Темнота твоих окон

Эрвин приходил каждый божий день, как на работу. Стоял и терпеливо ждал на улице, под дверью, как выгнанный на прогулку пес ждет, когда его запустят обратно в дом. Леви не запускал. — Когда тебе уже надоест? — вздыхая, спросил он. — Не в ближайшее время, — невозмутимо ответил Эрвин и тут же отбросил лишь на четверть выкуренную сигарету подальше от места, где они стояли. — Я тут принес тебе: овощи, салат, виноград и… — Оставь себе. — Пропадут ведь. — Похуй, — воздух был словно напитан напряжением. — Знаешь, у меня только один вопрос: почему ты позволяешь себе торчать тут? Тебя разве не ждут в отеле? — Я работаю на полставки. — Нашел подходящего человека? — в ответе Леви был совершенно не заинтересован. — Да, ведь сейчас у меня другие приоритеты. — И какие же? — Ты и ребенок. — Господи, завали, — Леви наконец открыл дверь и вытащил ключ из замочной скважины. — Можно мне войти? — тактично поинтересовался Эрвин. Он спрашивал это ежедневно. — Дай-ка подумать, — с откровенной издевкой отозвался омега и, сделав выразительную театральную паузу, продолжил: — Ответ такой же, как и всю прошлую неделю — нет. — Жаль. — Пока, Эрвин. И хватит уже околачиваться тут. Соседей только бесишь. — Я же говорил, что не уйду. Раздраженно покачав головой, Леви закрыл входную дверь и начал подниматься на свой этаж. Упорство Эрвина даже было завидным: в пять часов вечера он уже как штык стоял на своем излюбленном месте с пакетом каких-то продуктов, которые Леви еще ни разу не принял от него, и оставался до самой полуночи. Иногда он приносил с собой книгу и садился на скамейку неподалеку, иногда — копался в телефоне, а иногда — просто курил одну сигарету за другой. На прощанье он всегда кидал нечеловечески грустный взгляд наверх, к освещенному окну, и, понурив голову, брал свои пакеты и уходил прочь. В этот момент, смотря на его ссутуленную спину, Леви думал о том, что Эрвин все же уже не молод. Немолод и одинок. Складывалось смутное ощущение, что у альфы не было никакого плана. Он был растерян и озадачен. Приходил, подобно мелкому грешнику, каждый день на исповедь и, сидя на жесткой деревянной скамье, в пронзительной тишине ждал священнослужителя. Проблема была лишь в том, что тот все не появлялся. Эрвина оставили на произвол судьбы и своей собственной совести. И вот, усмотрев в рокочущей пучине сомнений что-то похожее на свет — надежду на то, что еще не поздно все исправить, — Эрвин втемяшил себе в голову абсурдную мысль, что им с Леви «ради ребенка» следует быть вместе. Что он подразумевал под «вместе», было пока под вопросом. Дни текли монотонно. Омега уже даже начал привыкать к тому, что вечером его кто-то дожидается под дверью. В этом было что-то от ритуала: сворачивать за угол и натыкаться взглядом на знакомую фигуру. Может и не дома, но его кто-то ждал. Леви уже почти забыл это чувство.

