Темнота твоих окон

Шесть месяцев назад — Майк, как ты себя чувствуешь? Не хочешь рассказать, что случилось? — Нет. — Альфа упрямо мотнул головой. Если он хоть в чем-то и был уверен в этой жизни, то только в том, что не позволит себе обсуждать свою личную жизнь с мозгоправом. Да еще и с бетой. — А твой избранный омега считает, что тебе нужна профессиональная помощь, — продолжала мягко, но в то же время требовательно настаивать женщина. Она сидела, положив ногу на ногу, и негромко постукивала кончиком ручки с витиеватой инкрустацией по чистому листу бумаги. Тот был прицеплен металлическим зажимом к доске, что лежала у нее на коленях. В кабинете стоял приятный, дающий передышку глазам полумрак. В этом году солнце начало безжалостно палить уже в мае. — Его здесь нет. — Зато здесь есть я. Может, все-таки поделишься? Просто поболтаем. Как тебе идея? — Никак. — Твоего омегу зовут Леви, так? — Предположим. — Он сказал, что ты уже месяц не встаешь с кровати. Не ходишь на работу, хотя твой больничный, а затем и бессодержательный отпуск закончились. Тебе не нравится твоя работа? Ты ведь учитель физкультуры в гимназии, верно? Майк не утрудил себя ответом, лишь неопределенно мотнул головой из стороны в сторону. Зачем Леви вообще вынудил его сюда прийти? Если бы его безразличие к происходящему не увеличивалось день ото дня в геометрической прогрессии, то безапелляционное сообщение омеги о том, что он, Майк Захариус, записан на прием к психологу, немыслимо взбесило бы его. Сейчас же это представлялось просто безбожной тратой времени. — Я тоже иногда совершенно не хочу идти на работу, — задорно, чтобы как-то разрядить напряженную обстановку, поведала психолог по имени Ханджи Зоэ. Именная табличка стояла на захламленном бумагами и файловыми папками столе. — А потом начинаю думать, чем займусь, если не пойду. И, скажу тебе, перспектива уборки или еще какой-нибудь занудной домашней обязанности вмиг меня отрезвляют. Работа куда интересней. — Леви бы с вами не согласился, — нехотя выдавил из себя Майк. Если уж говорить, то о чем-то нейтральном, перебрасываться, как мячом, ничего не значащими фразами. Только, ради бога, не надо лезть ему в душу. Там безнадежная, липкая темнота, озаряемая перебойным светом электрической лампочки. В тот промежуток времени, когда вокруг становится отвратительно светло, на ум всполохами, словно крепкими подзатыльниками, приходят воспоминания. Смачный звук удара о капот... Снова и снова. А затем вокруг него смыкается мрак. Иногда, когда было невыносимо тихо, он слышал его прерывистое, свистящее, низкочастотное дыхание. А еще в том мраке кто-то умер. — Твой омега любит убираться? — Еще как. — Майк изо всех сил пытался поддерживать видимость разговора. Ханджи Зоэ, казалось, воткнула в него не взгляд, а большую трубочку и теперь со смаком высасывала из него всю энергию. Хотелось снова лечь на кровать, вытянув ноги, и считать, в скольких местах на потолке вздулась шпаклевка. — Что еще он любит? — не сдавалась психолог. Ну да, не удивительно, это ее работа. — Теперь вы хотите поговорить о Леви? — Вообще-то, нет. Но