Темнота твоих окон

Эрвин продолжал приходить. Не каждый день, но как минимум три раза в неделю. Заходил к Леви, оставался на чай, иногда — на ужин, скромно улыбался, стягивал от несносной жары пиджак, закатывал рукава на рубашке и рассказывал об отеле. Неизменно приносил продукты, бесчисленное количество раз предлагал самому что-нибудь приготовить, но Леви непоколебимо отвергал это предложение: позволить Эрвину хозяйничать у себя на кухне — это дать ему окончательно оккупировать свою маленькую квартиру. Сейчас тот был здесь всего лишь на правах гостя. А любого гостя при желании можно было выставить за дверь. Омега до сих пор не до конца понимал, зачем разрешил Эрвину «остаться». Долгосрочный план по уничтожению? Три — два — один… Бах. Выдержанное выражение лица альфы, внушающее всем вокруг, что все под контролем, трескается, как глиняная чашка. Леви почти что слышал этот хруст. Или причиной были пресловутые гормоны? Глупости все это. Может, Леви просто слабак. Не такой сильный, каким считал себя. Обычный омега — комнатный цветок, — которому подавай любви да ласки. Эти мысли вылезали наружу, прокладывали себе дорогу из самых потаенных глубин сердца на свет, как червяки в дождь. Кишели под ногами, так что приходилось зажмуривать глаза и искать утешение в спасительной черноте — сне. Говорили, многие омеги вели себя абсолютно неадекватно перед родами. Леви прочувствовал это на своей шкуре. Каждый гребанный день — маленькая битва. И повезет еще, если чувство собственного достоинства не взыграет, а гордость не потребует ответа на надоевший вопрос, зачем он впустил Эрвина в свою жизнь. Эмоции проедали в нем дырки, как мыши в сыре. Леви казалось, что он стал понимать Майка. Майк. От него пришло сообщение на электронный адрес. Альфа коротко и по делу написал, что открыл для Леви банковский счет. Чем был обусловлен этот широкий жест — чувством долга, воспоминаниями о былых отношениях или совестью — омега так и не понял. Скорее, все сразу. В любом случае деньги остались нетронутыми. Юридически Майк не был обязан материально поддерживать его. О том, как пульс участился при виде знакомого адреса электронной почты, Леви решил не рефлексировать. От последней прощальной строчки — «надеюсь, у тебя все хорошо» — отчаянно захотелось сделать вскрытие грудной клетки и отправить глупое тоскующее сердце на ближайший рынок человеческих органов. Эрвин. Тот воевал со шведскими законами. Кажется, борьба была у альфы в крови. Без нее ему было бы скучно жить. Эрвин пытался выбить моральную компенсацию за продажу «пустышки». Почти все омеги, которым удалось доказать наступление нежелательной беременности и покупку таблетки экстренной контрацепции «Supharsa», неплохо наварились на сумасбродстве Дариуса Закклая. Концерн безнадежно разорился. Но Леви не был гражданином Швеции — дела обстояли сложнее. И Леви было все равно. Самым главным сейчас были предстоящие роды. — Может, соизволишь убрать свою макулатуру со стола во время ужина! И так места нихрена нет. Скажи спасибо, что я вообще впустил те… — Да-да, ты прав, извини, — произнес Эрвин и сгреб все документы в кучу, а затем переложил на кровать. — Ты же не собирался сегодня приезжать, — недовольно констатировал Леви и наложил себе на тарелку рис и вареную куриную грудку. — Просто захотел тебя увидеть, — альфа повел плечами. Это прозвучало так просто и естественно, словно они и вправду кем-то приходились друг другу. Так мог бы сказать Леви Майк. — Бесишь. — Знаю. Ты больше не работаешь в булочной? — Нет, — злобно ответил омега. — Если разрешишь спросить, то… почему? — Уволили. Нечего тут рассказывать. И вообще, такими разговорчиками ты портишь мне аппетит. — О чем тогда хочешь поговорить? — Я хочу помолчать. — Хорошо, — Эрвин любезно кивнул, а Леви впервые отчего-то подумал, что альфа вовсе не плохой человек. Не попади они во всю эту передрягу, их взаимоотношения складывались бы абсолютно по-другому. Все было бы по-другому. Впрочем, Леви не видел смысла воображать альтернативную реальность, ведь их разветвленные до определенного момента пути пересеклись в одной точке. Точке невозврата. — И вообще, — начал Леви и ткнул вилкой в сторону Эрвина. — Ты можешь не утруждать себя притаскивать свою задницу сюда каждый день. В этом нет никакой необходимости. — Я не утруждаю себя, — емко и лаконично отозвался альфа. В тоне сквозила невиданная твердость. Оставшийся ужин прошел