя по лбу кулачком, как делала каждый раз в детстве, стоило вытворить какую-нибудь ерунду, ещё и высунув язык. Но то, что Мамору хотел с ней отношений, хотел их в принципе строить и дальше, её очень радовало. Усаги старалась не думать о том, что всё могло перемениться после её слов на его признание.       В конце концов, не всё стоило складывать на плечи Мамору, и без того несущие тяжелое бремя с самого детства. Усаги хотела, должна была, соответствовать тому, кого любила. И должна была донести эти чувства до него. Если… Если она расскажет всё своим родителям, она обязательно признается ему.

***

— Усаги? Всё в порядке? — доктор Гилмор тревожно уставилась на Усаги, оказавшейся на пороге её кабинета. Та в ответ лишь криво ухмыльнулась, не зная, с чего стоило начать. — У нас ведь сеанс запланирован на следующую неделю. — Вот, наверное, про это и хотела поговорить, — ответила Усаги, слегка размахивая руками вдоль тела. Она немного переживала, но больше стеснялась — доктор Гилмор уж очень хорошо её знала. — Ну, не только. Мне необходимо заверение врача, что я могу совершить перелёт. Поэтому вряд ли смогу посетить вас в ближайшее время — я планирую лететь в Японию, не знаю на сколько. Если, конечно, это не будет грозить моей дочери. — А Мамору знает об этом? — скептически поинтересовалась доктор, и Усаги еле сдержалась от закатывания глаз. Будто Мамору был её родителем. — Ты ведь с ним летишь? — Ну, с этим несколько сложно, — она выбрала быть откровенной сразу. — Но я с ним обязательно поговорю на эту тему. — Ты ведь знаешь, что моё медицинское соглашение даётся на сутки? — доктор продолжала смотреть на неё с лёгким недоверием. — То есть я выписываю его, и ты в течение двадцати четырёх часов садишься на самолёт. — Да, конечно, я изучала этот вопрос ранее, я не такая глупая, — Усаги несколько оскорблёно надулась, присаживаясь на стул возле стола. Она тяжело выдохнула: — Я куплю билеты сегодня. — Или уже купила, если пришла ко мне только уверенно? — Ох, знаете, я бы не назвала своё поведение уверенным, — Усаги всплеснула руками и тут же устало опустила в них голову. — Скорее, как всегда иррациональным, но по-другому я буду ещё полжизни решаться. Я часто делаю что-то спонтанное, но, знаете, это никогда не было проигрышным.       Усаги потёрла лоб, пытаясь правильно подбирать слова. Было сложно перед кем-либо отчитываться, сразу становилось стыдно и совестно. Идея была до того спонтанной, что она сама испугалась — лететь через океан к родителям прямо сейчас. Это абсурдно даже для неё. Но сколько тогда ждать? Усаги знала, что на её сроке ещё безопасно совершать перелёты…       Более того, после того самого дня, как они узнали, что с их малышкой всё в порядке, они продолжали своевременно наблюдаться и выполнять все положенные рекомендации. Малышка росла во здравии и безопасности, не ожидалось никаких осложнений и прочего. И Усаги ранее изучала все подобные случаи, ведь когда-то с Мамору они говорили о совместной поездке (полёте?) куда-либо в отпуск на весенних каникулах. Что же, они ведь могли совершить нечто спонтанное? Или она сама… Усаги невольно посмотрела на свою сумочку, в которой был всего лишь один билет. — Что же, я не в праве тебе запрещать что-либо, когда с тобой всё в порядке, — доктор Гилмор приподняла брови, но её взгляд тут же сменился на сконфуженный. — Просто советую всё обдумать более… взвешенно? Эмоции и риск, конечно, хорошо, но ты не одна. — Да, конечно, я понимаю, и никогда ничего бы не сделала, что могло бы потревожить мою дочь, — Усаги поспешила заверить своего доктора в собственной адекватности. — Я знаю, ты большая умница, — доктор Гилмор слабо улыбнулась, сложив руки на столе. — Но я говорю так же и о Мамору. Он волнуется о тебе больше всех.       Усаги поджала губы и отвела взгляд на стену, где красовались различные стенды и плакаты о рекомендациях для беременных, мамочек и родителей в целом, советы по уходу за детьми и всё-всё, что она успела не раз рассмотреть и лично изучить. Доктор Гилмор, конечно же, была права, как и всегда, когда разговор касался беременности, родов и материнства. Настоящий мастер своего дела. И она бывала искусным психологом, зная куда давить и за что дёргать. Или сама Усаги была столь простой? — Я волнуюсь о нём не меньше, поверьте, — она вновь перевела взгляд на доктора и слабо улыбнулась. — И то, что я делаю, это не только для меня, но и него. Чтобы нам было хорошо вместе. — Совру, если скажу, что понимаю тебя, — доктор Гилмор подняла руки в жесте «сдаюсь» и позволила себе усмехнуться. — Но, разве что, немного. И зная, как ты дорожишь своей дочерью, я могу с уверенностью помочь тебе, вам, стать чуточку счастливее. — Спасибо, я очень ценю это! — просияла Усаги, наблюдая за тем, как ей выписывали соглашение на перелёт.       Оставался лишь один босс. Финальный и самый страшный.