я ж обещала, что мы будем просто болтать. О чем угодно. Можешь и сам выбрать тему, — ровно сказала Ханджи Зоэ и улыбнулась уголками губ. — Какое у вас зрение? — Ой, не спрашивай. Минус шесть, — благодушно развела руками женщина, как бы говоря, мол, что поделать. — У меня минус четыре, но я ношу линзы. — Если до этого сеанса Майка ничего не волновало, то теперь в мозгу комариным укусом зудел лишь один чертов вопрос: «Долго еще тут торчать?» Должно быть, около часа… Женщина напротив не вызывала никакой симпатии. Возможно, все дело было в ее запахе. А вернее, его отсутствии. Беты никак не пахли, так что ее нельзя было «пронюхать». В повседневной жизни Майк всегда составлял мнение о людях — альфах и омегах, — полагаясь исключительно на свое болезненно чувствительное обоняние. И, надо сказать, никогда не ошибался. Как бы отчаянно психолог ни пыталась произвести хорошее впечатление, смотрела она на него взглядом пытливого, голодного до открытий ученого, что с напыщенным довольством склонился над крысой, запутавшейся в лабиринте. Находиться в этих четырех незнакомых стенах было нестерпимее, чем под двадцати пятиградусными солнечными лучами. — Можно закурить? — без особой надежды спросил Майк, чтобы хоть как-то заполнить начинающую закладывать уши тишину. — Если хочешь. Пепельница на столе, — на удивление просто отозвалась Ханджи и сделала пару коротких заметок на бумаге - какие-то отдельные слова. Майк тяжело поднялся со стула. Идеально чистая сигаретная пепельница, привезенная, скорее всего в качестве сувенира из столицы Испании, о чем свидетельствовала цветастая надпись «Madrid», стояла рядом с маятником Ньютона. Недолго думая, Майк взял крайний, невероятно гладкий на ощупь шарик и, подняв на довольно большую высоту, с неким азартом отпустил его. Комнату тут же наполнил ритмичный, холодный стук. — Какие сигареты куришь? — «Голуаз», — сказал Майк и достал из кармана джинс голубую пачку. Та была уже наполовину пустой. — Любопытно. Их курил в свое время Жан-Поль Сартр, — снова пара невесомых, молниеносных записей на скрипящей под давлением наконечника дорогой, шариковой ручки бумаге. — Кто это? — вяло спросил альфа. Щелкнула зажигалка. Едким дым и горечь во рту были его преданными попутчиками уже как три месяца. До этого он курил только когда выпивал больше литра пива, то есть — очень редко. Учитель физкультуры не должен увлекаться табаком. Не должен подавать плохой пример. Не должен… — Вам все еще интересно, почему Леви притащил меня сюда? Я ведь знаю, что вам это и так известно. К чему все эти вопросы? — Я бы хотела услышать это от тебя, — ненакрашенные губы женщины сжались в одну тонкую линию. Она очевидно предвкушала признание проблемы, а как следствие и первый шаг к ее решению. — Вам принципиально? — отвернувшись к стене, Майк отрешенно выпустил дым. Голова, наконец, стала легкой, подвижной, словно на шарнирах. — Да, — невероятно твердо отозвалась она. — Ха. Ну так вот, слушайте: Я сбил ребенка. Колыбель Ньютона продолжала убаюкивать ставший тяжелым от сигаретного дыма воздух в кабинете. Тук-тук-тук.

