Темнота твоих окон

Яростные, хаотичные удары до боли сжатых кулаков приходились на всю верхнюю часть тела. — Прекрати! — Эрвин пытался достучаться до омеги уже больше минуты, параллельно силясь взять его руки в захват и тем самым остановить атаку. Тот был глух ко всем словам. Лишь жалящим, убийственным взглядом смотрел Эрвину в опустошенную душу — грустную, но все еще мятежную. — Прекрати! Хватит, я сказал. Ты сделаешь себе больно! Тише! — Сука!.. Какая же ты сука, Эрвин, — ровно, безостановочно говорил Леви и бестолково мотал головой на подушке из стороны в сторону. — Пусти меня, блядь… Пусти! Миссионерская поза, в которой они сцепились, была чудовищно неудобна, поэтому Эрвину пришлось балансировать на одной руке, чтобы не навалиться всем своим тяжелым телом на омегу, а второй отражать градом сыплющиеся на него смачные, глухие удары. — Успокойся, я сказал, — тяжело дыша и преодолевая неуместно нежные чувства, которые были спровоцированы мощным выбросом гормонов в кровь, попросил Эрвин. Леви, наконец, удалось более или менее усмирить. Спустя какое-то время беспорядочного побоища тот, как бы осознав всю тщетность своих попыток, разом обессиленно обмяк. Как марионеточная кукла, чью деревянную вагу резко выпустили — руки на веревочках скорбно повисли вдоль туловища, голова сокрушенно упала на грудь. — Тише. Все, хватит, прекрати, — негромко, как мантру, повторял Эрвин, про себя воздавая должное успокоительному эффекту голоса любого альфы — все омеги неосознанно внимали ему. Минуты потекли невыносимо медленно, как тяжелая, тягучая масса нуги. Альфа все так же держал весь свой вес на локтях, ни в коем случае не решаясь как-то потревожить омегу сменой положения. Леви — истомленный, нечеловечески отрешенный и бледный — лежал под ним с закрытыми глазами. Россыпь мелких морщин в их уголках стала заметнее, чем обычно. Не удивительно, ведь, несмотря на обманчиво юную внешность и невысокий рост, омеге было уже двадцать восемь. — Идиотская поза, — нехотя вымолвил Леви одними губами. Он с отвращением чувствовал, как окситоцин в крови настойчиво требовал объятий альфы, эндорфин — поцелуев, дофамин — остыть и наслаждаться сцепкой, не обращая внимания на затекшие мышцы бесстыже разведенных ног. Этой глупой химической концепции было наплевать, что, открыв глаза, омега увидит перед собой мудака Эрвина Смита, а не Майка — своего избранного. Для его омежьего организма Эрвин Смит был здоровым, сильным альфой с толстым, работающим членом — и этого было уже более, чем достаточно. — Да, — несколько капель чужого соленого пота упали Леви на подбородок. — Можешь лечь на меня. — Не стоит. Не имея представления, что можно еще сказать, Леви повернул голову вбок и тяжело вздохнул. Еще десять минут, и его снова начнет крыть, как безмозглую суку, готовую сцепляться и бесстыдно оргазмировать с любым кобелем. Еще пятнадцать минут, и их расцепит. Большей нелепости и не придумаешь: необратимо стать заложниками голого, бесчувственного инстинкта продолжения рода. Спрашивается теперь, о чем клепал свои умные и поучительные статьи Эрвин Смит, если в итоге тоже сложил голову в неравнозначном бою с самой природой. Это напомнило известную композицию из трех обезьян, закрывающих лапами глаза, рот и уши. Альфа отрицал природу так же слепо, отчаянно и глухо, при этом неизменно оставаясь обезьяной. — Эй, — гробовым голосом позвал его Леви, наконец, открывая глаза и бесстрашно смотря в лицо Иуде — Эрвину Смиту, — ты должен достать мне инъекцию блоков, чтобы предотвратить течку и… таблетку экстренной контрацепции. — Да, — кивнул альфа, — правда, не знаю открыты ли до сих пор аптеки… — Мне срать, где