***

Как отвадить Эрвина приходить к нему, Леви не знал. Но переезжать он точно не собирался. Чем дольше альфа околачивался внизу, тем спокойнее становилось на душе. Эрвин явно не собирался ничего делать без его разрешения. Более того отныне он был у Леви на коротком поводке, готов был выполнить любой каприз или просьбу, лишь бы искупить вину, загладить урон, нанесенный омеге своей узурпаторской природой. Забавно, как все обернулось. Вот только Леви это — услуживая забота, доброжелательность, преданность сентиментальной идее стать настоящей семьей — все это было ему ни к чему. Несмотря на раннюю непримиримость с присутствием Эрвина, Леви не желал больше войны. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. — Эй, я думал, это моя клубника! — как-то вечером Леви высунулся из окна, поддавшись неясному порыву — возможно, эрвиновы феромоны исподволь действовали на него, и омега ничего не мог с этим поделать. А возможно, ему просто хотелось поговорить. За последние месяцы, проведенные в бесконечном водовороте работы, обычный разговор стал в какой-то степени роскошью. — Да, твоя. Но я немного проголодался, — Эрвин запрокинул голову и улыбнулся Леви в ответ — открыто и искренне. От этой улыбки стало не по себе — в груди потяжелело, как если бы сердце придавили разновесом. Эта улыбка вмиг обезоруживала все его упрямство и принципиальность — средства обороны, избранные им в этой холодной борьбе. В голове Леви завертелась странная, не имеющая ничего общего с реальностью сцена: он, беременный омега, вспылил, накричал на своего супруга и со скандалом выставил за дверь, и теперь тот сидит под окнами, надеясь на скорейшее примирение, и уплетает за обе щеки клубнику. Сидит, улыбается и беззлобно спрашивает:  — Хочешь? — Эрвин, — секунду спустя негромко, но так, чтобы его точно услышали, позвал Леви. Интонация совершенно изменилась — имя словно высекли из глыбы льда. — Иди домой. — Что-то случилось? — Да. Все это. Может, хватит? Сколько часов ты уже проебал здесь? Чего ты, черт возьми, добиваешься? — Леви на автомате повысил голос. — Шанса. — На что? — Быть с тобой и ребенком. Иметь возможность помогать вам. — Боже, ты можешь не орать? — обозлился Леви, хотя это он сам был тем, кто задумал общаться через три этажа. — Ты сам не пускаешь меня к себе, — пожал плечами Эрвин и отложил пластиковую упаковку с клубникой на ряд почтовых ящиков, размял шею. — Потому что не верю ни одному твоему слову. — Что мне сделать? — задрав голову кверху, Эрвин испытующе посмотрел ему прямо в глаза — без уверток и стеснения. Подобная серьезность вкупе с жертвенной готовностью во взгляде пугала — Леви ведь знал, что альфа блефует. Разве может быть иначе? — Что мне сделать, чтобы ты мне поверил? — Забыть мой адрес и свалить. — Это уже софизм, — безрадостное замечание. — Че? — Неважно. В любом случае я остаюсь. Кажется, мы так и топчемся на месте. — А на что ты рассчитывал? — Даже не знаю. Так ты будешь клубнику? Очень полезн… — Нет, — огрызнулся Леви. — И иди уже поешь нормально. Окно с треском захлопнулось. Солнечные лучи, пронизывающие оконную раму, яркими бликами вспыхнули на соседней стене дома. Затем все смолкло. Леви так и не понял, что произошло: вот, он выглядывает в окно, поддаваясь желанию переброситься с сиротливо сидящим Эрвином парой-тройкой слов, как кто-то невидимой рукой путает ему все карты. Пора было честно признаться, что какими бы равными ни казались их позиции в этом противостоянии, какими бы вычурными масками они ни прикрывали лица, Эрвин все равно будет иметь над Леви власть. Власть незаметно внушить, что ради ребенка нужно построить на пепелище утерянного доверия хоть что-то. Перед Эрвином у Леви никогда не было преимущества.

