Темнота твоих окон

Леви недвижно стоял — пойманный, как муха, в липкое объятие — и вдыхал позабытый запах Эрвина. Неизменный аромат моря, соли и песка успокаивал, кружил голову и уговаривал сдаться. Это ведь так просто: поднять безвольно висящие вдоль тела руки, провести раскрытыми ладонями вверх по чуть влажной от пота спине и скомкать дрожащими пальцами ткань рубашки Эрвина ниже лопаток. Ответно прильнуть. Забыться. — Что ты здесь делаешь? — в стальном голосе не было ни намека на внутреннюю борьбу. Иногда Леви думал, что сопротивляться инстинктам — его предназначение. — Пришел к тебе, — они стояли так близко, что дыхание Эрвина невесомо ласкало висок и скулу омеги. — Уходи. — Нам нужно поговорить. — Не о чем. И отцепись от меня уже наконец, — Леви недовольно повел плечами, давая понять, что тискаться он больше не намерен. Эта короткая заминка, пока он позволял Эрвину обнимать себя, и так достаточно скомпрометировала его. Вернее, его эмоциональную нестабильность. Одиночество во время беременности плохо сказывалось на любом омеге. Гормоны, чтоб их! — Ты живешь в этом доме? — Эрвин отошел на почтительное расстояние, и от Леви не укрылось, как взгляд альфы тотчас бегло устремился на его заметно округлившийся живот. К сожалению, для растянутых свитеров или безразмерных плащей лето было не лучшим временем года — слишком жарко. А под одной лишь футболкой живота и чуть выпирающий пупок было не спрятать, да и Леви в какой-то момент стало плевать. — Эрвин, уходи, — Леви вытянул руку в предупредительном жесте и озлобленно воззрился на альфу. Все вышло как-то неожиданно и опрометчиво — он не был готов увидеть Эрвина, отца своего ребенка, который теперь попеременно напоминал о себе изнутри сильными, болезненными толчками. Как будто пытался достучаться до кого-то или на космическом уровне ощущал присутствие второго родителя. Леви поморщился. Нитки самых разных эмоций — боли, злости, отчаяния и смутной радости, за которую становилось стыдно — вмиг сплелись в клубок такого размера, что показалось, еще немного, и грудная клетка затрещит по швам. Все это было чересчур. — Что с тобой? — с непритворной заботой спросил Эрвин. Ничего не говоря и прикладывая все силы, чтобы не потянуться к животу и успокаивающе не погладить там, куда ударила маленькая ножка, Леви еще раз полез в карманы. Ключ должен был быть в одном из них. — Я никуда не отпущу тебя, — непреклонно отозвался Эрвин и встал сбоку. — Черт-те что, — пробормотал Леви. Ключ нашелся в горстке мелочи, гремящей в кармане. — Может, здесь? — Что, здесь? — Поговорим. — Иди на хер, Эрвин, — замок щелкнул, и Леви дернул дверь за ручку на себя. — Нам совершенно не о… — Леви, пожалуйста. Мне, правда, есть что сказать. — Ладно, — раздосадованно сдался омега, понимая, что выпроводить Эрвина, не дав ему того, чего он хочет, вряд ли удастся, — идем наверх. Мне нужно срочно отлить, потом поговорим. Только обещай, что затем тут же съебешь и забудешь мой адрес, понял меня? Однокомнатная квартира располагалась на четвертом этаже. Мебели в ней было мало: только одноместная кровать, заправленная темно-бордовым покрывалом, обшарпанный письменный стол, тумбочка и белый пластиковый стул, который, по всей видимости, притащили откуда-то из сада. За неимением шкафа все вещи были аккуратно сложены стопками в углу на полу. — Подожди тут, — бросил Леви и