ты их возьмешь, Эрвин, — мгновенно перебил его омега. Взгляд светло-серых глаз буквально прожигал, от него становилось не по себе. Такая разительная пертурбация их отношений сбивала с толку: ведь еще только пару часов назад они были добрыми коллегами и близкими друзьями, которые могли безоговорочно доверять друг другу. Теперь же каждое скупое слово Леви, словно даже разговаривать с альфой было ниже его достоинства, являлось плевком в лицо. — Не возвращайся без таблеток, понял? Я запру дверь. Просунешь их под ней. Скомканные извинения, выяснения, что произошло и почему, были настолько лишены смысла, что оба предпочли сносить изощренную пытку сцепкой молча. Всех слов мира вряд ли хватило бы, чтобы как-то изменить или поправить то, что полностью обнаженный Леви, который снова начинал задыхаться от медленно накатывающего жара, лежал под Эрвином, чьи зрачки расширялись с каждой секундой. — Эрвин, — раздался в тишине низкий голос омеги, — я могу потерять контроль… сейчас… Но, если ты дотронешься до меня еще раз, я никогда не прощу тебя, ясно? — Не волнуйся, — запоздало сказал альфа то, что должен был сказать сразу же, как нашел Леви, осевшего от неподвластной слабости на пороге номера. Через пять минут, в течение которых омега слышал тяжелое, жаркое и возбуждающее дыхание альфы в районе своего уха, он снова перестал соображать, что происходит вокруг. Так хитро работала течка, не дающая альфе и омеге разойтись сразу после сцепки. Нужно было обладать поистине исполинской силой воли, чтобы противостоять сводящему с ума влечению, потому что даже выходить из мягкого, податливого нутра омеги было сродни испытанию. Хотелось сразу продолжить толкаться дальше, навстречу ощущениям, чувствуя, как внутри все непристойно хлюпает от вязкой смазки и густой спермы. Спустя какое-то время вес и дыхание Эрвина исчезли из поля восприятия Леви. Лишь один запах, запутавшись в складках одеяла, ворсинках ковра и изгибах тяжелых портьер раззадоривал плотское желание. Хотелось. До пульсации в висках и тремора на кончиках пальцев. Воспоминания о Майке на периферии сознания, которого он предал вот как уже полчаса, отзывались яркими, болевыми вспышками, как от хлестких ударов плети. Думать о своем альфе теперь было слишком мучительно — ни дать ни взять открытая рана. Особенно, когда в данную минуту глубоко внутри разливалось чужое семя. Леви все же заставил себя подняться с кровати и, сползя на пол, на четвереньках начал прокладывать свой путь до двери. Смазка вместе со спермой тонкими струйками потекла вниз по бедрам. Если бы у омеги был с собой хотя бы один фаллоимитатор, он бы без сожалений трахнул себя им, чтобы хотя бы на несколько минут вновь обрести ясную голову. Конечно, сейчас можно было прикоснуться к себе пальцами, но что-то останавливало его — мысль, что эти бесконечные, изнурительные физические страдания являют собой искупление. Когда в опьяненный течкой мозг пришла запоздалая мысль, что можно было бы снова попробовать позвонить вниз, на ресепшн, в коридоре заслышались торопливые шаги. Привычный запах Эрвина с морскими отголосками усилился. В следующую же секунду раздался стук в дверь. Этот звук как-то разом вытащил Леви из темноты изматывающих, лихорадочных соображений, как из чана с водой. — Леви? — шепотом позвал Эрвин. По идее, их поведение могло вызывать массу вопросов у невольных наблюдателей — постояльцев гостиницы, которые спокойно возвращались в отель в это вечернее время. — Ты у двери? Я чувствую тебя. — Принес? — без каких-либо лиричных предисловий сразу перешел к делу омега. — Держи, — за дверью зашуршал полиэтиленовый пакет, — пройдет? Леви опустил глаза и только