***

Семь месяцев назад — Майк, вставай, завтрак готов! — недобро позвал второй раз Леви из кухни. Сквозь наполовину приоткрытую дверь спальни в комнату тянулся тонкий, аппетитный аромат яичницы и поджаренного бекона. На сковороде шкворчало оливковое масло. Омега всегда готовил одно и то же блюдо по воскресеньям. Можно сказать, это было их маленькой семейной традицией. — Эй, слышишь меня? Поднимай свою задницу! Твой кофе уже остывает! — Искажённое нешуточным раздражением лицо Леви показалось в дверном проеме. — Я не буду завтракать… — равнодушно бросил Майк и повернулся к стене. В одном месте, прямо на уровне глаз, бежевая краска плохо легла. Возможно, это было последствием отсутствия грунтовки или выбора мехового валика вместо поролонового. Во время ремонта год назад Леви постоянно ворчал и был до последнего недоволен результатом, но в итоге перекрашивать стену ни у кого не было ни сил, ни желания. Тогда они решили, что сделают все «по-нормальному» — как выразился Леви — при следующем косметическом ремонте. Однако Майку теперь казалось, что следующего раза не будет. Одно лишь завтра, не говоря уже о следующей неделе, месяце или годе, представлялось ему наказанием. Треклятое завтра было изощренной пыткой. Когда все это началось?  — Что? Какого хрена, Майк? — Леви твердыми шагами вошел в комнату и с размаху опустился на кровать. — Что с тобой происходит? — Омега резко, наглядно демонстрируя все скопившееся внутри негодование, сдернул с его плеч светло-голубое силиконовое одеяло. В ответ Майк лишь агрессивно повел рукой в сторону — самое аффективное движение за последнее время. — Я устал, прости. — Он говорил медленно, почти по слогам. — Ты даже не вставал с постели! — возмутился Леви и, словно тут же сдавшись, тяжело вздохнул, отстранился и упер острые локти в свои колени. — Майк, это ненормально. — Что? — На самом деле альфа просто не расслышал. В ушах стоял белый шум — сигнала с внешним миром давно не было. Только Леви ждал продолжение прервавшейся передачи, упрямо сидя перед экраном телевизора. — Это все! Сколько дней подряд ты поднимаешься, только чтобы посрать и покурить? Ты взял отпуск. Сказал, что тебе надо отдохнуть. Я все понимаю: та авария действительно выбила тебя из колеи, но прошло уже два месяца! — на одной ноте выпалил омега и обессиленно зарылся пальцами в собственные волосы. — Я начинаю думать, что у тебя реальные проблемы. — Посмотри на меня, — почти беззвучно сказал Майк, развернувшись вполоборота. От смены положения тела мрак внутри сгустился, а перед глазами потемнело от осознания душераздирающей безысходности. Все-таки это чертовски бессмысленно. Договорить до конца начатую фразу вмиг стало трудно: язык во рту еле ворочался.  — М-м? — спросил Леви и выжидающе посмотрел на бледное, осунувшееся лицо Майка. Его вообще не помешало бы побрить - щетина постепенно превращалась в настоящую бороду. — Когда у тебя течка? — после продолжительной паузы, наконец, собрал он отдельные, немногочисленные слова в предложение. — Единственное, что тебя волнует? Альфа промолчал и положил голову обратно на подушку, устремляя апатичный взгляд к потолку. Краска и там легла неравномерно. — Через две недели. Плюс-минус два дня. Но ты, кажется, не в лучшей форме для секс-марафона, ведь так? — без какой-либо интонации спросил Леви. — Приму подавители. А то потом уже будет поздно. — Думаю, так будет лучше, — приглушённо отозвался Майк и закрыл глаза. Проверку, он очевидно, не прошел. Видеть потрясенное выражение лица омеги не хотелось. Тут и думать не надо, что тот ожидал услышать что угодно, но только не это: альфа всегда был категорически против подавителей. — Иди, завтрак остывает. Леви злобно втянул носом воздух, а затем тяжесть его веса мгновенно исчезла с кровати. Шаркающий звук домашних тапочек удалился к двери и замер. Какое-то время в комнате стояла тишина, лишь уличный шум, среди которого особо громко выделился трамвайный гудок, приглушенно долетал сквозь тройной стеклопакет. Впервые в темноте за сомкнутыми веками Майку было уютно, ибо смотреть на Леви было невыносимо. Тот являл собой живой укор. А сейчас — молчаливое сочувствие, досадливое непонимание. Одним словом: не-вы-но-си-мо. То, что он остался наедине с собой и своей ничтожностью, альфа понял, когда из кухни снова раздалось журчанье воды в раковине. Леви вышел бесшумно. Может, омега прав, и ему действительно нужна помощь? Но как сказать об этом?.. Как заставить губы произнести больше четырех жалких слов? В голове сплошная, непрерывно черная линия, как на экране аппарата жизнедеятельности. Как давно он уже умер?