***

В пятницу, ближе к вечеру, полило как из ведра. Ветер стенал, а дождь барабанил по асфальту, черепицам, зонтам и крышам автомобилей так, что можно было уловить заунывную мелодию. Небо заволокло грозовыми тучами — на горизонте сплошная чернота, — а на дорогах тут же возникли заторы. Даже за двойным стеклопакетом был отчетливо слышен разнобой клаксонов. Сначала Леви решил переждать дождь в пекарне, но после разговора с шефом решил тут же сматывать удочки. Тот поставил его в известность, что Леви больше не может работать: почти девятый месяц беременности, сильный запах, привлекающий внимание живот — все это не лучшим образом влияло на посещаемость. На вопрос омеги, может ли он мыть посуду на кухне, шеф тоже прискорбно покачал головой и отвел взгляд. Вот так. На один источник дохода стало меньше. Выйдя на улицу Леви сжал в кармане куртки в кулаке перевязанную канцелярской резинкой тонкую пачку банкнот, громко чертыхнулся и в довершении неудач наступил в лужу. До родов оставалось три недели. Плюс-минус несколько дней. Шеф был прав: на таком позднем сроке никто из омег не работал. В большинстве случаев их закрывали дома, подальше от чужих глаз, в компании книг по воспитанию, брошюр про кормление и уход, свежих овощей, фруктов, свечек, клетчатых одеял и других атрибутов уюта. В это время запах беременной омеги был приятен только отцу ребенка. Этот аромат должен был почти что сводить с ума. — Не так уж и плохо, — тихо сказал Леви и погладил свой живот, не вытаскивая руку из кармана джинсовки. В другой он держал потрепанный зонтик с погнутой спицей. — Этот старикан все равно был тем еще занудой, да и платил немного. Все время зажимал до пяти евро, ублюдок. Даже хорошо, что избавились от него, — последние дни у омеги вошло в привычку разговаривать с животом — малыш в такие моменты притихал. Леви был уверен, что ребенок понимал его, безмолвно утешал и поддерживал. Воспоминания о том, что он собирался делать аборт остались где-то в прошлой жизни, бесследно растворились, как сахар в чае. Теперь казалось, что этого ребенка Леви хотел всегда. — И хорошо, что так льет. Хотя бы твоего папашу не увиди… Эрвин стоял и бережно держал на руках бумажный пакет, словно дитя. У дома не было ни козырька, ни навеса, так что альфа, спасаясь от дождя, пристроился под медным водостоком. Это не особо помогало. Его летний светлый плащ потемнел на полутон, с волос стекала вода, и Эрвин то и дело хлюпал носом. Леви снова на секунду почувствовал себя как на театральных подмостках: вот стоит его нерадивый супруг, мокнет под проливным дождем в ожидании его, своего омеги, который так и продолжает злиться. Отчего эта сцена неизменно возникала у Леви перед глазами? Штырем прочно засела в голове. Когда он вообще успел стать актером этой камерной игры? И как долго они с Эрвином собираются бодаться лбами? Так и до сотрясения мозга недалеко. — Привет, — вздохнул Леви, когда поравнялся с Эрвином. Тот мягко улыбнулся и вытер тыльной стороной ладони мокрое лицо. — Я рад, что у тебя был зонтик. — Чего не скажешь о тебе. В голове лихорадочно крутились шестеренки: должна была существовать хоть какая-то возможность быть на шаг впереди Эрвина. Возможность самому незаметно вести их тандем. Желательно к погибели. А если поддаться? Дать альфе иллюзию того, чего он так жаждет — абстракцию слова «вместе». Забрать преимущество решать все за двоих. Договориться с природой, по чьей вине они оба оказались в таком невыгодном положении. Эти девять месяцев беременности были сродни одной долгой невыносимой сцепке. Но после, после! Магия рассеивалась, разум прояснялся, и процент разводов подскакивал аж до тридцати процентов. Леви помнил это, ведь Эрвин постоянно оперировал точными фактами и статистиками в своих статьях. Зачем омега вообще читал их? — Не забудь надеть сухую одежду. — Просто, чтобы ты знал: меня тошнит от твоей заботы, — не церемонясь, выдал Леви. — Понимаю. Но… оно само. — Что? — Гормоны, твой запах… — Эрвин откашлялся и перехватил пакет другой рукой, — ты ведь сам чувствуешь это. — Так это тебе поэтому здесь как медом намазано?.. — Леви аж вспыхнул от негодования. — Нет-нет-нет, я не так выразился, — в глазах у альфы впервые мелькнул испуг. Леви не помнил, чтобы тот когда-либо пребывал в такой растерянности. Что он, по сути, знал об Эрвине? Они были коллегами больше года, работали бок о бок и дружили «семьями». Но что останется, если с того места, где у Эрвина Смита находилось сердце, сорвать нашивку самоуверенности и всезнания? Насколько сильно изменится его выражение лица, как дрогнут губы и затрясутся руки, если поставить его перед строем собственных сомнений и неудач. Равняйсь — смирно — разойдись! Никто не двигался. Какую бурю переживал Эрвин внутри себя, когда подписывал соглашение на