сейчас понял, как им повезло: под дверью действительно была щель. Говоря ранее, что запрет дверь, а Эрвин должен будет передать все препараты под ней, он даже не представлял, возможно ли такое в реальности. Все получилось. Таблетки были в довольно плоской, продолговатой упаковке, а шприц и инъекция в стеклянном флаконе и так были маленького размера. — Мне пришлось съездить в центральный филиал «Supharsa» в пяти кварталах отсюда. В Швеции же монополия на контрацептивы, как и на алкоголь, так что их нельзя купить в обычной аптеке. Прости, что так долго. Слова Эрвина доносились неясным гулом. Не слушающимися пальцами он сдирал упаковку со шприца, а затем, отбросив ее в сторону, поместил иглу в емкость с лекарственным препаратом — привет, сбитый к черту гормональный фон и необратимые последствия для здоровья. Леви только один раз останавливал течку постфактум. Ему тогда и двадцати не было, когда организм дал сбой и течка началась в самый неподходящий момент — он свалился по дороге домой. Слава Богу, его подобрала и почти что дотащила до квартиры его отзывчивая соседка бета — Нифа. Омега только недовольно покачал головой, поняв, что нечем продезинфицировать собственную кожу, и без лишних раздумий вколол внутримышечный препарат себе в бедро. — Может, тебе помочь? — донесся из-за двери гипнотизирующий голос Эрвина. Леви готов был поклясться, что глаза у того сейчас были шальные-шальные из-за гона. Благо Смит сдерживал себя, чтобы не выбить дверь. — Спасибо. Ты уже помог, — зло отозвался омега и тяжело привалился спиной к двери, восстанавливая дыхание. — Леви, — альфа, как забытый кем-то пес, поскрёбся короткими ногтями о дверь. По всей видимости, по ту ее сторону Эрвин тоже сидел на полу. — Я знаю, мне нет оправдания. Прекрасно это понимаю. Просто я… потерял контроль. Купил себе в том же филиале таблетки от гона, — бесконечно тоскливый вздох вместо безмолвной паузы. — И мне… мне так жаль. — Эрвин, — прохрипел Леви, с каждой минутой ощущая, как угар течки уступает место благословенному облегчению, — не желаю с тобой сейчас разговаривать. Убирайся, ладно? За дверью послышалась возня — Смит поднимался с колен, — а затем наступила милосердная пустота: ни запахов, ни звуков, ни мыслей… Леви добрался до кровати и, свалившись на нее, тут же провалился в беспробудный сон, как в глубокий, темный омут. Проснулся омега в пять утра — нужно было отлить. По телу разливалась слабость, но голова была свежей. Леви умылся, поняв, что, даже несмотря на то, что его упорно тянуло в горизонтальное положение, теперь он вряд ли сразу уснет. Стоило ли пить таблетку экстренной контрацепции прямо сейчас, или лучше было бы подождать еще несколько часов? Страшно было представить, какие биохимические реакции сейчас происходили в его организме — можно сказать, он самолично отравил себя. Решив пока повременить с таблеткой, Леви привел себя в порядок и прибрал все подтеки смазки по периметру комнаты. На телефоне высветилось два пропущенных звонка и три сообщения:

Майк: Занят? Позвони, как выдастся минутка. (19.14) Майк: Не говори, что так долго ешь шведские мясные шарики? -_-» (19.32) Майк: Я скучаю. (20.06)