***

Год назад — Майк, какого черта, где ты? Я уже полчаса тут торчу, а твой теле-… — Я еще в гимназии. Тут полиция. — Что, прости? — Я сбил ребенка. — Майк?.. — неуверенно начал Леви, приглашая собеседника развить мысль. — Не насмерть. Но он потерял сознание и его увезли на скорой. Подозрение на сотрясение головного мозга средней тяжести. — Майк говорил абсолютно ровно, не делая паузы между словами, словно проговаривал вслух давно заученный текст. Можно было подумать, что ситуация его совсем не трогала. — Я сейчас приеду. — Хорошо, потому что у меня отобрали права. Леви пришлось взять такси — девять евро по пробкам до гимназии Хельмхольца. Несмотря на то, что омега и сам когда-то работал в этой гимназии — уборщиком, — он так до сих пор и не знал, кем был этот самый господин Хельмхольц. Таксист неугомонно свистел всю дорогу, то и дело качая головой в такт безвкусной музыке, которую ставили по местному радио. Салон машины пропах дешевым табаком. — Где полиция? — спросил Леви, пока на всех порах шел к Майку. Тот сидел на стылом парапете, засунув руки в карманы. — Уехали десять минут назад. — А ребенок? - нетерпеливо задал Леви самый главный вопрос. — Пришел в себя. Мне только что позвонили. — Майк хлопнул по одному из карманов, в котором, надо полагать, находился его мобильный. — Сотрясение мозга. Пробудет в больнице до завтра, а так ему прописан постельный режим. — Черт, — тихо выдал Леви и опустил глаза: он уже предполагал самое худшее. Заполошный стук сердца, отдающейся пугающей пульсацией в висках, постепенно выравнивался. — И что теперь? — Судебная экспертиза, повестка, страховые выплаты… — Альфа хмыкнул носом, а Леви впервые почувствовал, как пахнет испуг. — Как это вообще произошло? Пойдем к машине. Ее же не увезли? — Нет. — Они медленно двинулись к парковке. — Парнишка сам бросился мне под колеса. Вернее, он выбежал на невероятной скорости из-за угла, неудачно ударился об капот и отлетел на два метра. Они во что-то играли, так что он убегал от друзей. Все это видели. — Получается, ты не виновен? — Омега требовательно протянул руку вперед. — Что? — не понял Майк. — Ключи, болван, — огрызнулся Леви. Непонятно от чего, но он был чертовски зол на альфу. Этот урод заставил его волноваться. Эмоции — начиная от глупого облегчения и заканчивая тупым раздражением на то, что авария вообще произошла — муравьями кишели где-то за грудиной. — Эй, потише, — раздраженно сказал Майк. Изо рта у него шел пар. Они сели в промёрзшую на декабрьском воздухе машину. Внутри повисла неуютная, неловкая тишина. — Ты знал этого парня? — Да. Пятиклассник, — скупо отозвался альфа и прикрыл глаза. Внутреннее напряжение возрастало по мере осознания ситуации: он сбил своего ученика. Он — учитель — сбил ребенка! — У тебя руки дрожат. — Теплые, мозолистые ладони легли поверх его рук. — Все ведь в порядке. — Вкрадчивая, внушающая интонация. Казалось, Леви пытался запрограммировать его. — Никто же не умер. Успокойся. — Я спокоен, — холодно отозвался Майк и отвернулся к окну, поборов желание скинуть руки Леви. Он не выносил состояние подобной уязвимости: он ведь чертов альфа. Сможет ли он вообще реабилитироваться в глазах своего омеги после этого постыдного эпизода слабости? Легче было бы просто выжечь этот вечер из их общей памяти. — Поехали уже. Леви вздохнул и нажал педаль газа. Машина тронулась. Наверное, Майку нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Ничего удивительного, подумал он тогда и не стал допекать назойливыми вопросами. Вот только Майк замолчал основательно и надолго. Заперся, как в темнице, в своей тупой башке.