***

— Что ты сказала?       Усаги опешила. Она не ожидала мгновенного понимания, более того, она слишком поздно осознала, в какое на самом деле попала положение. Ушла с самого утра, молча, не оставив ни записки ни сообщения, даже не звонила в течение дня — вероятно, ждала этого шага с его стороны, чуть опасаясь. Они до конца не изъяснились, и теперь она, едва переступив порог дома, сходу заявила, что собиралась лететь в Японию. Зачем и почему — а для чего объяснять, не правда ли? Пот обильно начал скапливаться и стекать практически по всем телу.       Она принялась раскачиваться из стороны в сторону, не желая смотреть на Мамору. Он не казался злым, рассерженным и прочее — чёрт, возможно, она была бы рада этому больше, ведь это являлось куда более понятными эмоциями, чем его взгляд, казалось бы, не выражающий ничего. Мамору просто смотрел на неё, приподняв брови. Изумление, шок, сконфуженность, осмысление? В общем, ей было очень неловко. Хуже, чем в кабинете доктора Гилмор.       Конечно, ей стоило объясниться. Только весь запал и смелость, которые у неё появились ранним утром и перед кассой аэропорта, медленно улетучивалось после, а теперь и вовсе исчезли, не оставив никакого напоминания о себе. Усаги сжала рюкзак. Язык присох к нёбу. Кажется, она вновь совершала какую-то глупость. — Зачем тебе в Японию? — Мамору в который раз смело спасал их гнетущее положение тем, что говорил первым. Усаги вновь мысленно пропищала, как сильно же она его любила. — Что вообще в твоей голове, Уса?       Его голос показался ей до того усталым и надломленным, что она мигом взглянула на Мамору, желая сократить между ними расстояние и скорее обнять. Он запустил пятерню в волосы, взъерошив их — судя по его виду, проснулся совсем недавно. Это было несколько неожиданно, но объясняло отсутствие звонков в течение всего дня, не считая того, что она сбросила уже перед самым возвращением домой. Усаги вновь стыдливо поджала губы, зажмурившись. — Я-я… Я знаю, что вновь поступаю как эгоистка, но, пожалуйста, это моя последняя подобная просьба! — она даже чуть поклонилась, насколько позволяло положение. — Мне будет сложно простить себя, если я этого не сделаю. — Ты со вчерашнего дня ведёшь себя и говоришь так, будто я могу читать твои мысли, — она слышала его очередной тяжелый выдох. — Пожалуйста, мы можем поговорить нормально? Начать с самого начала. — Пожалуй, мне было бы гораздо проще, если бы ты сам задавал наводящие вопросы, — Усаги стеснённо почесала затылок и уставилась в уставшее лицо Мамору. Портила-портила-портила. Снова всё собиралась портить. — Я не собираюсь убегать. Больше никогда, я ведь обещала. — Это очень хорошо, — на его лице мелькнула слабая улыбка. — Проснувшись и не обнаружив тебя где-либо в доме, я уже невольно подумал, что всё так и случилось. Не обессудь. — Ох, нет, всё в порядке, ты имеешь право думать всё что угодно. Не только из-за сегодняшнего. Вчерашним признанием… — она продолжала лихорадочно дёргать лямки рюкзака. В голове были такие же судорожные мысли. — Я наверняка потеряла всё твоё доверие. Мы ведь обещали быть честными друг с другом… А я… А я ещё вот и наутро ухожу молча, а теперь объявляю, что хочу улететь на другой континент. Просто поставив перед фактом…       Усаги захныкала от собственной беспомощности и глупости. Так было едва ли не каждый раз много лет назад, когда она оказывалась перед Мамору, когда вся та уверенность, что преследовала её детское сознание, моментально сдувалась под грузом опыта и слов Мамору. И где же тут то самое «выросла замечательным человеком?»       Проведя кулаком по щекам, Усаги ощутила прикосновение к своим ногам и не сразу сообразила, что Мамору подошел к ней и опустился на корточки, желая помочь переобуться. Она от неожиданности схватилась за его голову, несильно сжимая пряди, переживая, что могла невольно свалиться назад. — Извини, — смущённо пробормотала Усаги, смещая руки на его затылок. — Всё в порядке, — Мамору убрал её кеды в сторону и выпрямился, одаривая лёгкой улыбкой. — Знаешь, ты будто вернулась в детство. С этими надутыми щёчками, слезами в глазах. — Просто… Стала собой? — Усаги невольно пожала плечами. — Все эти утаивания, переживания, что всплывшая наружу правда разрушит всё, что у меня есть. Поэтому, когда это всё-таки произошло, мне больше нет смысла притворяться? Я могу чувствовать себя собой, какой я была. — То есть до этого ты притворялась? — Мамору приподнял бровь, уставившись на неё сверху, заставив вновь нервно сжать лямки. — Что? Нет, не подумай, — поспешила заверить Усаги, уставившись на него с мольбой в глазах. — Всё что… — Расслабься, я тебя не обвиняю в чём-либо, — Мамору чуть усмехнулся и погладил её по голове. Ну точно совсем как в Токио. — Просто тонко намекаю на то, что всё, что ты делала, всегда было тобой. Или я ошибаюсь, и ты вовсе не была искренней ни со мной, ни с Миной, например? — Была! — пылко возразила Усаги, глядя на него с некоторым запалом. Её одновременно возмущали и будоражили смешинки в его взгляде. — И, тем не менее, были вещи, в которых я была предельно нечестной. И мне было сложно признаться — я боялась, что ты посчитаешь меня настолько противной, что сразу отвергнешь. Особенно, учитывая наше общение в прошлом. — Ты ведь не пыталась обмануть конкретно меня, — ладони Мамору сместились с макушки на её лицо, он смахнул пряди волос с глаз и ласково огладил щеку. Усаги затаила дыхание, ожидая своего вердикта. — Почему я должен отвергать тебя и злиться?       