Леви горько усмехнулся, подумав, что так и не успел сказать своему альфе, что «шведские мясные шарики» называются щетбюлляр. Насмешкой судьбы оказалось, что все сообщения от Майка пришли именно в тот промежуток времени, когда Леви выгибался на руках у Эрвина. Принимая во внимание весь Армагеддон, омега отложил телефон на тумбочку. Что теперь следовало сказать Майку? Соврать или честно признаться? Так или иначе, с фактом измены, которую все альфы воспринимали чрезвычайно болезненно, у их отношений нет больше будущего. Когда они только сошлись, Леви частенько думал, что Майк рано или поздно пойдет налево, но вот минуло уже почти три года, а ни одного признака физического или эмоционального пресыщения так и не было. Если бы не депрессивное расстройство Майка и низкая фертильность Леви — прям идеальная пара уродов: альфа импотент и бесплодный омега, — возможно, у них бы уже были дети. Но после того, что случилось вчерашним вечером, Леви не представлял, что когда-нибудь сможет взглянуть своему избранному в глаза. Может, не вернуться из командировки и остаться навсегда в Стокгольме вовсе и не было такой глупой, сентиментальной идеей? Омега предпочитал решать проблемы по мере их поступления, поэтому сейчас в приоритете стоял разговор с Эрвином. Наплевав, что стрелки часов приближались только к пяти утра, а за окном еще простиралась глухая ночь, в грязной одежде Леви вышел в коридор и пошел по направлению комнаты альфы. На стук никто не отозвался. Если бы не отшибленное инъекцией блоков обоняние, омега с легкостью мог бы определить, находится Эрвин в комнате или нет. Но в данную минуту мир запахов был ему недоступен. Леви бестолково побрел вниз. Им безраздельно овладело желание подышать свежим, морозным воздухом. На ресепшене сидел какой-то престарелый мужчина — альфа, бета или омега, Леви не смог распознать — и отсутствующим взглядом пялился в монитор. Завидев его, работник отеля лишь едва заметно кивнул и снова отвернулся. Ночь была ясная и чертовски холодная. Острый полумесяц, окруженный сонмищем ярких звезд, висел низко над горизонтом. На Леви был один свитер с отложным воротом да джинсы с засохшей коркой смазки на заднице — слава богу, было темно. Щиплющий мороз мурашками пробежался от кончиков пальцев до самой макушки. Омега вдохнул полной грудью и замер, отчего-то вспомнив выражение: «Перед смертью не надышишься». Впереди был пустой футбольный стадион, сбоку — череда спящих, мрачных зданий, позади — ренегат. Одетый в черное шерстяное пальто Эрвин Смит стоял и на совесть защищал спиной кирпичную стену, как и свои незыблемые, либеральные убеждения. В руках тлела не первая сигарета — три окурка под ногами. В любой другой ситуации Леви бесцеремонно кинул бы альфе в лицо: «Свинья!». Не произнося ни слова, омега приблизился к Эрвину, который безвольно смотрел вдаль, и протянул руку. Альфа полез за белой пачкой «Lucky Strike» в карман и, выудив, вложил Леви в ладонь. — Не знал, что ты куришь, — безэмоционально выдал Эрвин и затянулся. Грудная клетка ощутимо приподнялась. — Только в исключительных случаях. Дорогая зажигалка была внутри пачки. Засунув сигарету в рот, Леви поднес пламя, что на секунду маленьким светлячком озарило его лицо, к ее кончику. От первой затяжки омега позорно закашлялся — последний раз он курил месяцев восемь назад. Оставив тогда пассивно-депрессивного Майка одного в их спальне, он стащил одну сигарету из его пачки и ушел на балкон думать, как жить дальше. — Поговорим? — спросил Леви, как только кашель отпустил. Во рту разрастался омерзительный вкус никотина, но в теле — невиданная, головокружительная легкость. — Да. — Что-нибудь чувствуешь сейчас? — поинтересовался омега, имея в виду маломальское наличие какого-нибудь запаха. — Нет. Совсем ничего. — Я тоже. — Молчание. — И что нам… со всем этим делать? — Мне так… — Не нужны мне твои извинения, Эрвин, — Леви вытянул руку с сигаретой в предупреждающем жесте. Он был чудовищно зол на альфу, но умом понимал, что ни варварская драка, ни игнорирование, ни запоздалые оправдания или сожаления никак не помогут. В наличии только откровенный человеческий разговор. — Есть предложения