***

Полтора года назад Майк любил просиживать штаны в парке — если так можно было назвать небольшой зеленый участок с детской площадкой и общественными тренажерами напротив городской библиотеки — на деревянной скамейке. В этот раз они шли с «Реве» и альфа предложил остановиться. Цокнув языком, Леви поставил два тяжелых бумажных пакета — эти придурки в магазинах недавно перешли на экологическую политику — и присел рядом с Майком. — Хочешь? — Альфа кивнул глазами на кофейный стаканчик в руке. — Шутишь? — Леви недовольно вскинул брови. — Ты же знаешь, что я… — Да знаю-знаю, — Майк благодушно улыбнулся. — Тебе бы с Эрвином познакомиться. Тот хлещет кофе с утра до вечера. — Я рад, что ты больше не работаешь уборщиком, — сказал Майк. — Ты точно заслуживаешь больше, чем тереть полы да исписанные парты. Неблагодарное это дело. Леви промолчал. Свои бесконечно долгие два месяца работы в гимназии Хельмхольца он вспоминал как страшный сон. По причине того, что он жалкая омега, общество априори не считало его способным на большее, так что к двадцати шести годам он успел побывать водителем такси, официантом, кондуктором в региональных поездах, курьером и оператором службы доверия изнасилованных омег. Нигде долго задержаться не удавалось: работодатели — в большинстве своем альфы — начинали недвусмысленно на него поглядывать и выгоняли после «течных» отгулов, понимая, что с малоразгорчивым, хмурым омегой им вряд ли что светит. Многие омеги спали с шефами, чтобы удержаться на рабочем месте. Леви же такой вариант абсолютно не устраивал. Уж лучше прогибаться под несправедливостью «социальных норм» — как их называл Эрвин — менять работу и не иметь стабильности в жизни, чем прогибаться под альфами. — Говоришь, твой шеф — Эрвин — нашел себе омегу? — снова подал голос Майк и отхлебнул капучинно из своего цветастого стаканчика. — Прямо избранного? — Уже как полгода, — пожал плечами Леви. — Не знаю, что насчет избранного, но он сказал, что у него впервые так серьезно. — Вы о таком разговариваете? — Думаю, я могу назвать его другом. — Омега провел сухой ладонью по лбу. Они сидели на самом солнцепеке, так что на лице выступила липкая испарина. Майк рядом с ним опустил на глаза свои «авиаторы». — Не особо верю в дружбу между альфой и омегой, но судя по твоим рассказам, этот Эрвин Смит больше увлечен писаниной и своими отелями, чем… — Майк запнулся, думая, как бы покорректнее закончить свою мысль. Понятия, как «изнасилования» или «домогательства» вряд ли были знакомы такому моралисту. — Мирное сосуществование. Я бы назвал наши отношения скорее так, чем дружбой. — Как и всех альф, Майка иногда клинило на врожденном инстинкте собственничества, так что порывы его ревности Леви предпочитал душить на корню. — И как зовут его омегу? — Жан. Он младше на восемь лет и… Хлопнув двумя руками по своим бедрам, Майк отчего-то расхохотался: — Никогда бы не подумал, что мистер Смит падок на малолеток. — Восемь лет — это не двадцать, — скривился Леви. — Но и не три, — парировал Майк, имея в виду их собственную разницу в возрасте. — И где он подцепил этого зеленого, полного энергии и гормонов омегу? — Не знаю. Спроси у него сам. — Так и сделаю. Когда мы встречаемся? — Ты серьезно? — вяло протянул Леви и прикрыл рукой глаза от несносных полуденных лучей: свои солнцезащитные очки он, как назло, оставил дома. — Почему бы и нет? — Может, пойдем уже? Жарко, как в печи… — проворчал омега, поднимаясь на ноги. — Сейчас замороженные овощи разморозятся к черту… — Сейчас. Кофе допью. С детской площадки доносились жизнерадостные, громкие крики. Двое мальчишек раскачивали