скрылся за дверью ванной комнаты. Три месяца назад он с трудом нашел эту квартиру и даже умаслил квартиродателя скинуть с требуемой за нее суммы пятьдесят евро. Тот — престарелый дед-альфа — сначала обрушил на Леви шквал ругательств, назвал «гулящим ублюдком», без стеснения спросил еще о возможности аборта, а потом — когда Леви уже собирался смачно плюнуть ему в лицо и уйти, — согласился. До этого, сразу после ухода от Майка, Леви несколько дней ночевал в вонючей комнате приюта для омег. Сюда, беззвучно вопя от бессилия, сбегались все малоимущие, изнасилованные и бездомные. Правило было только одно — не задерживаться дольше недели. По ночам здесь выли, стенали и плакали в грязную, засаленную подушку. Смотря невидящим взглядом в потолок, Леви лежал в темноте и нехотя вдыхал кислый запах пота, который источал его сосед по койке и несчастью. А еще тут пахло гарью: кто-то втихаря жег совместные фотографии. Нужно было закрыть счет в банке, чтобы не дать Майку перечислить на него деньги — что-что, а гордость у Леви еще осталась — а также сделать аборт, искать работу и квартиру. Голова шла кругом. Леви сидел в городской библиотеке и искал информацию об омежьих консультациях. В его случае выход был один — солевой аборт. Шприц с длинной иглой в брюшную полость и в сердце, которое еще не начало биться. Солевой раствор отравлял ребенка, и тот умирал в течение нескольких часов. От одних только картинок становилось жутко — мурашки по коже. После такой операции о дальнейшем потомстве можно было забыть. Душу Леви грызло запоздалое чувство неправильности. Нет, он вовсе не смирился с ребенком в утробе, но с тем же четыре месяца, который он проходил с ним под сердцем, не обратить вспять. Да и вся идея с абортом теперь отчасти носила символический характер: назло Майку — в угоду Эрвину. Леви покачал головой, вытряхивая все мысли, и набрал номер консультации, где, судя по информации на веб-сайте, делали аборты и на поздних сроках. Глупости все это. Какая жизнь его ждет, если он оставит ребенка? Скопленные деньги скоро кончатся, приличная работа найдется не так скоро. Жить негде. Он не сможет не то, что дать этому дитю достойное воспитание и образование, но и вообще не поставит его на ноги в одиночку. В трубке послышались гудки. Уверенность в том, что он действительно хочет сделать аборт, улетучивалась с каждым монотонным «пип», которое словно простреливало все тело. В чем вообще был смысл делать аборт теперь, когда Майк без доли благородства просто кинул его с ребенком, сказав, что не сможет принять это? Трусливый и эгоистичный поступок. Леви не ожидал такого клятвопреступления, так что возвращаться к бывшему «избранному», как будто ничего не было — просто ниже его достоинства. Слова сказаны, чемодан собран, спасительное расстояние проложено. Как бы кошки ни скребли на душе, и как бы ни хотелось снова вжаться в могучую грудь альфы, прячась от всего мира, обратного пути не было, и точка. Майка и память о нем Леви мужественно схоронил где-то глубоко внутри себя. Все кончено. Ребенок. Он мешал всем. Был бельмом на глазу, помехой, неудобством. Обременял рабочие отношения Леви с Эрвином, препятствовал личным отношениям Леви с Майком. Но мешал ли ребенок самому Леви? Омега никогда не задавал себе этот вопрос. А зря. Бесполое крохотное существо, оккупировавшее его живот, было единственным