Усаги буквально плавилась под его прикосновения и невольно подавалась навстречу, желая этого как можно больше и дольше. Ей всё ещё было стыдно и страшно, но ладонь Мамору согревала и успокаивала. — Знаешь, мне представлялось, что это я буду тебя успокаивать, пытаться уговаривать, заверяя, что всё хорошо, — Усаги украдкой взглянула на Мамору, который с любопытством продолжал на неё поглядывать, и, прикрыв веки, продолжила: — Но в итоге ты единственный пытаешься разрулить эту нелепую ситуацию, хотя должен быть зол или обижен, как минимум. — Так и почему ты этого не делаешь? — она слышала лёгкую насмешку в его голосе и лишь пожала плечами в ответ. — Просто, повторяюсь вновь, я не злюсь, но мне не нравится, как ты себя продолжаешь накручивать, и тем самым неосознанно мной манипулируешь.       Усаги слегка нахмурилась и вопросительно уставилась на Мамору, который её тут же щёлкнул по носу, отходя на кухню. Она несколько недовольно уставилась ему вслед, потирая ушибленный носик. — В смысле манипулирую? — она всё-таки двинулась за ним, понимая, что проголодалась. Усаги уселась на стул и в ожидании уставилась на Мамору, который высматривал что-то в холодильнике. — В самом прямом, Усако. Очень тяжело противиться твоим слезам. Расстроенной мордашке, понурому виду в общем, жалостливому голосу и всем-всем этим вашим женским штучкам. Мне сразу хочется сдаться в твой плен, — он неопределённо махнул рукой, будто пытался обхватить весь масштаб оговорённого. — Не то чтобы на меня это работает. Думаю, только с тобой. Потому что мне нравится, как ты улыбаешься. — Я не специально, — пробубнила она, мысленно опуская последнее предложение, дабы окончательно не сгореть в пламени смущения. — Просто, когда мне тяжело или очень плохо, или я чувствую себя очень виноватой, оно получается как-то само. — Я знаю, говорю же, что ты делаешь это неосознанно, — Мамору наконец-то достал из холодильника всё что хотел и взглянул на неё. — Но, честно признаться, будь ты совсем другой, как и твои реакции, и моя реакция была совсем иной. Я понимаю, что тебе тяжело, ты это показываешь прямо, и какое я имею право нагнетать тебя ещё больше? Более того, рано или поздно мы и так пришли бы к пониманию и примирению. Так почему бы этого сделать не сразу? — Ты… Правда так думаешь? — Усаги практически шептала, с благоговением глядя на Мамору, чуть приоткрыв губы. — Да, — он напряженно выдохнул, зажигая плиту. — Однажды… Ты уже умерла, а я не успел попросить у тебя прощения, что обидел. И так случалось не единожды, когда моя глупая гордость и обида или что-то ещё иссякали слишком поздно. Я не хочу этого вновь. — Я не заслуживаю Мамо-чана… — Усаги вновь поджала губы, стараясь втянуть выступающие слёзы обратно. Она негромко хлюпнула носом. — Но ты прав. Я не пыталась обмануть конкретно тебя или кого-либо вообще. Единственный человек, которого я обманывала — это я сама. Ты даже не представляешь, что творилось, да и сейчас творится в моей голове. — Думаю, на самом деле представляю, хотя бы большую часть, — Мамору продолжал заниматься завтраком. Будто был самый обычный день, и они обсуждали самые рутинные вещи. — То, что ты меня всё это время знала, наше знакомство и прочее. Я теперь понимаю, почему ты так себя вела. Переменчиво. — Мне стыдно, очень, — Усаги спрятала лицо в ладонях, глубоко вдыхая. — И за сейчас, и за всё. Я хотела сделать это всё гораздо адекватнее, что ли. Разобраться со своей семьей, а после объясниться перед тобой. Чтобы мне не было стыдно. Чтобы ты не думал, что из меня выйдет хреновая мать для нашей дочери. — Почему я должен был так думать? — послышался звон посуды. Мамору поставил перед ней стакан с прохладным соком. — Потому что если я так поступила с семьей, которая меня родила и вырастила, то что можно ожидать от меня в нашей с тобой семье? — она обхватила стакан руками, ощущая лёгкую прохладу. Самое то для её разгоряченного тела. — Возможно, я на твоём месте бы разочаровалась. — Хорошо, что ты не на моём месте, — Мамору ухмыльнулся и поставил перед ней тарелку со вчерашним разогретым ужином. Он опустился на стул возле неё и легко забрал из её пальцев стакан, отпивая сок. Усаги невольно смутилась, думая о косвенных поцелуях и прочем, о чём было принято заботиться на их родине. — Но я не знаю, как ты поступила со своей семьёй, чтобы решать, быть разочарованным или нет. — Мой подростковый период был очень тяжелый для моей семьи, в особенности мамы. Я это не ощущала, кроме бесконечных ссор с ней, но я постоянно считала, что это вовсе не моя проблема, — несмотря на стоящие тарелки с завтраком, никто из них не брался за приборы. — А ещё раздражала школа. Знаешь, ты читаешь сёдзё-мангу и ожидаешь чего-то подобного, а вместо этого миллион домашки, зачёты-перечёты, дополнительные занятия… — Тесты в тридцать баллов, — поддакнул Мамору, на что Усаги лишь закатила глаза, но всё же улыбнулась. — Да, судьбоносные тридцать баллов, — она продолжила, уставившись в одну точку на столе. — А ещё тогда у меня появился парень. Тот самый, о котором я тебе когда-то мельком рассказывала, мол, что я была подружкой звезды. И мама была очень против, считая, что он мешал моей учёбе, совращал меня и прочее-прочее. — Твою маму понять можно, — Мамору пожал плечами и вновь отпил с её стакана. — Тут большой простор