в молчании. Обычно Эрвин торчал у омеги еще полчаса-час, пил чай, листал свои документы, чиркал что-то в блокноте и изредка поднимал голову — с трепетом поглядывал в его сторону. После этого мажущего по телу взгляда хотелось помыться, или кинуть в Эрвина подушкой, невербально приглашая упереться своими гляделкам обратно в стол. Впрочем, присутствие альфы никак не стесняло — все было лучше целенаправленного террора под собственной входной дверью. Особенно если учесть, что последние дни соседи уже начали шушукаться и косо смотреть, мол, что это за цирк — альфа, которого не пускают в дом, и беременный омега. Может, стоит вызвать полицию? — Я помою посуду, Леви. — Нет. Я са… — неожиданная боль прострелила живот — бам! — так что он поперхнулся словами. Квартира в одночасье закружилась в каком-то неровном, угрожающем ритме, а ноги подкосились, как если бы кто-то невидимый метко ударил под коленным суставом. — Что с тобой? — Эрвин тут же поднялся и осторожно взял его за плечи, помог удержать равновесие. — Все в порядке. Такое бывает, прост… ах! — Пойдем-ка, присядешь. Живот словно окаменел, появились тянущие боли. Леви отчетливо ощутил, как на лбу выступила липкая испарина, а в груди сломанным метрономом заколотилось сердце. Страх. Омега уже почти не помнил это чувство. Эрвин усадил его на кровать, а сам сел против него на корточки. Теперь Леви смотрел сверху вниз — доселе неведомая перспектива. Альфа впервые был таким: смятенным, кротким, готовым на любую жертву; готовым подчиниться, а не подчинять. От той дерзкой самоуверенности, с которой Эрвин пришел к его дому месяц назад, ничего не осталось. — Лучше? — Да. Не понимаю, чего ты подорвался. Внутри меня три килограмма, если ты забыл. Было бы странно, если бы они никак не давали о себе знать, — Леви поморщился. Внизу живота снова стало неприятно. По-другому и не описать. Дискомфорт пронзительно вибрировал во всем теле. — При мне с тобой еще ни разу такого не было, — с сухой дотошностью поправил Эрвин. — Блядь, я же ска-а-а… черт! — рука инстинктивно легла на живот. Ребенок вел себя тихо — не пинался и не переворачивался, но эта неприятная, давящая боль… Беспокойство витало в воздухе, отражалось в широко распахнутых глазах омеги. Если бы Леви не был по рукам и ногам скован треклятым страхом, он бы прямо сказал себе, что это как-никак схватки! — Господи… — Тише, все хорошо, — альфа успокаивающе погладил его по коленке. Было видно, что Эрвину тоже тяжело дается сохранять спокойствие: даже через ткань домашних штанов Леви почувствовал, что пальцы того были ледяные. — Это ведь не могут быть роды, еще целых две недели, или мы просчитались? Что говорил твой врач? — Я не знаю, — омега неохотно отметил, что Эрвин сказал «мы», — но... дерьмо! Да отойди ты от меня. Я хочу лечь. — Нет. — Что? — Собирайся, — почти грубо скомандовал альфа и вскочил на ноги. — Нахрена? — Мы едем в больницу. Слава богу, я сегодня на машине. — Эрвин?.. Ты струхнул, что ли? — Да, — без обиняков выдал тот, — так что вставай. — Уже все прошло, боже. Просто дай мне полежать и помолчи, заебал мельтешить перед глазами, — Леви прикусил губу и сжал кулаки. Было все так же больно. И страшно. Его показной браваде была грош цена, как и хладнокровной собранности Эрвина. Оба были на нервах, но оба самоотверженно превозмогали приступы тревоги и паники. — Леви. Я серьезно. До родов две недели, но так просто больно не бывает. На тебе лица нет. — Не говори так, словно хоть что-то понимаешь, — омега хотел рассмеяться для пущей убедительности, но из горла вырвалась лишь пара нервных смешков. Почти хрипы. — Нет, не понимаю, ты прав, поэтому позволь врачам разубедить меня. — Почему тебя это вообще ебет? — приподнявшись на локтях Леви напряженно наблюдал, как Эрвин ходил взад-вперед по комнате: застегивал манжеты, надевал пиджак, шарил по карманам в поисках ключей от своей ауди. — Потому что, «три килограмма внутри тебя», — альфа скривился на этих словах, — очень важны для меня. — С каких пор? — С самого начала! — Не смеш… — Леви! Я сказал, одевайся! — Эрвин впервые повысил голос. Невозмутимость, которая в первые секунды «схваток» скорее по закоренелой привычке отразилась на лице альфы, бесследно исчезла. Если бы не собственные эмоции, вставшие поперек горла, омега даже без злобы усмехнулся бы этому неподдельному очаровательному волнению. — Ладно, бля. Но знай, со мной все… — он не договорил, потому