Темнота твоих окон

Он и вправду был ни на что не годен — это Леви осознал сразу после родов. На место первичной радости и облегчению снова пришел страх. Страх навредить, сделать что-то не так, облажаться. Все до единой брошюры по уходу за новорожденным лгали: родительский инстинкт не появлялся по мановению волшебной палочки. Беря ребенка — этот мягкий, теплый, бескостный комочек — на руки, Леви чувствовал только одно — растерянность. Эрвин приезжал в обед и после работы. Стоило его крупной фигуре показаться в проеме лифта, как медсестры, натянув неестественно приветливые улыбки, тут же бежали за вазами, наполняли их холодной водой, а затем на прикроватном столике омеги появлялись живые осенние цветы: астры, георгины, розы. Леви не был каким-то особым любителем флоры, но признался, что яркие краски, контрастирующие со скучными белыми стенами палаты, радовали глаз. Персонал тем временем мстительно вздыхал, мол, повезло же этому неприметному омеге, такого богатыря охомутал. Еще Эрвин килограммами приносил фрукты, так что Леви в какой-то момент даже разозлился: у его желудка были определенные границы, черт возьми. — Не одолжишь мне ключ от своей квартиры? — как бы вскользь спросил Эрвин, водя из стороны в сторону кончиком указательного пальца перед малышом. Тот, непроизвольно дергая сжатыми в маленькие кулачки ручками, старался сфокусировать на нем взгляд. Безуспешно — зрение еще не адаптировалось к окружающей среде. — Зачем? — Леви несильно, чтобы не сделать больно, прижимал ребенка к себе. Тот не плакал, следовательно, омега делал все правильно — это ободряло. На Эрвина Леви даже не смотрел. Все его внимание было всецело сосредоточено на малыше. — Хотел обеспечить тебе и ему, — альфа ласково улыбнулся ребенку и убрал свою руку, — комфортное возвращение, так сказать. У тебя в квартире нет детской кроватки. И коляски тоже нет. — Я все заказал. Должны привезти послезавтра. Меня к этому времени вряд ли выпишут, поэтому я хотел бы попросить тебя притащиться не сюда, а ко мне в квартиру и принять вещи. Хорошо? — Ладно. А подгузники? — Идут в комплекте с кроваткой, — скучающе пояснил Леви. Как бы абсурдно это ни прозвучало, но у него действительно не дошли руки заняться такими насущными делами, как покупка детских вещей. Подумать только! Он просто вкалывал ежедневно как проклятый. Казалось, что возможность еще будет, что это займет всего несколько минут, а в итоге Леви родил на неделю раньше, и дома теперь их — отныне и навсегда их — ждал лишь слой пыли да пара невымытых чашек. Должно быть, он плохой, несостоятельный родитель, раз дотянул с этим до последнего. Запоздалые сожаления беспрестанно ели его нутро, как домашняя моль — чье-то пальто. — Понятно. Как… — Эрвин не договорил. Откашлялся, скользнул взглядом к двери, как будто боялся, что их могут неудачно прервать, а затем на одном дыхании спросил: — Как ты решил назвать его? Есть идеи? — Нанаба, — топорно выдал Леви. Разумеется, он был несерьезен. Просто хотел развлечь себя озадаченностью и беспомощностью на почти всегда каменном лице Эрвина. Как Майк вообще мог думать, что это адекватное имя? — Как, прости? — Нанаба. — М-м, интересное имя. — Эрвин, ты идиот? — Что? — Я шучу. Такого имени вообще не существует. — Мне казалось, что так звали какого-то героя из сказок. — Неужели? — Леви в удивлении поднял кверху одну бровь. — Значит, не Нанаба? — неуверенно уточнил Эрвин. — Разумеется, нет, — омега уже пожалел, что упомянул это дурацкое имя. Вместе с ним в сердце, как рожь на ветру, всколыхнулись и воспоминания о Майке. Нет. Определенно никакого Нанабы. — Эрик. Его зовут Эрик. — Ему подходит, — альфа едва ощутимо провел пальцем по детской пухлой и красной щечке. — Привет, Эрик. Малыш в ответ на секунду сморщился, а затем чихнул. Леви тут же почувствовал, как напряглось крошечное тельце у него на руках. Такой хрупкий, даже субтильный, он заставлял дивиться могуществу природы. В голове не укладывалось, что только пару дней назад этот кроха, являясь чем-то трансцендентным, был внутри него, но вот теперь Леви с чудовищной четкостью, всеми шестью органами чувств, впитывал его вес, запах, тепло. Это был живой человек! Потрясающе. — Дети невероятные, — тихо сказал Эрвин, словно разгадал ход его мыслей. — Они свободны от социальных рамок. Мы даже не знаем, вырастет ли Эрик альфой, омегой или бетой. Думаю, только до пубертатного возраста наше общество может претендовать на абсолютное гендерное равенство. — Ненадолго же тебя хватило, — нахмурился Леви и покачал ребенка на руках. Глазки того начали медленно закатываться. Ровный низкий голос Эрвина действовал на него как снотворное. — О чем ты? — уже шепотом поинтересовался альфа. — О том, что ты и года не продержался без трепа о своих теориях. — Да, ты прав, — сокрушенно усмехнулся тот.