человеком, который не оставил его. Всегда и наперекор всему был с ним. Если через два гудка не возьмут трубку, я не сделаю аборт, полушутя-полусерьезно подумал про себя Леви. Даже если ребенок внешне будет похож на Эрвина, то в силах Леви выбить из него уже в детстве такое дерьмо, как заносчивость, спесивость и высокомерие. Не выбить, а просто не воспитывать подобные отрицательные черты характера. Другими словами: то, что ребенок был от Эрвина, еще не делало его Эрвином. Малыш был сам по себе и никогда никому не принадлежал. Об этом Леви, отринув лишние эмоции, задумался только сейчас. Пик. Смотришь, и вырастет достойный человек, несущий в полной мере ответственность за свои поступки. Человек, который, надо полагать, всегда будет на его стороне просто потому, что Леви — его родитель. Омега криво усмехнулся, решив, что все это походит на своего рода уничижающий акт мести всем, кто не хотел этого ребенка. Пик. Интересно, почему его собственная мать не сделала аборт? Случайная, незапланированная беременность от низкорослого завсегдатая борделя — что может быть хуже? — Алло, праксис доктора Хубера вас слушает. Мое имя Эле… Леви судорожно вздохнул, как если бы неожиданно вспомнил о чем-то важном, тотчас неестественно выпрямился на стуле и подобрал под себя ноги. Что-то шевелилось. Нет. Кто-то шевелился в животе. — Алло, вы меня слышите? — доносился сквозь пелену новых впечатлений голос. Внутри была жизнь — ребенок переворачивался. Леви бессознательно положил одну руку на живот и почувствовал едва ощутимые толчки. Это было странное и волнующее чувство — он осязал их изнутри и снаружи одновременно. Два коротких удара и тишина. Можно подумать, не удары, а закодированное сообщение азбукой Морзе. Немая просьба: не предавай. — Вы еще там? — снова спросила женщина на другом конце провода. — Извините, а можно поговорить с Лукасом? — бестолково спросил Леви, откашлявшись. Имя он прочитал на обложке книги, лежавшей на соседнем столе. — Думаю, вы ошиблись номером. — Что ж, прошу прощения. До свидания. Отрывистые, наподобие стакатто, гудки, оповещающие о конце разговора, звучали в унисон ударам сердца. Пальцы подрагивали и почти невесомо поглаживали то место, куда ударил малыш мгновение назад. Леви был уверен, что на своем веку уже испытал всю палитру имеющихся эмоций, начиная от чрезвычайной, глубокой ненависти и отчаяния, и заканчивая удушающей радостью. Но, как оказалось, нет. Его — беременного и обессиленного — захлестывали страх напополам с восторгом, беспрестанно ударяли в голову, как игристое шампанское. Ребенок больше не шевелился, но омега знал, что он там. Внутри. Больше не сгусток клеток, каковым Леви считал его раньше. Теперь это был маленький паршивец, нескрываемо выражающий недовольство той или иной позой своего родителя, мол, повернись, мне неудобно. Игнорируя любопытную морщинистую старушку неподалеку, Леви опустил голову и внимательно взглянул на ткань свитера в районе живота, который пока можно было еще спрятать. Он не сможет сделать аборт. Возможно, не смог бы сделать и тогда, когда, преисполненный мнимой уверенности, записался на повторный прием к Кристе Ленц. Для того, чтобы обойтись малыми жертвами, было уже непростительно поздно. Не так и не теперь. — Поздравляю, мы вляпались по полной, дружок, — одними губами произнес Леви и чуть улыбнулся. Он больше не был один.