аборт, пытаясь заесть ком в горле черничным пирогом? И что Эрвин чувствовал теперь, когда его заставили столкнуться с природой, которую он отрицал? Каково было слышать, как хлопает лакированная крышка гроба, а затем тебя засыпают сухой землей — «прощай Эрвин Смит, человек, долго ратовавший за недостижимое равноправие»? Слишком долго. В итоге больше всех Эрвин разочаровал самого себя. И Леви впервые видел его таким… настоящим. — Что-то ты совсем расклеился, — пробормотал он и, распахнув дверь, убийственно спокойным тоном сказал: — Пойдем домой. — Что? — Поднимайся, говорю. Света не было, что было подозрительно. Обычно о таком уведомляли заранее. Значит, электричество отключили из-за грозы. Они сидели за столом — Леви на краешке кровати, Эрвин — на садовом стуле — и молча наблюдали, как с каждой минутой мрак поглощал комнату. Сумерки оседали в углах и на холодных стенах. Эрвинов плащ висел на вешалке у двери — было слышно, как в окружающей их тишине оглушительно громко с рукавов на пол капали дождевые капли. На голове у альфы лежало махровое полотенце. Вытерев мокрые волосы, он отчего-то не стал отдавать его обратно, вешать на спинку стула или как минимум накидывать на плечи. В таком виде Эрвин выглядел настолько по-домашнему, что можно было подумать, что они давно живут вместе. В воздухе стоял невообразимо приятный аромат — смесь феромонов двух родителей. Ребенок не шевелился: наконец спал как убитый, а не ворочался на ночь глядя. — Так что насчет клубники? — натянуто спросил Леви, чтобы хоть как-то разрядить повисшее молчание. — Хочешь? — тут же оживился Эрвин и собрался было встать. — Сиди, сам возьму, раз ты все равно таскаешь ее мне каждый день. Немного согнув ноги в коленях и придерживая живот рукой, Леви медленно наклонился за бумажным пакетом. Последние дни он мечтал о том, как сможет передвигаться так же свободно как раньше. Страшно было представить, что на деле впереди его ждали еще три недели, и ребенок вряд ли думал останавливаться в росте. — Это… неудобно? — подал голос альфа. Все это время он внимательно наблюдал за ним. — Привяжи себе к животу мешок картошки и спроси еще раз. Чай будешь? — С удовольствием, — Эрвин кивнул, а Леви понял, что альфа изо всех сил старается не выдавать своего ликования. — Свечей у тебя нет? — Есть. Но пока хоть что-то видно, не буду их зажигать. — Повезло, что плита газовая, а то бы остались без чая. — Ага. Если забыть, что она работает на последнем издыхании, то повезло, как же. Зеленый? — ворчливо спросил Леви, подразумевая чай. — А есть черный? — Да, — омега цокнул языком и меланхолично отодвинул неоткрытую упаковку, которую уже успел взять в руку, поглубже в шкаф. Зеленый чай любил Майк, поэтому Леви купил его раньше, чем успел отдать себе отчет в своих действиях — непобедимая сила привычки. Сколько времени прошло с того дня, когда Майк повез его на обследование, а затем сдался? Целая вечность. Невероятно, что из-за одного несчастного бесчувственного траха, обусловленного течкой, все обернулось такими серьезными последствиями. Обстоятельства, поступки, слова — все это привело к тому, что теперь Леви и Эрвин, загнанные дождем и инстинктами в ловушку, сидели в однокомнатной квартирке и в упор смотрели друг на друга. — Пей, давай, — буркнул Леви и, взяв клубнику, отправил ее прямиком в рот. Как же давно он не ел никаких ягод. — Вкусно? Омега кивнул, но за следующей тянуться не спешил: не хотелось, чтобы Эрвин просек, как он изголодался по высококачественным продуктам. Деньги были, но фрукты всегда стоили баснословно дорого, поэтому Леви решил не раззадоривать свой аппетит. Тем более он и так баловал себя шоколадом. Вернее, не себя, а его — крошечного малыша в животе. Тот, по всей видимости, будет тем еще сладкоежкой. — Роды через три недели? — осторожно спросил Эрвин. В сумерках взгляд его голубых глаз блестел и был острым, как скальпель. — Я подсчитал… — Тогда зачем спрашиваешь? — Хотел быть уверенным. Как вообще себя чувствуешь? — Мечтаю нормально просраться, если тебя интересуют подробности. Не ожидавший такой откровенности Эрвин выплюнул обратно в кружку чай, который до этого остужал во рту. С губ сорвалась пара капель, и альфа закашлялся. А потом рассмеялся. — Давно мы не разговаривали с