для переживаний. Ты ведь была такой глупенькой. — Мне бы стоило возмутиться, но я и сейчас глупая, — Усаги громко застонала и резко схватилась за вилку, с остервенением накалывая картошку. Она запихнула еду себе в рот и продолжила с набитым ртом: — В общем, мой отец очень часто был в командировках, у мамы двое детей, враждующих между собой, в целом глупая я, которая не ходит в школу, за которую отвалили денег. Ах, да, я не закончила старшую школу даже. — Это вполне логично, учитывая, что ты умерла… Извини, улетела из Японии, когда тебе едва исполнилось семнадцать, — Мамору тоже принялся за завтрак. — Мне было почти семнадцать, — поправила Усаги. — Мой настоящий день рождения тридцатого июня. В общем, Сейя не то чтобы плохо на меня влиял: скорее мы оба были придурками и нашли друг друга в своей непосредственности. Мне было весело с ним, на концертах их группы. И когда он меня позвал с собой в Америку, я восприняла это лишь как очередное приключение. Возможность сбежать с любимым из рутины, от школы и надоедливой мамы, которой ничего кроме оценок не надо было. Сбежать из дома как в тех самых отчаянных сериалах и фильмах, бунтарских мангах и прочее. — И что же пошло не так? — Мамору поддержал разговор, когда Усаги остановилась перевести дыхание и собрать мысли в единую кучу. — Вы расстались в процессе? — Мы расстались ещё перед вылетом, — выдохнула Усаги, отбирая у Мамору собственный сок, которого оставалось на дне. Она поднялась из-за стола и достала ещё один стакан. — Он сказал… Что-то вроде проблем с их командой, отсутствием места. Я точно не помню. Сейя полетел рейсом, которым и планировалось, а мне оставил денег, чтобы я купила билет на следующий. На то время более не было билетов — и не удивительно, там оставалось вот-вот. — Он оставил тебя одну? Шестнадцатилетнюю девчонку? — Мамору скептически приподнял бровь, уставившись на неё в недоумении. Усаги лишь устало вздохнула и поставила на стол два стакана сока. — Ты летела одна? — Когда ты так говоришь, мне становится стыдно, что у меня вообще был такой парень, да и сама не лучше — я тогда и подумать ничего плохого о нём не могла, — Усаги опустила глаза на живот и сложила на нём руки. Наверное, Мамору после всего более не посчитает её замечательной. — Я не пытался его принизить или что-то такое, — поспешно заверил Мамору и отцепил одну из её ладоней, чтобы обхватить своей. Он нежно огладил её костяшки пальцев. — Ты ведь так не и не узнала всех обстоятельств, почему он так поступил, да? — Да, мы с ним более не пересекались, ну, почти. Его телефон тогда не отвечал, ничего. А я даже языка не знала и прочего. Мне повезло, что со мной на рейсе оказалась Макото, которая знает японский. Она меня приютила, хоть и не доверяла из-за моих историй про подружку звезды, мы тогда с Сейей думали, что целесообразно для меня будет скрывать это, дабы фанатки не загрызли. Но после я иногда думала, что, может, у него было несколько отношений? Я не знаю и не хочу гадать. Да и не в этом суть, — её пальцы непроизвольно сжались вокруг мужской ладони. — Тяжело выделить самое главное, да. У меня были очень насыщенные два года. Может, ты всё-таки задашь мне какие-то вопросы? — Много информации, это да. Ты в порядке вообще? Хорошо себя чувствуешь? — в его глазах плескалось искренне волнение, Усаги не могла не смутиться, но в ответ лишь кивнула, мол, всё в порядке. — Сложно было адаптироваться? — С помощью Макото и Рей не очень, но изучать английский для меня было той ещё проблемой. Думаю, по моим тридцати баллам ты это прекрасно и сам понял, — хитро улыбнулась Усаги — ей казалось, что особая опасность миновала, и она могла расслабиться. Могла быть собой. — Так это был тест по английскому? — Мамору почему-то был искренне удивлён. — Хотя ты и сейчас говоришь с явным акцентом, а иногда произносишь слова не совсем правильно. — Ха? Почему мне об этом никто даже не думает говорить? — она недовольно надулась, выжидающе глядя на Мамору. — То Мина, теперь ты. Точнее, говорите, но не тогда, когда надо. Не суть! Понимаете и умнички. — Теперь более интересно, как ты докатилась до работы в столь неблагоприятных местах. Миссис Кино не кажется человеком, который бы позволил тебе работать в захолустье почти что на окраине города, — Мамору всегда был довольно проницательным. Ну, почти. — Мина и Кун не будут очень рады узнать, что ты так лестно отзываешься об их детище, — пошутила Усаги, сверкая глазами, но тут же успокоилась, встретив вполне серьёзный взгляд Мамору. Она чётко осознавала, что он говорил о её последнем месте работы. — Что ж. От мамы… Макото я тоже сбежала. Где-то почти через девять месяцев после того дня в июне. — Она тоже на тебя давила оценками? — Мамору по-доброму усмехнулся, но, тем не менее, рука Усаги предательски дрогнула. Сама она отвела взгляд, понурив голову. — Извини меня. — Нет-нет, всё в порядке, — собственный голос говорил об обратном, но ей очень не хотелось, чтобы Мамору воспринял это на свой счёт. — Я тогда узнала, что она скрывала от меня тот факт, что для моей мамы я мертва. Макото связывалась с ней. Пару раз, потому что первый раз мама лишь что-то сказала о моей смерти, а после уже более подробно. Для всех в Токио я погибла в авиакатастрофе. — Ты попыталась выпытать у миссис Кино больше информации, и вы поругались? — пытался догадаться Мамору, но Усаги лишь поправила его, что Макото была незамужней женщиной, и