***

Свет горел во всех окнах. Сегодня отмечали какой-то католический праздник. Леви брел с работы и заглядывал в освещенные квадраты, повествующие о других людях и других жизнях. В груди тянуло от неприкаянной печали. Работа закончилась с полчаса назад и, собрав в пакет всю несъеденную за день посетителями выпечку, он направился домой. Если конечно, квартиру, которую он делил с тремя шумными, постоянно ужирающимися бетами можно было назвать домом. До рождения ребенка нужно было найти отдельную жилплощадь и заработать как можно больше денег, чтобы продержаться пару месяцев. Кажется, радости в этом мире совсем не осталось, лишь заботы, хлопоты и обязательства. Леви не помнил, когда в последний раз с ним происходило что-то хорошее. С того дня, когда он отринул идею аборта, сидя в библиотеке, прошло больше месяца. Омега переехал на другой конец города и работал на двух, а то и трех работах, если получалось: мыл посуду в итальянском ресторане, выгуливал двух собак одного востребованного хирурга и оставался на послеобеденную смену в булочной. От Майка не было никаких вестей, как будто его никогда и не существовало — радары молчали, письма не приходили, а телефоны не звонили. Леви ненавидел себя за то, что временами тоска по альфе закрадывалась под кожу, скручивала все внутренности в такой узел, что хоть волком вой. Потом Леви брал себя в руки и говорил себе, что это все гормоны. Лишь жизнеутверждающие пинки изнутри, словно говорящие «хватит хандрить», подбадривали и заставляли вставать с утра с постели. И теперь Леви стоял в своей крохотной ванной и смотрел в зеркало. На него в ответ таращились уставшие, с нависшими веками, глаза, впалые щеки и прыщи на подбородке — беременность способствовала переизбытку кожного сала, так что омега стал походить на старого подростка. Вдобавок появилась отдышка от чрезмерной физической нагрузки. В общем, выглядел Леви не лучшим образом. Тем более для столкновения с Эрвином. Как тот вообще нашел его? Наверняка, подыскал какого-нибудь детектива. Вопросы нарезали один за другим круги в голове, но… Смелость таяла на глазах. Все эти долгие четыре месяца он снова отвоевывал себе почти потерянное место в мире обычных омег, как-никак устраивал свою нескладную жизнь заново, готовился к рождению ребенка и приучал себя не ворошить события, случившиеся после встречи с Майком. Счастливые отношения с избранным — миф. Высокооплачиваемая работа, приносящая удовольствие — тоже миф. Вот она, реальность — двадцать квадратов, дешевые продукты, булочки с работы, которые должны были идти на выброс, тишина, одиночество и ребенок в утробе, который кроме него никому не был нужен. Даже через дверь Леви чувствовал дурманящий запах альфы. Не просто альфы, а отца его ребенка. Испокон веков, вопреки всем человеческим договоренностям, ссорам и ненависти, эта связь была неразрывна. Если до этого момента Леви был кремнем, незыблемым слитком металла, то сейчас вся эта облицовка в одночасье сухим крошевом осыпалась на землю. — Ты там в порядке? — донесся громкий вопрос Эрвина. — Да, — как бы Леви не хотел выпрыгнуть в окно и скрыться, от разговора было не уйти. Он отворил дверь и безразлично пошел к приоткрытому окну. — О чем ты собирался поговорить? И как ты вообще нашел меня? — Это уже неважно. Я ушел от Жана. — Что? — Леви во все глаза уставился на непроницаемое выражение лица Эрвина, сидящего на стуле посреди комнаты. — Уже как два месяца. — Сочувствую, вы были прекрасной парой, — в голосе омеги скользил сарказм. — Это все? Ты за этим здесь? Мне тебя пожалеть, или как? — Мы расстались из-за того, что я сказал правду о том, что было между мной и тобой в Стокгольме. — И нахуя? — Потому, что я узнал от Майка, что вы не вместе. — Когда ты виделся с Майком? — Леви постарался, чтобы это прозвучало как можно более равнодушно. — Мы виделись несколько раз, — пояснил Эрвин и, уперев локти в колени, сплел пальцы в