по существу? — Только одно: то, что было в Стокгольме, останется в Стокгольме. — Хуже не придумаешь, — фыркнул Леви и снова затянулся живительным никотином. — Я раньше никогда не терял голову. Гон был у меня лишь в подростковом возрасте, и то без последствий для окружающих. Просто слетел с катушек, веришь? Даже плохо помню, что было после того, как вошел к тебе в комнату… — Дерьмово, — равнодушно подвел итог Леви. — Я не пойду завтра на выставку. Иди без меня. — Хорошо. Какой-то мужчина вышел из соседнего дома и, чертыхаясь себе под нос, пошел к машине. Кем должен был работать этот человек, чтобы в пять уже ехать на службу? Снег захрустел у него под ногами, пикнула сигнализация. Напряженное молчание в двести вольт вспорол звук зимней резины, заскользившей по грязному тротуару, затем — дороге. Автомобиль скрылся через несколько минут. Леви размышлял, что сейчас делал Майк. Спал ли спокойно в их двуспальной кровати или сидел на кухне, прожигая дыру в экране мобильного? То, что Майк кинулся бы обзванивать все стокгольмские морги и больницы, омега мог себе смутно представить. — Из-за чего вы поругались с Жаном? — вдруг спросил он, когда неожиданно для себя вспомнил омегу Эрвина, которого тот предал в равной степени, как и Леви — Майка. Казалось, другого времени чтобы задать этот вопрос уже не будет. Только сейчас Эрвин стоял перед ним таким уязвимым, открытым и искренним. Ночь вкупе с общим несчастьем до костей обнажила человеческую сущность. — Ах, это… — замялся Эрвин, — Жан хочет детей. — А ты? — Тоже. Но не сейчас. Он только начал проходить практику в кардиологическом. Ему еще нужно два года, чтобы закрепить за собой это место. К сожалению, принимая во внимание наши дискриминирующие устои и порядки, Жан вряд ли станет врачом, но удержаться на должности медбрата тоже стоит больших усилий. Когда мы только познакомились, это была единственная его цель, которую, он утверждал, желает достигнуть всей душой. — И как это связано с детьми? — То, что с недавнего времени Жан начал бредить идеей как можно скорее забеременеть. — Ни с того ни с сего? — Подозреваю, бесконечные кривотолки окружающих его врачей альф о том, что первая беременность омеги должна быть не позже двадцати трех лет — иначе возникнут осложнения — здорово повлияли на него, — на Леви, который по этой недалекой логике должен был иметь уже как минимум двоих детей, Эрвин не смотрел. — Так что теперь Жан готов предать свою большую цель. — Времена меняются, как и приоритеты, — хмыкнул омега. Вот, где собака зарыта: Эрвину Смиту — ярому оппозиционеру консервативных идей — из принципа было дорого в Жане то, что другие посчитали бы дефектом. — Ему просто промыли там мозги, — альфа кинул бычок себе под ноги. — Омеги — не инкубаторы. У них тоже должны быть стремления и амбиции и… — по привычке пламенно начал Эрвин, тот самый, который под влиянием гона несколько часов назад спустил скопище спермий внутрь упирающегося омеги. Несмотря на случившееся, он, как заевшая пластинка, все так же убежденно повторял то, во что так отчаянно верил. Привык верить. — Эрвин, заткнись. — Да… — ответил Эрвин и прикусил язык. Время для цитирования его вырезок из статьи, слова которой осели на стенках черепной коробки, и вправду было не лучшее. — Разве нельзя пойти на уступки? Уйти в декрет, а потом вернуться на работу, — вяло предложил Леви, чтобы хоть как-то поддержать разговор. На самом деле тема Жана была для него исчерпана, как глухой, ветхий колодец. — Это медицинская стезя, — дотошно пояснял Эрвин. — Там вдвойне все строго. Если Жан сразу уйдет в декрет, то его ни за что не возьмут обратно. — Может, ему уже нахрен не нужна