к ней стоило обращаться как к мисс. — Ты поэтому убежала? — Ну, не совсем. Да и не было мне уже дела до выяснения всех этих деталей, что и как. Прошло достаточно времени, чтобы детали могли раствориться, — она мягко высвободила свою ладонь и принялась подниматься со своего места. — Ты не против, если мы пересядем на диван? У меня попа болит сидеть на стуле. — Конечно, — Мамору тут же поднялся следом и предложил ей свою руку, чтобы помочь перебраться до дивана. — Знаешь, это ведь тоже в твоём духе немного. Не заботиться о… кхм, мелочах? Не знаю, как подобрать слово. — О да, — она несколько криво ухмыльнулась, но на её лицо тут же вернулось выражение безмерной печали. — О чём вообще стоить говорить, если я, узнав о том, что родная мама похоронила меня и пребывала в агонии, могла думать лишь о том, думал ли так же парень, что меня оставил? Оставил ли он меня потому, что думал так же? В моём сердце была надежда, что я всё ещё любима, даже если он почти сразу женился после того инцидента. Понимаешь, я никогда не думала о своих мамах… Когда они думали обо мне всегда.       Их завтрак давно остыл, тарелки в одиночестве оставались на столе, на котором играло яркое солнышко, словно насмехаясь над мрачной атмосферой, что покоилась в новом домике. Капельки конденсата медленно стекали по стенкам стакана, так же, как и слёзы по щекам Усаги, прижимающейся к боку Мамору. Она не сдержалась и всё-таки зарыдала ещё сильнее, едва ли не завывая от боли осознания, полностью накатившего на неё.       Проговорив всё это перед человеком, который стал для неё самым важным, накатило ощущение, что краски лишь сгустились. Усаги не могла считать себя хорошей, замечательной и прочими положительными синонимами. Она бы предпочла провалиться под землю и более не существовать, но у неё не было на это никакого права.       Мамору поглаживал её по рукам, спине, целовал в макушку, и не призывал прекратить её рыдать, за что Усаги была мысленно ему благодарна, потому что подобные просьбы часто приводили к обратному. Она лишь хотела выплакать себе всю накопленную боль. Обвив мужской торс руками, Усаги уткнулась в грудь, позволив себе несколько шмыгов носом — а что, Мамору ведь сам говорил, что она могла осопливеть хоть весь его гардероб. Всё равно ей стирать. Улыбка мелькнула на её губах, сразу почувствовался солёный привкус слёз, попавших на язык. — Я не уверена, но, думаю, меня считают мёртвой, потому что в тот день я села не на тот рейс, о котором мы говорили с Сейей, — спустя какое-то время тихо заговорила Усаги, расслабленная поглаживания Мамору по её телу, а в особенности животику. Она сама прикоснулась к нему, мысленно извиняясь перед своей девочкой за причинённый дискомфорт. — Те дни у меня на самом деле не так ярко отложились в голове, я даже по голове получила. Но, кажется, самолёт, на который я всё-таки не села, разбился. Возможно, поэтому меня и не искали? Ни он, ни мама. Никто. Даже бака-Мамору думал, что меня больше нет. — Но как такое возможно? — он принялся перебирать пряди её волос. — Это же не проезд в автобусе. Там всё фиксируется — личность пассажиров, время отлёта, места и так далее. И если ты купила билеты на своё имя на другой рейс, тебя никак не могло оказаться на другом. Если, конечно, кто-то ещё не летел под твоим именем или подобное. — Звучит как в тех самых сериалах, что крутят в пятницу вечером, — Усаги слегка фыркнула, но вновь тут же нахмурилась. — Без понятия, что и как. Но это я и хотела выяснить, полетев в Японию. И искренне извиниться перед своей семьёй за всё, что я натворила. Они этого не заслуживали, особенно мама. Вылет завтра рано утром… — Ты не полетишь в Японию, — стальной голос Мамору заставил её резко вскинуть к нему в голове, из-за чего получилось так, что он случайно дёрнул её за пряди волос. Но это вовсе не волновало Усаги. — Могу даже порвать твой билет. — Что? Почему? — Усаги высвободилась из его объятия и ровно села в диване, одарив Мамору недоумённым взглядом. — Ты… Всё-таки не доверяешь мне? — Так, может, это ты мне не доверяешь? — Мамору впервые за прошедшие сутки слегка повысил на неё голос, нахмурившись. Усаги глупо моргнула, не понимая, что конкретно он имел в виду. — Я понимаю, что ты вся в своих переживаниях. Но ты будто немного опускаешь меня. Ставишь перед фактами, даже не советуясь. Не то чтобы я пытался тебя контролировать. Но за всем этим ты не видишь, как важна для меня. Очень важна, Усаги.       Его слова были словно стрела в самое сердце — Усаги даже хотелось схватиться за грудь. Будто бы этим она могла унять ускоренное сердцебиение, заставляющее её дышать чаще и порывистее. Глаза Мамору, смотрящие на неё с примесью самых различных эмоций, заставляло комок её личных чувств завязываться в самые различные узлы. Прочные.       Её губы вновь задрожали. Непонятно из-за чего именно: его резкого отказа (запрета?) или того самого, что натягивалось внутри неё? Усаги приоткрыла губы, и из неё тут же вырвался судорожный вздох. Немного расслабленный. Ведь эмоции Мамору не были направлены против неё. Только для неё. — Просто… — Усаги принялась смотреть куда угодно, лишь бы он вновь не видел её слёз. Какая же всё-таки плакса. — Я должна это сделать сама. Хоть что-то в жизни я должна сделать сама, Мамо-чан.       