замок. — Первый раз он пришел ночью ко мне, когда узнал от тебя про беременность. Жан был на стажировке во Франкфурте и не ночевал дома. — Я знаю об этом. И что было? — Драка, что же еще? — Удивительно, — взмахнул руками Леви. В данный момент только ирония казалась ему надежным прикрытием собственной уязвимости. — Майк сказал все, что думал обо мне, и ушел. Я хотел поговорить с тобой лично, но ты не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. — Я заблокировал твой номер. — Поэтому я решил пойти к вам домой, вот только столкнулся с Майком во дворе. Он курил на крыльце и тут же меня заметил, — Эрвин замолчал, что-то обдумывая. От Леви не укрылось, что взгляд голубых глаз то и дело соскальзывал с его лица на округлившийся живот. Тот явно не давал Эрвину покоя. Щелкнув несколько раз пальцами, альфа продолжил: — В общем, Майк сказал, что отцом ребенка станет он, и, если я еще раз приближусь к тебе, он лично напишет на меня заявление об изнасиловании и добьется, чтобы у меня забрали лицензию на управление туристическим объектом, то есть отелем. А последний раз мы пересеклись с ним случайно. Это было недавно. Майк стоял на остановке в Нойенхайме, ждал автобус. Я подошел и спросил, как он, ты… — И? — Леви почувствовал, как от эмоционального напряжения запылало лицо и участилось сердцебиение. — Сказал, что ты ушел от него, и он понятия не имеет, где ты находишься. А потом был полицейский участок. — В смысле? — Я ударил Майка. Завязалась потасовка, кто-то из прохожих вызвал полицию, и нас увезли. Поместили в камеру временного заключения на час, составили протокол и отпустили. Майк ничего больше не говорил, упорно молчал и не смотрел на меня. — Нахера ты ударил его? — Леви не понимал, о чем вообще толковал Эрвин. — Ты же против мракобесия и рукоприкладства. — Не смог сдержаться. На меня словно что-то нашло. Майк обещал позаботиться о тебе и ребенке, а в итоге… Я рассказал все Жану, и вот. Теперь я здесь. Найти тебя было очень непросто… — Отлично, спасибо за вашу откровенность, герр Смит, — грубо перебил Леви и отошел от окна, из которого потянуло вечерней прохладой, и встал неподалеку от Эрвина, — можете проваливать. Если честно, не представляю, зачем ты вообще притащился. — Положение, в котором ты оказался, все это, — Эрвин подбирал слова, — то, что произошло между вами с Майком, это все моя вина. — Неужели? В любом случае, уже слишком поздно пытаться что-то исправить. Убирайся, Эрвин, иначе я… — рука лихорадочно нащупала мобильный телефон в кармане брюк. От экстренной службы спасения толку мало, но припугнуть этим можно было. Тем более, принимая во внимание, как сильно Эрвин трясся за свою репутацию. — Я никуда не уйду, — Эрвин поднялся со стула и проницательно посмотрел на Леви. В движениях, голосе и взгляде ясно читалась твердолобая упертость — черта, свойственная исключительно альфам. — Почему? — Потому, что это, — Эрвин неловко дернул рукой, как если бы хотел положить ее на живот омеги и погладить, но не решился, — и мой ребенок тоже. Ты на восьмом месяце, тебе нужен покой, здоровое питание… — Ты вообще слышишь себя, Эрвин? — Леви откровенно расхохотался, а затем, придерживая живот, медленно опустился на кровать. Должно быть, он выглядел неуклюже и забавно одновременно. — Мы не виделись гребаные полгода. А когда виделись в последний раз, ты жевал черничный пирог, а потом подписал согласие на аборт! — Много всего произошло с того дня. — А теперь приходишь, как ни в чем не бывало, и несешь какую-то херню. Мне плевать! — Леви почувствовал, что задыхается от негодования: зачем, зачем Эрвин появился и потревожил его более или менее наладившуюся жизнь? Все снова летело в тартарары. — Плевать на Майка, тебя. Я сам воспитаю этого ребенка, понял? Он мой! А ты катись писать свои статьи, противоречащие здравому смыслу и твоим собственным поступкам. Редактор, наверное, подгоняет. — Леви, — негромко попытался пресечь