***

Леви был никчемным родителем — это было доказано сразу же и практическим путем. Эрик постоянно капризничал, плакал и выплевывал смесь. Соседи через день стучали по батареям и трусливо клеили анонимные записки на входную дверь, мол, залететь и родить ребенка недостаточно, за ним нужно еще и ухаживать. Судя по всему, соседи пронюхали, что Эрвин — не его законный супруг. Места в квартире было мало. Приходилось сидеть неподвижно, пока Эрик спал. Сон у малыша был чертовски чутким. Иногда Леви думал, что в его сына в роддоме вшили датчик движения: Эрик мгновенно распахивал свои голубые глаза, стоило сделать только шаг в радиусе пяти метров от его кроватки. Эрвин приезжал каждый день, временами оставался ночевать. Это был какой-то особый уровень близости — засыпать вместе с ним в постели. А затем, сменяя друг друга, как караул, вставать на душераздирающий крик Эрика, брать его на руки и укачивать. У Эрвина, который, как оказалось, умел неплохо петь колыбельные — где только научился? — это получалось намного лучше. Леви однажды и сам заснул вместе с Эриком под густой баритон альфы. А потом, в полудреме, ощутил, как Эрвин бесшумно лег рядом и приобнял его. В этом было что-то искреннее, сакральное и… безысходное. От этого объятия никто не ждал продолжения, только утешительного тепла. Поддержки. Притягательный запах Эрвина больше не бередил воображение. Уровень гормонов нормализовался. Все стало как прежде. — Опять не спишь? — прошептал Леви, беря сына на руки. Сегодня была его очередь «дежурить». Эрик снова выпутался из пеленок и теперь хныкал и отбивался руками, как будто не желал никого видеть. Несколько раз острые ноготки, которые они с Эрвином еще не решились подстригать, съездили омеге по подбородку. — Тише-тише… Все же в порядке, чего ты?.. Леви укачивал Эрика и одними губами пытался напевать какой-то спокойный мотив — выглядело это, должно быть, нелепо. Он ненавидел петь и стеснялся это делать. Эрик замолчал, как будто сделал одолжение. Сжалился над омегой и его жалкими попытками утихомирить себя. Лишь хлопал своими большими голубыми глазами. В кого у ребенка были такие длинные ресницы, ни Эрвин, ни Леви не знали. — Больше не будешь плакать? — участливо спросил омега и положил Эрика обратно в кроватку. Оставалось только запеленать, а это было нелегкой работой. В другом конце комнаты послышалась возня — Эрвин всхрапнул и перевернулся с одного бока на другой. Надев на Эрика рукавички и мягко погладив его по лысой голове, Леви пошел в сторону кровати. Он давно перестал высыпаться, пил литрами когда-то ненавистный ему кофе и почти не выходил из дома. Разве что с ребенком на прогулку. Жизнь вертелась, как юла, на одном месте. В довершении всего изнутри его, как старое сухое дерево, подтачивали неудовлетворенность напополам с беспричинной грустью. Леви был уверен, что с рождением Эрика эмоциональный разлад сойдет на нет, и все наконец встанет на свои места. Очередной просчет. Никто не собирался решать его проблемы за него. Тем более ребенок. Леви ощущал себя в ловушке. Не успел он лечь, как раздался надрывный детский плач, от которого закладывало уши, а сердце обливалось кровью. Казалось, Эрик мучительно пытался что-то сказать ему, а он, Леви, неудачник, единственный омега в мире без родительского инстинкта, ничего не понимал и ничем не мог помочь. Малыш снова проворно выпутался из пеленок — даже по-человечески запеленать Леви не сумел — и недовольно дрыгал ножками в то время, пока по маленькому личику текли горючие слезы. — Дай-ка сюда, — омега совершенно не услышал, как Эрвин проснулся и поднялся с постели. — Не знаю, в чем дело, — это прозвучало жалко. Как оправдание. Альфа подошел ближе, взял малыша у Леви и изучающе ощупал рукой с ног до головы. Тот все также продолжал кричать и безутешно плакать. — Колики, — сообщил Эрвин. — М-м? — Я, конечно, не врач. Но живот вздутый и он постоянно глотает воздух, когда ест из бутылочки. Я давно это заметил. — И что нам делать? — Телефон, — попросил Эрвин. Эрик успокоился через двадцать минут, в течение которых альфа массировал его животик, как это делал врач в каком-то видео на ютубе. Наверное, не самый достоверный источник информации, но Леви даже до этого не додумался. А малыш тем временем действительно затих, перестал сучить ножками, а потом и вовсе заснул, очаровательно повернув голову набок. Леви тяжело вздохнул и, вытащив незаметно одну сигарету из эрвиновой пачки, бесшумно прикрыл за собой входную дверь с другой стороны. Альфа недоуменно посмотрел ему вслед. Раскрытая ладонь звучно ударила по шершавой стене фасада дома. Хотелось сделать себе больно. Хоть чуть-чуть. Наказать за собственную безнадежность. Щелкнула зажигалка. Курить омега желал меньше всего, но… То, что он был плохим и безответственным родителем, все и так давно поняли. Терять было нечего. Майк бы тут же отобрал у него сигарету и растоптал по асфальту, как червяка. А, может, встал бы, как Эрвин, рядом и безмолвно протянул руку за зажигалкой. — Оставил Эрика? — спросил Леви. — Он спит. И мы вернемся уже через минуту. — Ага, — он выдавливал из себя каждое слово. Разговаривать не было сил. — Леви? — Что? — Посмотри на меня, — выпустив едкий табачный дым, попросил Эрвин. Омега нехотя поднял на него глаза. — Ты ни в чем не виноват. — О чем это ты? — Обо всем. Позволь Эрику любить тебя. Леви затянулся, едва не до кашля, и покачал головой. Что за херню нес Эрвин? Эрвин Смит, в чьем мировоззрении неожиданно оказалось так много истины: альфа мог быть своему ребенку родителем в равной степени, как и омега. Общество же считало иначе: стирать пеленки, менять подгузники и вытирать сопли было омежьим уделом. Альфа же начинал интересоваться ребенком позже, когда тот был уже в сознательном возрасте. Самое важное и волнительное для обоих родителей время — это пубертатный период и формирование пола. Вырастет альфа — прекрасно, элита, этим можно гордиться, будущий наследник, несущий в себе генный код власти и доминирования. Омега — тоже неплохо, он позаботится о том, чтобы на свет продолжали появляться наследники. Бета? Разве бета не появляется только в парах у бет? Впрочем, экономический фундамент общества никто не отменял. Наличие низшего класса является необходимым условием развития любой цивилизации. Может, Эрвина Смита ударили в детстве головой, раз он считал иначе. В последней своей статье альфа писал о том, насколько в истории человечества всегда недооценивали роль второго родителя — альфы — в воспитании ребенка. Этот опус расхваливала даже желтая пресса. В современной антропологии Эрвин прослыл глашатаем будущего. Однако даже снискав популярность на научных подмостках, окунаться с головой в гендерные исследования он не собирался. Так альфа, уплетая картофельные чипсы, сказал на днях Леви. Все его статьи — лишь размышления об устройстве мира и истине. — Мы оба далеко