Усаги всё-таки посмотрела на него, пытаясь улыбнуться как можно искреннее. Потому что, несмотря на всю боль, она была действительно счастлива. И даже больше — ведь она встретила того, для кого стала всем миром. Кто так ценил её, дорожил ею. Поэтому она хотела ему улыбаться. — Ты сама дышишь, ходишь, и так я могу перечислять очень долго, — он, казалось бы, раздражался всё больше. — Усаги… — Ты же сказал, что понимаешь меня, — она пыталась возразить, хлюпая носом. — Я вернусь. И никогда больше не покину тебя. — Я знаю, Усако, и верю тебе, что ты вернёшься, где бы ни оказалась, — ласковое прозвище чуть успокоило Усаги. Но Мамору продолжал выглядеть усталым, он встряхнул головой и поморщился. — Я бы отпустил тебя, может быть, в какой-нибудь другой вселенной, где не разбиваются самолёты, в которых ты летишь. — Мой самолёт не разбился, если я сейчас здесь с тобой, Мамо-чан, — нарочито ворчливо протянула Усаги, не зная, как скрыть улыбку. Но прильнула к нему вновь, словно котёнок. — И всегда буду с тобой, если ты позволишь. — Ты могла чудесным образом выжить. Волны прибили тебя к берегу, где тебя нашли и откачали неравнодушные. А после выяснилось, что ты потеряла память, и мисс Кино стало до того тебя жаль, что она тебя выходила, а после ты стала считать её своей матерью. И после ночи с чудесным мужчиной из твоего таинственного прошлого, твои воспоминания рвутся наружу и, собственно, приводит к тому, что имеем.       Усаги глупо хлопала глазами, пытаясь переварить полученную информацию. Точнее, она, конечно же, очень хорошо понимала, о чём говорил Мамору. Но принимать тот факт, что это говорил Мамору было выше её сил. Несколько секунд глядя в его нарочито серьёзное лицо, Усаги всё-таки позволила себе фыркнуть, после чего заливисто рассмеялась, теперь утирая слёзы от смеха. Вид Мамору, скептически приподнимавшего брови, заставил её заикаться — ей стоило отдышаться. — Вот тебе и… пятничные сериалы… — Усаги говорила через раз, обхватив живот. Она надеялась, что своим приступом веселья не приносила дискомфорт дочери. — Ты второй человек в моей жизни, на кого так влияет просмотр любовных фильмов и сериалов. — Только не говори, что первый — твоя мама, я не переживу такого удара, — Усаги вновь фыркнула и тут же отрицательно мотнула головой. — А так, попрошу, иногда я почитываю и соответствующую литературу. — И зачем? — весело поинтересовалась Усаги, пытаясь придать себе ауру серьёзности, но претерпевала явное фиаско. — Чтобы поддерживать диалог, больше понимать тебя? — он развёл руками и явно слегка покраснел, когда она ему подарила широкую улыбку. — Да и чтобы сформировать вкус и мировоззрение, нужно потреблять всё — и хорошее, и плохое. Иначе как ещё поймёшь разницу? — О, так теперь у меня плохой вкус? — игриво поинтересовалась Усаги, приподняв бровь. Она выставила локти на груди Мамору, опуская голову в раскрытые ладони. — Ни в коем случае, ведь в его понятия и я вхожу, — он ухмыльнулся. Его поведение, слова, жесты и прочее, всё это делало так похожим на их общение в Короне. Усаги не могла не трепетать от чувства ностальгии. — Но у тебя плохая привычка ускользать с темы и заговаривать мне зубы. Ты не полетишь одна в Японию, Уса. Я не знаю, как отреагируют твои родные, не хочу, чтобы тебя что-либо ранило. — Но никто не будет бить меня, — пролепетала Усаги, ошеломлённая словами Мамору. — Мама, конечно, могла раньше дать мне подзатыльников, но я ведь беременная, вряд ли кто поднимет на меня руку даже в такой ситуации. — Конечно, тебя никто не будет бить, Усако, — очередной тяжелый вздох вырвался из уст Мамору. Он привлёк её к себе. — Я имею в виду душевные потрясения. Тебя ранила моя реакция. Что стоит говорить о твоей семье? А ведь я левый для тебя человек. И, правда, не знаю, как всё может развернуться. — Неправда… — она увидела его слабую улыбку на её слова. — Я понимаю, что мы сейчас очень близки, но я про прошлое… — Сказала же, неправда! — чуть прикрикнула Усаги и стянула в ладонях футболку Мамору. — Я… Я была влюблена в тебя, когда мне было… Четырнадцать, пятнадцать? Я сама так и не поняла, когда именно это случилось, но когда осознала собственные чувства, ты сказал, что не воспринимаешь меня. — Прости… — Мамору выглядел ошеломлённым. Даже больше, чем вчера, когда она признавалась ему в своём самом большом секрете. Усаги заметила, как покраснели кончики его ушей. — Я не помню чего-то подобного. — Всё в порядке, ты и не должен, — она подарила ему ободряющую улыбку. — Не с нашей разницей в возрасте. — Точно, у тебя ведь не только другая фамилия, но и дата рождения, — Мамору открыл для себя «Америку». — Да, в конце июня мне исполнится только девятнадцать, — Усаги поджала губы и развела руками. — Увы, я более незрелая, чем ты себе мог представить. — Ага, очень сильный аргумент на тему того, стоит мне отпускать тебя лететь через океан или нет, — Мамору фыркнул, глядя на неё. — Наверное, так нельзя… Ограничивать тебя. Почти что приказывать. Но и позволить тебе не могу так просто, пойми меня. И моему поведению есть причины. Я волнуюсь, хоть уже и привык к твоей некоторой безбашенности. — Я обязательно исправлюсь, — заверила его самым серьёзным тоном, состроив мордашку под стать. — Не волнуйся об этом. — Да-да, конечно, я верю тебе, — Мамору взлохматил её волосы, на что она пискнула недовольное «эй!». — Но, пусть я и говорил про слёзы и прочие женские приёмы, конкретно сейчас на мне это никак не сработает. Никакой Японии, по крайней мере, сейчас. — Но у меня уже есть билет, — Усаги заканючила, сдерживаясь от закатывания глаз. Мамору был словно болванчик. — Который я грозился порвать, — напомнил Мамору.       