Эрвин, — прошу… — Я просто не догоняю, чего ты хочешь? Покаялся мне в своих грехах, молодец! Что дальше? Может, еще семьей станем, чтоб тебя совесть не мучила? Распишемся и забудем, что ребенок получился в результате несчастного случая, так сказать? — Да. — Что — да? — Леви выпятил нижнюю губу и сдул налипшую на лоб челку. — Я здесь для того, чтобы все изменить. Взять на себя ответственность. Ребенку нужен отец, настоящий отец, а тебе нужен отдых. — Ты шутишь, что ли? Типа предлагаешь нам сойтись? — Да, — снова непоколебимо повторил Эрвин. — Ради ребенка. Кстати, это мальчик или девочка? Я сжег все мосты, переосмыслил свое поведение… — Убирайся, — холодно бросил Леви и снова потянулся рукой к карману, в котором был мобильный, — мне, нам, ничего от тебя не нужно. — Сомневаюсь, — альфа неожиданно приблизился, так что Леви не успел встать или податься назад. Теплые, узловатые пальцы подцепили выбритый подбородок, и Эрвин заглянул ему в глаза так пристально, что перехватило дыхание. Во всем теле оглушительно зазвенело напряжение, но с тем же стало необъяснимо хорошо. Так, как давно не было. Еще пара секунд, и Леви — разомлевший от забытой ласки и феромонов — сдался бы на милость альфы. — Своим образом жизни ты вредишь не только себе, но и ребенку. Я останусь с тобой. По крайней мере, пока вы оба не встанете на ноги, а потом сам решай. — Эрвин, никому не сдалось твое искупление, знаешь? — омега тряхнул головой. — Ты здесь ради себя, а не нас. — У тебя есть все основания мне не верить, но я докажу серьезность своих намерений. — Просто уходи, ладно? — Я уйду сейчас, но завтра вернусь. И послезавтра. И послепослезавтра. — Надеюсь, что нет. — Я принесу тебе фрукты и соки, читал, что это очень полезно. Какие ягоды ты любишь? Клубника, малина, черешня? — Леви заметил, каких трудов Эрвину стоило убрать руку с его лица — поистине, омежья беременность насмерть, как красной японской нитью, связывала двух родителей. Это была природа. Поверье не лгало: с каждым месяцем альфа и омега чувствовали необъяснимую тягу друг к другу, химическое притяжение стирало границы и затапливало все благоразумие. Статистика гласила, что на время беременности приходился лишь один процент разводов. Ничтожная цифра. Эрвин не должен был появляться сейчас. Это было гнусно и нечестно. Прикосновение какое-то время еще витало в воздухе и горело на коже, как клеймо. Дерьмо. Леви быстро, насколько это позволяло его положение, поднялся и стал подгонять Эрвина к выходу. — Увидимся, — мягко сказал альфа и напоследок снова бросил до тошноты любовный взгляд на прикрытый футболкой круглый живот. Дверь захлопнулась. Несколько минут Леви стоял посреди опустевшей комнаты и вдыхал сладкий остаточный запах. Надо полагать, со стороны это выглядело жалко. Нет, он обязан сделать все, чтобы не подпустить Эрвина еще ближе к себе. Хватит. Будет бороться за свои права, о которых раньше так любил говорить альфа. Интересно, у него вышли еще статьи? За всеми насущными заботами Леви совершенно выпал из мира. Пора, когда у него было время неспешно пить чай и читать утреннюю газету где-нибудь в кафе, минула. Теперь в кафе он вытирал столы и убирал посуду. Возвращаясь на следующий день вечером, Леви уже издали приметил крупную фигуру Эрвина. Тот облокотился о стену и курил, запрокинув голову. Во всей этой позе было что-то от безысходности и отречения напополам с непобедимым упрямством. Что-то изменилось. Эрвин словно уже не был тем Эрвином, который заведовал отелем и был чертовски уверен в себе. Кажется, альфа рассказал Леви не все о том, что произошло за это время. Лишь абстрактно обрисовал ситуацию. Что происходит? Зачем Эрвин пришел снова? Чего добивался? Леви сжал кулаки и, решив, что не даст разжалобить себя, или что-то в этом духе, двинулся к входной двери. Вот только внутренний голос надломленно смеялся да приговаривал, что ничего не выйдет. Предстояла затяжная битва.