эта практика? — Если бы ты видел его горящие глаза, когда он тогда говорил о своей мечте, ты бы тоже засомневался. Я не дам ему уступить системе. — Ладно. Похуй, — Леви оторвался от стены и посмотрел в еще сумрачное ночное небо. На горизонте едва различимо занимался рассвет — день обещал быть солнечным. Фонарь на тротуаре нервозно замигал, словно не был уверен, стоит ли выключаться. — Дай мне еще одну сигарету. Выкурю в комнате. — В отеле запрещено курить. — Что, даже в окно? — Ну, рискни. Поняв, что за все это время промёрз до костей, Леви принял от альфы сигарету и засунул руку вместе с ней в карман. Затем молча двинулся к стеклянной двери главного входа. — Если тебе что-нибудь нужно, дай знать. — Ага, — буркнул себе под нос омега. — И еще, Леви… — голос Эрвина зазвенел в стеклянном воздухе подступающего зимнего утра, — я пойму, если ты предпочтешь уволиться или напишешь на меня заявление об изнасиловании. — Боже, Эрвин, — Леви закатил глаза, вот только альфа не мог этого видеть — его взору была представлена лишь ссутуленная спина, — меня сейчас стошнит от твоего благородства. Дверь закрылась за ним бесшумно. Поднявшись к себе, Леви первым делом вытащил из выдвижного ящика стола спички и оглядел потолок на предмет пожарной сигнализации. В правом углу комнаты ритмично мигал датчик. Омега отворил окно, уселся на широкий деревянный подоконник и высунулся по пояс. Щелкнула зажигалка. Ха, неужели Эрвин действительно думал, что он может накатать заяву? За кого он вообще его держит? Тонкие губы исказила ухмылка. Не то, чтобы Леви как-то оправдывал поступок альфы, но говорить об изнасиловании у него бы язык не повернулся. Кажется, в какой-то момент он даже сам был рад весу Эрвина, его рукам и губам на своем теле, а члену — в заднем проходе. Низкопробная, бессердечная природа. От нахлынувших воспоминаний где-то за грудиной защемила горькая тоска. Смог бы Майк принять это? Как волю случая или стечение обстоятельств? Определенно нет. Альфа вышвырнет его после одной лишь фразы, что он переспал с Эрвином. Костяшки сжатого кулака в ту же секунду впечатались в твердый оконный косяк. Возможно, он так спокоен из-за таблеток, однако когда их действие закончится, Леви разнесет вдрызг всю комнату от жгучей ярости, а следующей же ночью прирежет Эрвина Смита, как какую-то грязную, жирную свинью. Леви закрыл окно и разделся. Медленно подошел к прикроватной тумбочке, взял таблетку экстренной контрацепции. Может, ее и не стоило пить: с его «фертильностью», о которой говорил Майк, Леви — это все равно, что бездонная бочка для спермы. Сколько не кончай, дать жизнь ни одной половой клетке он, к сожалению, не сможет. За несколько дней до аварии Майка, Леви решил пройти обследование в омежьей консультации, но… потом голова была занята другими важными вещами. А если честно, то он боялся получить подтверждение своему самому страшному опасению — бесплодию. Разумеется, две неудавшиеся беременности после полноценной сцепки еще не приговор, но уже как минимум повод задуматься. Первый звоночек. Омега громко цокнул языком и, наполнив в ванне стакан воды, проглотил пухлую зеленую таблетку. Что ж, дадим шведским контрацептивам последнего поколения, которые все восхваляют на каждом углу, шанс проявить себя. Леви лег на кровать в позу эмбриона и взял мобильный. Надо было думать, что ответить Майку. На уме, как неприкаянная, вертелась трусливая фраза Эрвина: «То, что было в Стокгольме, останется в Стокгольме». Вот только в это отчего-то слабо верилось. Скорее, все существо омеги объяло страшное, подсудное чувство, что эта ночь неотвязной тенью будет преследовать обоих еще очень долгое время.