Она всё-таки закатила глаза. Прикусив губу, Усаги боролась с множеством чувств. Прекрасно понимая, почему Мамору вёл себя так и не иначе, всё равно не получалось смириться. Ей до безумия хотелось разрешить все вопросы с её семьёй, чтобы создавать новую безо лжи и сокрытия. Она хотела начать с чистого листа во всех смыслах, хотела, чтобы её родители одобрили Мамору. Но он был таким упёртым! И она тоже. — А почему ты не предлагаешь лететь вместе? — она всё-таки решилась задать этот вопрос. Потому что это предложение было самым ожидаемым с самого начала разговора. — Потому что хоти ты этого, разве не предложила бы изначально? — Мамору подпёр голову и с интересом уставился ей прямо в глаза, вызвав лёгкую дрожь. — Но это правда. Либо мы летим вместе, либо пока что никак. Но я не хочу настаивать, давить. Я хочу, чтобы это было твоим взвешенным решением. Хочу, чтобы ты сама меня об этом попросила, а не я навязывался. — Я прошу. Очень прошу, — Усаги схватилась за живот и несколько резко приподнялась, но чтобы тут же пересесть на колени опешившего Мамору и уткнуться носом в его шею. — Я хочу быть с тобой всегда.       Самые важные слова вертелись на языке, но будто застряли в горле. Возможно, ещё было не время, Усаги чувствовала, что не заслуживала говорить этого сейчас и уж тем более слышать в ответ. Но она выражала невысказанное иным, и надеялась быть услышанной и понятой. В конце концов, она уже призналась, что была влюблена. А, может, никогда по-настоящему и не переставала, если даже нашла парня с подобной внешностью и совсем немного похожим характером. — Я могу казаться безрассудно смелой, но мне несколько боязно, — Усаги продолжала опалять шею Мамору своим горячим дыханием, наблюдая за тем, как двигался его кадык. Она невольно рисовала узоры на его груди, пытаясь усмирить волнение. — Страшно не лететь. Но страшно получить отказ. И как я его переживу то? Но с тобой… С тобой мне совсем ничего не страшно, Мамо-чан.       Усаги чуть отодвинулась и подняла голову, заглядывая в глаза Мамору. Её ладонь сместилась на его лицо, желая огладить каждый участок кожи. Она любила в нём всё. Взгляд задержался на его губах, Усаги облизнула собственные и слабо прикусила щеку изнутри, зная, что был неподходящий момент для поцелуев. Но ей хотелось. Если не словами, то поцелуями передать всю палитру потрясающих эмоций, распалявших от мочек ушей до кончиков пальцев на ногах. — Я очень хочу домой, — прошептала Усаги, вновь возвращаясь к удивительно синим глазам Мамору. — Я так хочу к маме. Обнять её и попросить прощения за всё-всё. Рассказать обо всём, что случилось. Она будет очень рада узнать, что я нашла такого надёжного мужчину, как ты, благодаря которому я образумилась и стала походить на порядочного человека.       И вновь у неё перед глазами появилась прозрачная пелена, которую она поспешила сморгнуть. Радовало, что, может быть, не придётся так часто бегать в уборную. Усаги чуть улыбнулась собственным мыслям, почти не обращая внимания на то, как пораженно глядел на неё Мамору в ответ. — На к-когда, — он прочистил горло, — время. Может, его ещё можно поменять. — На ранее утро, — ответила Усаги, её глаза чуть округлились в удивлении и догадке. — Думаю, можно поменять на чуть позднюю дату — нельзя собираться так спонтанно в твоём положении. Всё обдумаем, взвесим, посетим врача и нормально соберём все необходимые вещи, — Мамору говорил прагматично, как почти всегда было, когда дело касалось серьёзных и важных вещей. — Думаю, пару-тройку дней, максимум неделю, ты сможешь потерпеть? — Да, — Усаги кивнула, позволяя довольной улыбке окрасить её заплаканное лицо. — И я не такая глупая — к доктор Гилмор я тоже ходила, она выписала мне разрешение. Правда, оно работает лишь сутки. Но не суть. Я рада, что ты согласился. — Я рад, что ты меня позвала, — он улыбнулся ей и оставил на лбу поцелуй. — Правда, я, так или иначе, вновь навязался. — Мне жаль. Ты прав. Мне самой следует чуть больше тебе доверять, — Усаги понурила голову и принялась в смущении крутить пальцы. Но тут же встрепенулась и вскинула голову, важно выставив указательный палец. — Хотя я не знаю, куда ещё больше, но я постараюсь найти. — Уж постарайся, — Мамору фыркнул на её маленькое представление. — Спасибо. — Ты не разочарован? — Усаги резко сменила тему, но ей стоило дожать этот разговор окончательно. — Что это я. — Нет, нисколько, — он удивлённо на неё уставился, будто она спрашивала, не отросло ли у неё третье ухо. — Я лишь рад, что ты в порядке. Что ты жива, и я могу быть рядом. Ведь… Я почти ничего не знал о тебе. Как и о маленькой тебе, во много был поверхностен. Но в чём я никогда не ошибался — твоя улыбка. Она замечательная и вдохновляющая.       Усаги взвизгнула и прижалась к нему боком, вновь желая задушить в объятиях. Она почти что пищала, зажмурив глаза от счастья. Хотелось так же кричать — всё хорошо. У них всё хорошо и даже больше. — Только вот что скажи, Усако, — Мамору с трудом расцепил её цепкие объятия вокруг своего торса. — Да, Мамо-чан? — промурлыкала Усаги, борясь за своё место под солнцем. — Дорогая, а у тебя загранпаспорт-то есть?       Упс. О таком она совсем не подумала. Интересно, а авиабилеты вообще продавались без его наличия?

Четырнадцатое марта, 1999 год.