тобой так… по-человечески, — сказал Эрвин, когда в комнате отзвучали последние отголоски его смеха. — Никогда не разговаривали, ты хотел сказать? — Леви помешал чай и вынул ложку из кружки. — Неправда. — Где сейчас Жан, ты в курсе? — Он… думаю, он в Порту. Я не знаю наверняка. И, — Эрвин, от которого остался лишь один силуэт, стянул с головы полотенце, подобрался и откинулся на стуле, как бы прокладывая между ними дистанцию, — давай не будем говорить о Жане, не против? Леви почувствовал знакомую отстраненность — он ведь сам реагировал так же, когда речь заходила о Майке. Даже если эту речь он вел с самим собой, мол, прекрати уже об этом, хорош о Майке, сколько можно, прошу, ладно? Омега словно ненароком задел кое-как зализанную рану — швы натянулись, заныли, и Эрвин уже снова готов был залезть обратно в свою раковину неприступности. Лишившись тех, кто делал их счастливыми, они были вынуждены искать утешение друг у друга. Стало совсем темно, и Леви молча сходил за свечами и зажег одну из них. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он наконец тихо отозвался: — Как скажешь, — на языке неизменно крутился один единственный вопрос, и он должен был задать его: — И что дальше? Чего ты хочешь от меня? — Этого, — альфа, чьи влажные волосы забавно топорщились во все стороны, обвел взглядом кухню и остановился на лице Леви, — этого более, чем достаточно. Просто позволь мне быть рядом. — Зачем? Раньше ты и представить себе не мог, что я не сделаю аборт. — Но ты не сделал, и я уважаю твой выбор. — Ха, как удобно: я записался на аборт — ты подписываешь согласие, я решаю оставить ребенка — и ты «уважаешь мой выбор». А свое мнение у тебя-то есть? Что ты думаешь об этом? — Леви положил руку на живот и невесомо погладил область около пупка. — Он очень красивый, — ласково улыбнулся Эрвин. Было видно, что он насильно удерживает себя от того, чтобы не положить свою руку рядом. Боялся опрометчиво испортить такую задушевную атмосферу, которую еще пару недель назад и представить было трудно. — Это, кстати, мальчик. — Маль-чик, — Эрвин медленно повторил это слово по слогам, как если бы узнал самую сокровенную тайну и теперь смаковал ее. — Будешь еще чай? — Нет, спасибо, — альфа все также зачарованно смотрел на живот. Леви поднялся со стула в намерении собрать кружки со стола, как Эрвин быстро — слишком быстро, чтобы предугадать его выпад — взял его за запястье. По телу побежали мурашки — наслаждения или отвращения — непонятно. Спокойствие, которого омега не знал уже несколько месяцев, обрушилось в одночасье, а затем сладкий шёпот подсознания принялся убаюкивать его. Эрвин, его головокружительный запах являли собой убежище. Как такое вообще возможно? Есть ли у омеги право чувствовать то, что хочет он? А не то, что положено чувствовать согласно законам блядской природы? О каком «самоопределении» писал Эрвин в своей статье? Леви не должны были захлестывать ни умиротворение, ни тихая радость - самые настоящие предатели. Все эти нелепые чувства всего лишь бутафория. — Давай только без этого, — сказал омега и в подтверждение своих слов смело взглянул на Эрвина — у того в глазах плескалось яростное, но беспомощное отчаяние, а на лице неровно плясали тени. Казалось, от малейшего колебания огня свечи дрожала вся комната вокруг них. — Хорошо, — вопреки согласию альфа едва ощутимо, круговыми движениями, погладил большим пальцем косточку на запястье. А затем все закончилось — тепло и мягкость прикосновения исчезли, Эрвин выпустил его руку, сокрушенно вздохнул и сказал: — Думаю, мне пора. Дождь вроде как кончился. Не хочу причинять тебе неудобств. — Ты можешь остаться, — слова сорвались с губ раньше, чем Леви успел обдумать их. — Что ты имеешь в виду? — тихо уточнил Эрвин. — Только то, что ты можешь остаться. А теперь пока. И… спасибо за клубнику. Еще некоторое время альфа стоял у порога и одевался. На немногословное прощание Эрвина и последующий хлопок двери Леви не обернулся. Он смотрел в окно на мокрый, унылый пейзаж с одной лишь мрачной мыслью о том, что, собственно, от гордости он окончательно отказался уже в тот день, в библиотеке, когда отказался и от аборта. До родов и освобождения из-под неволи оставалось три недели. Как и до триумфа над Эрвином Смитом.