третьего на качелях, намереваясь, судя по всему, запустить того в космос, а девочки-беты лепили какую-то малосъедобную выпечку из песка. Молодые мамаши-омеги, как голуби сбились в стайки, и беспрерывно о чем-то трепались. В тени большого, величественного дуба стояло несколько колясок, в которых очевидно спало будущее поколение угнетателей, поработителей и заочных победителей этого мира. Леви глянул на Майка: тот, застыв со стаканчиком кофе у рта, немигающе и затуманенно смотрел на детскую площадку. — Допил? — Хочу детей, — в лоб сказал Майк, переводя серьезный, многозначительный взгляд на своего омегу. — Прямо сейчас? — решил как-то перевести все в шутку Леви. Несмотря на долгие отношения, метку и общую квартиру, о детях они никогда не говорили. И поднимать эту тему сейчас — посреди улицы, с дерьмовыми бумажными пакетами в руках и в ярком, изматывающем свете дня — он был не готов. Говорить о детях было уместно во время сцепки, перед течкой или фактом измены. Маленькие спиногрызы, наделенные генетическим кодом обоих родителей, обладали просто невероятной силой, сродни претворению воды в вино Иисусом — пробуждали отцовский инстинкт, ответственность и постоянство в альфах. На детях держалось не меньше половины браков. — Можно и сейчас, — плотоядно улыбнулся Майк. Но, спустя мгновение, уже без шуток спросил: — А ты? Леви бесславно медлил. Когда Майк смотрел на него так честно и открыто, у него невольно перехватывало дыхание и потели ладони. Леви, не привыкший, что его — омегу — в принципе о чем-то спрашивают, а тем более его личное мнение, в данную минуту был так чертовски благодарен судьбе. Язык бы у него, конечно, не повернулся, чтобы поверить Майку свои теплые к нему чувства, но тот все и так прекрасно понимал. «Омежье счастье» — до оскомины пропитанное всеми возможными стереотипами понятие, о котором без меры писали в журналах и обсуждали в ток-шоу, никогда не было конечной целью Леви. Завести детей было делом десятым. Но видя с каким умилительным трепетом его двухметровый альфа следил взглядом за шумной, подвижной ребятней, он впервые подумал, а почему бы и нет. — Поговорим об этом дома, ладно? — Интонация была примирительной, даже ласковой. Ему нужно было время, но то, что он вообще готов вернуться к этому разговору, определенно должно было порадовать Майка. Альфа встал и выкинул кофейный стаканчик в урну с наклейкой социальной рекламы, а-ля «я видел больше еды, чем страны третьего мира». Телефон для добровольных пожертвований был выведен тут же рядом. — Ты проверял почту? — поинтересовался Леви, когда они перешагнули порог трехэтажного дома, где снимали квартиру. Майк, надевая свои тренировочные штаны и толстовку, шел на пробежку каждое утро, поэтому обязанность следить за приходящей корреспонденцией легла на его плечи. — Нет. Ключ дома оставил сегодня. Леви скептически покачал головой и, поставив на кафельный пол бумажные пакеты, выудил из кармана джинс связку ключей. Их почтовый ящик был первый сверху, так что, чертыхаясь себе под нос, Леви приходилось вставать на носочки. — Иногда я думаю, что даже для омеги ты мелковат, — сказал Майк и заржал, кретин. — Что-то не устраивает? — Леви обернулся и злобно зыркнул глазами из-под налипшей на лоб челки. Шутки про его рост били ниже пояса. — Нет. — Улыбка вмиг сползла с лица альфы и он, убедившись, что в холле никого нет, крепко прижался к омеге всем телом. Пакет больно ударил Леви по бедру: кажется, это была бутылка с грейпфрутовым соком. — Мне нравится. — Не шепчи мне на ухо, идиот. Лучше проверь почтовый ящик, раз ты такая махина. — Несильный удар локтем пришелся