      Усаги сильнее куталась в шарфик, за ручку шагая с Мамору по улочкам прохладного Токио. Теплом здесь и не пахло, но рядом с возлюбленным ей было тепло в душе, она даже щурилась редкому солнцу, что освещало такие знакомые сердцу улочки. Она не была тут всего лишь два года, но те пролетели как целое десятилетия, но в родном городе практически ничего не изменилось. Разве что, может, цвета некоторых домов и вывески парочки магазинчиков, мимо которых она проходила годами.       Им удалось раздобыть загранпаспорт в короткие сроки благодаря связям Макото, но Мамору ворчал несколько дней, приговаривая, что, подождав месяц-другой, могли получить легальные документы. На что Усаги пришлось в качестве аргумента указывать свой округлый животик, который через несколько месяцев станет ещё больше и вовсе не позволит совершать какие-либо нормальные передвижения по дому, не говоря уже о каких-то перелётах. Да и ждать было совсем невыносимо. Усаги всем сердцем желала домой. — Уверена, что хочешь пойти сама? — в который раз поинтересовался Мамору — этот вопрос был самым излюбленным во время десятичасового перелёта, большую часть которого, слава небесам, ей удалось проспать. — Ты ведь говорила, что не переживёшь отказа. — Да, всё так и есть, — Усаги согласно кивнула и принялась раскачивать в воздухе их сцеплённые в замок ладони — она слегка нервничала в сладком предвкушении. — Но, если что, ты как верный рыцарь тут же примчишься мне на помощь, так ведь? — Да, — Мамору несколько недовольно вздохнул и протянул к ней вторую ладонь. Теперь обе их руки телепались в воздухе. — Но всё равно как-то. Не знаю. Тебе бы для начала не потеряться. — Я прекрасно помню дорогу, — Усаги недовольно цокнула языком и, освободив недавно взятую в плен ладонь, принялась проводить Мамору «экскурсию»: — Вот там «Корона», там парк, чуть левее и дальше-дальше метро. О, а где-то вон в том углу мы с тобой однажды пересеклись в дождь. С другой стороны дорога к домам, где и мой… Я даже помню, как дойти к моей средней и старшей школе. Вот туда я бы с огромной радостью забыла дорогу.       При упоминании школы Усаги нарочито недовольно скривилась но даже туда её тянуло совсем немного. Она позволила себе на секунду пожалеть о том, что так и не окончила школу, не сфотографировалась со своими знакомыми для выпускного альбома и не сокрушалась несчастным экзаменам. Но уже и неважно. Грустно, но теперь у неё другие очень важные приоритеты. — Звони, если что, Оданго, — Мамору щёлкнул её по носу, из-за чего она недовольно вспыхнула и тут же вырвала вторую ладонь, принявшись яростно потирать кончик носа. — Местный воздух на тебя плохо влияет. — Уж кто бы говорил, бака, — она продемонстрировала Мамору язык и медленно принялась двигаться в сторону своего дома. — Я позвоню, когда закончу.       Она отсалютовала ему своим мобильником, в котором уже была японская сим-карта. Мамору собирался в «Корону». Хотел о чём-то поговорить с Мотоки, а так же подготовить почву для появления Усаги. Всё-таки она скучала по Фурахата — тот был ей словно старший братик. Они обещали встретиться позже.       Усаги около минуты смотрела на удаляющуюся спину Мамору в чёрном плаще, решаясь сделать первые шаги к своему душевному успокоению. К самой близкой женщине на всём белом свете. И, наконец-то отвернувшись от Мамору, Усаги поправила своё голубое пальтишко, и принялась медленно шагать к своему дому.       Казалось, даже запах оставался прежним, хотя она давно приспособилась к другому климату и образу жизни. Всё те же улицы и дома, а если приглядеться, то, вероятно, и те же люди, которых она встречала на протяжении всей жизни.       Будто она никуда не улетала. Будто был вечер седьмого июня 1997 года, и она просто возвращалась домой после очередного изматывающего дня в школе.       Кажется, в это время у них были промежуточные тесты, подготовительные и планы на летний фестиваль, который обычно проводился в августе. Множество мелочей медленно, но верно врывались в её память, заставляя уголки губ приподниматься в ностальгирующей улыбке. Как бы ей не нравилась Америка, Япония, Токио ей были гораздо ближе. Даже если как для иностранцев её родной язык казался безумно сложным для изучения.       Бессильный вздох вырвался из её розовых губ — радостно, но в то же время печально. Это оказалось тяжелее, чем казалось, но она ликовала, что хотя бы ноги всё ещё держали её в вертикальном положении, не давая свалиться на землю. Она как раз проходила по тротуару, часто видавшему её колени, руки, а иногда и лицо. Падать было её не самой лучшей фишкой.       Но она смело продолжала идти маленькими и аккуратными шагами, позволяя себе наслаждаться видами. А, может, позволяя оттягивать один из самых страшных моментов её жизни до последнего. Мамору был прав — никто не знал, какая реакция её ожидала. Но сердце подсказывало, что всё было правильно.       Возвращаться домой было правильно.       Усаги продолжала незаметно поглядывать в лица людей, надеясь узреть своих давних соседей, и мысленно ликовала, как ребёнок, когда таковые действительно попадались. Пожилая госпожа Накамура, что иногда была свидетельницей её падений, всегда в таких случаях помогала непутёвой девочке подняться на ноги. А со временем вообще начала носить с собой пластыри, будто не верила, что Усаги когда-то перестанет спотыкаться на ровном месте.       Ещё ей встретился ворчливый господин Таканаши, который жил от них всего лишь через забор. Ему никогда не нравились их шумные с Шинго игры, или когда Усаги громко ревела под дверью собственного дома, умоляя её пустить внутрь. Мама иногда бывала действительно жестокой.       Усаги негромко хихикнула про себя. Впереди показалась женщина с длинными тёмными волосами, на которых отчётливо виднелись крупные пряди седины. Огромный интерес узнать, кто это, окутал сознание Усаги. Она немного ускорила шаг в рамках разумного, желая узреть знакомое лицо, желая открыть как можно больше приятных сердцу воспоминаний.       Женщина со спины казалась одновременно знакомой и нет. Она была одета в светлую куртку до середины бедра, в её левой руке покоился пакет с продуктами — несколько багетов приветливо выглядывали наружу, как и пачки лука.       Сердцебиение Усаги стало отрывистее, у неё перехватило дыхание от превозмогающей страсти узнать. Поэтому, стоило женщине свернуть к небольшому белому заборчику, нервы натянулись словно струны. — Мама… — в недоверии прошептала Усаги, глядя на профиль, который, казалось бы, забылся в её сознании с таким-то вихрем событий. Но нет, она помнила. Отчётливо и каждую мелочь. — Мама!       Её крик разнесся по всей улице. Да что там, возможно, по всему Джубану. Где-то послышался кошачий вой, неподалёку раздался лязг калитки. А ещё Усаги отчётливо ощущала, как некоторые прохожие с интересом на неё уставились. Но всё было неважно. Абсолютно неважно. Она, затаив дыхание, как в замедленной съёмке наблюдала, как Икуко Цукино с недоверием во взгляде оборачивалась к ней.       Сомнений быть не могло — она даже стояла возле их дома, намереваясь отпереть калитку. Это была её мама — несколько постаревшая. С сединой и морщинками у красивых голубых глаз, которые Усаги унаследовала от неё. Как и губы, которые расплывались в улыбке, глядя на самую родную и любимую. — Мама! — Усаги не сдержалась от ещё одного радостного вскрика, чувствуя, как слёзы скатывались по её пухлым щёчкам.       Недалеко от их калитки покатились спелые и крупные лимоны. Кажется, мама собиралась готовить лимонный пирог. Как всегда и бывало.