не лучшие родители, но нужно хотя бы попытаться, — емко сказал Эрвин. Это было так странно: с тех пор, как их перестали крыть феромоны, они словно вернулись к отношениям начальника и подчиненного. Вот Эрвин Смит говорит ему, что «нужно попытаться». «Нужно попытаться» закрыть этот квартал как можно быстрее. «Нужно попытаться» добыть контент для веб-сайта до следующей недели… Траектория взгляда Эрвина бесповоротно переменилась: теперь альфа смотрел только на своего сына. Забавно, ведь именно Эрвин был тем, кто считал, что ему, им, еще рано иметь детей: «Жан должен построить карьеру» и прочие бла-бла. В итоге же альфа вышел лучшим родителем, чем Леви, который втайне даже от себя самого мечтал подарить Майку ребенка. Судьба была поистине непредсказуема. — Хорошо, — глухо отозвался Леви. — Я серьезно. — Я, блядь, понял. — То, что ты собирался делать аборт, ничего не значит. — А это тут при чем? — обозлился омега. Эта тема расшатывала его апатию до откровенной враждебности. — Я знаю, что ты думаешь об этом. А если не думаешь, то подсознательно это гложет тебя. — Сколько? — Что — сколько? — Сколько евро я тебе должен за эту охуительную психологическую консультацию? Может еще лекарство от послеродовой депрессии выпишешь?  — Тише, — авторитетно сказал Эрвин и, откинув бычок в сторону, крепко взял Леви за плечо, поочередно сжал его каждым пальцем, а затем притянул к себе, становясь незыблемой скалой в эпицентре чужой душевной бури. Леви пламенно проклинал Эрвина — брань сыпалась как из рога изобилия, — отчаянно отбивался, молотил того кулаками. Разве что не плевался. Сколько же он держал все это в себе? Какой же Леви на самом деле идиот. Пока Эрик был внутри него, между ними была какая-то неразрывная связь. Сейчас же, каждый раз беря ребенка на руки, Леви смотрел в лицо тому, от кого когда-то хотел избавиться. Перед омегой был маленький человек, который при желании мог осудить его. Каждую слезу, которую малыш проливал бог весть по какой причине, Леви интерпретировал как знак ненависти и разочарования. Что может быть хуже? Он сам никогда не давал себе шанса. Не простил себя. Кто бы мог подумать, что эту гробницу, полную чувства вины и малодушного бессилия, распотрошит Эрвин. — Лучше? — спросил альфа, едва заметно улыбаясь. В этот момент, когда они оба — заспанные, растрепанные, в пижамах и накинутых поверх осенних плащах — стояли в прохладной ночной тьме, Леви подумал, что они никогда прежде не были так эмоционально близки друг с другом. Отныне они были квиты. На следующий день, когда омега подошел к детской кроватке, Эрик уже не спал. В попытке стянуть раздражающий предмет одежды он покусывал беззубым ртом рукавички. Завидев Леви, он оторвался от своего занятия, издал довольный нечленораздельный звук и заулыбался. А потом заплакал. Голодный, небось, решил Леви и впервые без страха взял сына на руки. Эрвин ворочался под одеялом — спать ему оставалось всего полчаса. Омега тихо сел рядом, на краешек кровати, и начал кормить из бутылочки малыша, внимательно следя, чтобы тот не глотал воздух. Леви слышал, как перед тем, как окончательно проснуться, в предрассветной тишине Эрвин несколько раз повторял имя Жана во сне. Это отрезвляло и возвращало к реальности: как бы того ни требовали обстоятельства, они с Эрвином никогда не смогут быть семьей. Ведь только на прошлой неделе самому Леви снился Майк, и просыпаться в то утро ему особенно не хотелось.