на уровень солнечного сплетения. — Одна долбанная реклама, — разочарованно вздохнул Майк и обозленно вытащил пару листовок и один каталог. — Ублюдки. Черным по белому же написано: «Никакой рекламы». — Это бесполезно, — махнул рукой Леви и начал подниматься. На сегодня у них не было никаких планов. Возможно, спасаясь от полуденной жары, они завалятся на диван с холодной газировкой и посмотрят какой-нибудь фильм. Или Майк снова наглухо увязнет в своей компьютерной игре о каких-то разведчиках и гигантах — это всегда отрезало его от реальности на пару часов. А может, просто приготовят вместе ужин. Поздний вечер, когда Леви встретил Майка в гимназии, теперь казался каким-то гребаным провидением. Омега никогда не верил в избранность - все это не более, чем глупые россказни для поддержания загнивающего института брака. Запах? Кто-то пах для Леви приятно, кто-то совершенно нейтрально, но от Майка исходил просто непередаваемый аромат. Все любимые запахи в одном флаконе — мята, сандал, свежескошенная трава, мускус, корица и лес… Увидев его, Майк тогда по-животному принюхался, изучающе окинул взглядом и спокойно спросил: «Ты новый уборщик? Поздновато ты драишь… Гимназия уже через полчаса закрывается.» Леви никак не выдал свое смятение, а альфа повернулся и бросил через плечо: «Скажу охраннику, чтобы пока не закрывал». На следующий день Майк спросил его имя, а через неделю уже подвозил до дома. Спустя долбанные двадцать пять лет его безотрадного существования, судьба, наконец, улыбнулась ему.

***

Леви запрокинул голову на спинку офисного стула и закрыл глаза. Яркий экран монитора и нескончаемые электронные письма с датами въезда и выезда из отеля окончательно доконали его за сегодня. Был уже вечер. На улице — ночь. Месяц назад они перевели часы на зимнее время, так что темнело теперь около четырех пополудни. Жизнь превратилась в беспросветную, гулкую темноту, словно все они жили в каком-то блядском «Кротовом городке». Леви открыл глаза, в которые от упрямой сонливости хотелось вставить зубочистки, сцепил пальцы в замок и вытянул руки перед собой, широко зевая. Пансион находился напротив главного отеля Эрвина. Окно кабинета Смита располагалось на этаж ниже, поэтому Леви беспрепятственно мог видеть все, что там происходило, стоило только подойти. Обычно Эрвин так же тупо сидел за столом, за компьютером, иногда — что-то читал или разговаривал с кем-то по телефону. Во всепоглощающем мраке, что раскинулся снаружи, освещённый квадрат окна Эрвина, словно вырез в плотной, темной ткани, невольно притягивал к себе взгляд. Положив ладони на подоконник Леви безразлично наблюдал, как Жан, который, по всей видимости, пришел забрать Смита с работы, о чем-то оживленно рассказывал. Руки то и дело взмывали в воздух, как будто омега дирижировал невидимым оркестром. А затем Эрвин подошел к нему вплотную и мягко взял того за подбородок, на что Жан, кажется, растерял весь свой пыл и даже смутился. Поцелуй вышел не менее страстным, чем рассказ омеги. Леви видел, как альфа по-хозяйски схватил Жана за задницу, притягивая еще ближе к себе. Омега неуверенно комкал ткань эрвиновой рубашки в кулаках и, блаженно прикрыв глаза, отвечал на поцелуй. Звук, с которым закрывались горизонтальные жалюзи в его кабинете, никогда не нравился Леви — скрипучий и механический. На экране мобильного никаких новых уведомлений. Через пятнадцать минут его смена заканчивалась, вот только… С каких пор ему не хотелось возвращаться в их квартиру? Наверное, с того момента, когда он, приближаясь к дому, не увидел света из окон гостиной - а ведь Майк всегда приходил первым.