что боль снова дала о себе знать — нещадно тянуло левый бок. Какого черта? — Засеки время между схватками, — Эрвин сунул ключ в замок зажигания, и тут же завел машину. В салоне приятно пахло — природный запах альфы смешивался с освежителем воздуха, который стоял на панели. — Слушай, это не могут быть роды, — с яростной убежденностью в голосе сказал Леви, но краем глаза все же взглянул на часы. Это ведь не могут быть роды! Точно нет. Не сейчас. Он не готов. Как же так? Все эти четыре с половиной месяца омега, трудясь в поте лица, только и думал, что о ребенке, его содержании, пропитании и воспитании. Без устали представлял, какое имя даст, чему научит этого мальчика, и как будет с ним общаться. Но вот теперь, когда долгожданная встреча замаячила на горизонте, ужас, как вертлявое насекомое, забрался под кожу. — У тебя есть направление в какой-нибудь конкретный роддом? — Нет. — Тогда поедем в тот, который я присмотрел. — Что? — Просто считай интервалы, — настойчиво попросил Эрвин и на всю катушку вывернул руль. Машина резко газанула, отчего альфа прищелкнул языком и сердито покачал головой. Сумерки уже опустились на город. Автомагистраль освещали дорожные фонари, всполохи фар встречных машин и струящийся из окон жилых домов свет. Мимо Леви молниеносно проносились заправки, ночные клубы, закрытые пекарни и газетные киоски. Эрвин гнал чересчур быстро, газовал на каждом перекрестке так, что остервенело рычали колеса. — Я читал, что стресс может спровоцировать преждевременные роды, — сказал альфа. — Где ты это читал? — В брошюре для молодых родителей. — Всегда мечтал увидеть идиотов, которые их покупают. Эрвин промолчал. Только облизнул пересохшие губы и, предельно сосредоточенно посмотрев направо, сквозь Леви, перестроился в соседний ряд. — И вообще, — продолжил омега, — если не считать стрессом то, что ты постоянно торчишь в моей квартире, то я в полном порядке. — Надеюсь на это. — Куда мы едем?.. Ах, черт, сука… — Леви задышал чаще и откинулся головой на кожаное сиденье, прикрыл глаза. Сил прикидываться, что все в норме, не было. Ему было чертовски больно. Резь добралась до правого бока. Боль постепенно расползалась по телу, как чернильные разводы по ткани. И теперь, несмотря на весь тот недружелюбный бред, который он нес, Леви впервые был благодарен Эрвину за то, что тот был рядом. — Потерпи. Почти приехали. Это больница святой Елизаветы, знаешь? — Да, — прорычал он в ответ. Эрвин все сделал сам: пошел в отделение приема, обрисовал ситуацию, разыскал нужный кабинет, куда их отправили. Врача еще не было. Их попросили подождать пять минут. От этой вынужденной проволочки альфа чуть не вышел из себя: «Я что, неясно выразился? Это срочно, разве не видно?». Леви утихомирил его многозначительным, суровым взглядом. Лично он был рад, что ему дали хоть немного времени, прежде чем загнать во врачебный кабинет и усадить задницей кверху в чудовищно холодное кресло. Их оставили в зале ожидания в окружении десятка портретов известных врачей-альф. Тут горела лишь одна лампочка. Эрвин то и дело с сомнительной опаской поглядывал на Леви, даже попытался притянуть к себе, чтобы как-то успокоить или облегчить боль. Омега оскалился и раздраженно отмахнулся. Будь это даже сам Майк, сейчас он бы никому не позволил видеть свою слабость, страх и уязвимость. Эрвин тут же это понял — отстранился, положил ногу на ногу и продолжил прислушиваться к шагам и голосам. В коридоре пахло стерильной чистотой напополам с формалином, на верхнем этаже кто-то истошно вопил. Крик просачивался сквозь стены и заставлял содрогаться всем нутром. Ему, Леви, тоже будет так больно? Так, что он, потеряв лицо и всякое чувство собственного достоинства, будет хныкать, стенать и умолять, чтобы все это поскорее закончилось? А когда испытание этой животворящей болью останется позади, что дальше? Все вопросы и сомнения, которые враздробь крутились у него в голове на протяжении всей беременности, тучей черных птиц окружили его. Еще немного, и выклюют глаза. Больше не было ни больно, ни тревожно, ни волнительно. Только дьявольский страх усердно и вкрадчиво шептал на ухо, что он, Леви, не справится. Как он вообще мог вообразить себе, что все образуется? Жалкая попытка. Вот он сидит перед дверью, за которой врач одним аккуратным продолговатым разрезом положит начало новой жизни, истории, судьбе, и с кошмарной ясностью понимает, что он ни на что не годен.  — Как ты? В порядке? — не удержался от вопроса Эрвин. — Нет, — растерянно выдохнул Леви. В глаза он намеренно не смотрел. И так выдал уже слишком много. — Я тоже, — тихо признался альфа, — но все будет хорошо. От этой искренней и честной интонации сжалось сердце. Эрвин — поступками последних дней и своими словами — вынуждал верить ему. Тренировочные схватки. Так сказал врач и усмехнулся. А напоследок спокойно заметил, что они не первая пара, которая приезжает в роддом при тренировочных схватках, думая, что начались настоящие роды. Леви обследовали, вкололи безобидное успокоительное и отпустили домой. Сил разом не осталось, поэтому, когда Эрвин, внимательно выслушав доктора, взял омегу за руку, словно это являлось чем-то самим собой разумеющемся, Леви даже не стал сопротивляться. — Отоспись, ладно? — Эрвин припарковался на обочине в нескольких метрах от его дома. На часах была уже половина двенадцатого. — Думаю, у меня нет выбора, — едва ворочая языком, отозвался Леви. Успокоительное дурманило разум. Многогранная реальность разом скатилась до коротких слов и простых чисел. — Если хочешь… — Что? — Можешь заночевать у меня. Все равно твое туловище двадцать четыре на семь пребывает у меня в квартире. — Спасибо. Но я не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством. Ты только пару часов назад сказал, что мое присутствие тебя отягощает. — Я говорю не всегда то, что имею в виду, — раздосадовано сказал Леви. После всей гаммы эмоций, которую он испытал сегодня, ему, наверное, впервые в жизни не хотелось оставаться одному. Хотелось быть этой ночью с кем-то. Просто рядом. Без сексуального или любовного подтекста, а по-человечески. Может, даже не с кем-то, а именно с Эрвином. — Знаю, — альфа улыбнулся и обхватил его лицо ладонями. Пальцы были горячими и шершавыми. — Да. И хочу, чтобы ты тоже кое-что знал, — Леви ощущал размеренное дыхание Эрвина на своем лице и то, что сейчас последует какое-то признание: — Я не рассчитывал, что все так выйдет. Более того, я никогда этого не хотел. Но я не могу допустить, чтобы ты думал, что мне всегда было плевать. На тебя, на ребенка. Нет. Скажи я с самого начала оставить его, ты возненавидел бы меня еще больше, ведь так? Я не желал, чтобы ты делал аборт, ясно? Я просто хотел, чтобы ты, как пострадавшая сторона, сам решил, как будут развиваться события. Отрицать того, что я испугался, не буду. Было страшно, да и сейчас. Привычная жизнь в одно мгновение перестала существовать, ты ведь и сам понимаешь? Но я с самого начала, клянусь, готов был принять этого ребенка. С той самой ночи в Стокгольме, когда мы оба думали, что все еще обойдется. Не потому, что так надо, не потому, что хочу скормить это своей совести, и не потому, что твой запах сводит меня с ума. Ничего из этого. Я так решил. Я хочу этого ребенка, ведь он от меня. И пусть даже его появление на свет было настолько незапланированным, — Эрвин судорожно вздохнул, сглотнул, но пристального, горящего взгляда не отвел. — Ты можешь считать, что ребенок твой, но, прошу, позволь мне быть ему хоть в какой-то мере отцом, а тебе — поддержкой. Претендовать на большее у меня нет никакого права. Превратиться в животное, альфу, о которых я писал и каких ненавижу, не входит в мои планы. А теперь доброй ночи. Я приеду послезавтра. Эрвин мокро приложился губами ко лбу Леви, как прикладываются к иконам по окончании исповеди. И, к своему стыду, омега ни не секунду не подумал о том, что это был поцелуй Иуды. Скорее, перед ним был измученный, изведенный до отчаяния своими внутренними демонами грешник. — Половина из сказанного противоречит тому, что ты втирал мне раннее, не находишь? — Может, и так. Но сейчас я говорил от всего сердца, веришь? — Верю. Увидимся послезавтра, — Леви выскочил из машины и, ни разу не обернувшись, устремился к своему дому. Ауди сорвалась с места и уехала, не успел омега дойти до входной двери. Не мудрено — Эрвин вывернул душу наизнанку и теперь собирался приводить мысли в одиночестве в порядок. Каково это: наконец получить долгожданное прощение? Ребенок родился ровно через неделю. В четыре утра и две минуты. Среди молодых акушерок и акушеров без конца поговаривали, что какой-то статный альфа верно ждал все время под дверью. А после, когда увидел через заляпанное отпечатками пальцев стекло свое дитя в палате для новорожденных, полез в карман за платком, чтобы вытереть влажные глаза.