Темнота твоих окон

— Где тото? — донесся голос Эрвина из-за двери. — Здесь? Смотри внимательней. Раздался детский заливистый смех, переходящий в радостный визг. Если с Эрвином Эрик все время хохотал, то с Леви он общался тактильно: тянул ручки, чтобы омега обнял его, прижимался своей темноволосой головой к его груди и беспрестанно — иногда до боли — хлопал маленькими розовыми ладошками по родительским щекам. — Привет, — сказал альфа, заметив Леви. На лице застыла улыбка, которая секунду назад была обращена к сыну и его стараниям угадать, в каком кулаке был тото. Так звали миниатюрного мягкого медведя в ярко-красной полосатой матроске. Когда-то он висел привязанный «за голову» на детском мобиле — подарок Эрвина на два месяца — над кроваткой. Леви понятия не имел, как медведь оторвался, но однажды утром он нашел его — обслюнявленного и покусанного — в цепких пальчиках Эрика. Выговаривать «то-то» у ребенка получалось лучше всего, поэтому игрушку так и прозвали. — Привет, — отозвался Леви, сваливая на стол бумажный пакет с продуктами — яблоки, авокадо, и пачка сливочного сыра выкатились наружу. Пришлось спешно ловить убегающие продукты. — Как прошло? — Хуе… — Леви ни в коем случае не позволял себе материться в присутствии Эрика, но временами эмоции брали верх, и собственный язык становился ему врагом. — Никак. Сказали, что перезвонят. — Найти работу на полставки — тяжело, — Эрвин поднялся с кровати, подхватил Эрика двумя руками под животик и отправился с ним «самолетиком» в полет. Малыш повизгивал от восторга. — Найти работу на полставки, будучи омегой — тяжело, — поправил Леви и поцеловал сына в нос. Тот поморщился и стал отбиваться, думая, что начатая Эрвином игра продолжается. Сейчас омегу прошибал холодный пот при одной мысли о том, что этого ребенка могло и не быть. Как Леви мог отождествлять еще не родившегося Эрика исключительно с Эрвином и кратким, но роковым мигом их общей слабости, не укладывалось у него в голове. Сейчас он отчетливо видел и осознавал, насколько малыш был независимым творением природы. Связывать его существование только с альфой и заявлять, что это «не его ребенок» — подумать только! Жгучий стыд за эти мысли до сих пор напоминал о себе, когда он смотрел на Эрика и узнавал в нем свои черты: вытянутое лицо, темные, тонкие волосы, разрез глаз… — Мы уже говорили на эту тему, но, Леви, — альфа взял ребенка вертикально и позволил ему дергать себя за ворот рубашки, — ты знаешь, что всегда можешь вернуться. — Нет, — отрезал он. — Все были бы рады твоему возвращению, — настаивал Эрвин. — Нет. Это было бы так легко и просто: прийти обратно в отель, словно ничего не произошло, занять свою прежнюю должность отельера пансиона и наслаждаться работой и достойным окладом. Легко, но беспринципно. Он и так позволил Эрвину проникнуть, как какому-то паразитическому вирусу, в свою квартиру, сердце, жизнь. Несмотря на первоначальную неудержимую гордость и протесты, позволил Эрвину помогать — одни только его дорогие подарки Эрику, которые тот преподносил под разными предлогами и которые омега никогда бы не смог себе позволить, чего стоили. И это не говоря о неоценимом вкладе Эрвина в воспитание. Леви и так должен был альфе сторицей. Жалкие остатки чувства собственного достоинства категорически отвергали идею о вмешательстве Эрвина еще и в рабочую сферу. Леви сам со всем справится. Хоть в чем-то омега должен был отвоевать себе былую независимость. — Спасибо, что посидел с Эриком, — поблагодарил он, пока разбирал продукты. — Не говори так, словно я сделал тебе одолжение. Это вообще-то и мой сын тоже, да? — последнее «да» было обращено к Эрику, который теперь с интересом наблюдал, как Леви ходил туда-сюда от стола к маленькому холодильнику. Вопреки обещаниям о том, что омега может считать ребенка своим, Эрвин с самого рождения Эрика болезненно реагировал, если Леви действительно так считал. В противоположность всем прописным истинам — «не альфам вытирать детям сопли», «воспитание здорового потомства — главная омежья обязанность и предназначение» или «омега должен растить детей, быть красивым и не путаться под ногами» — наперекор сексистским клише Эрвин обожал проводить время с Эриком. Только недавно Леви прозрел, как же им повезло. — Извини, — легко сказал он, — сегодня просто был херовый день. Будешь ужинать? — Да. Что хочешь приготовить? — Закину в духовку куриные крылышки с овощами, не хочу долго ебат… — Леви! — сначала серьезно осадил его Эрвин, а потом отчего-то понимающе кивнул и ушел с Эриком в другой конец комнаты. — Я подогрею ему смесь, — сокрушенно отозвался Леви, желая сгладить свое фиаско. Не передать, как его самого бесило то, что сегодня он был несдержаннее обычного. День и вправду выдался хуевым — «херовый» было сказано слишком мягко, — ибо на собеседовании директор-альфа одного неприметного отеля попытался намекнуть, что должность официанта на завтраках Леви получит только в случае «плодотворного сотрудничества во время обучения». При этом альфа нарочито медленно облизнул свои пухлые губы и несколько раз погладил себя толстыми пальцами по коленке. От такого вызывающего жеста у Леви сдавило горло — наружу просился поток грязных ругательств. Поднявшись со стула, омега цинично взглянул на директора и, плюнув ему в стакан с водой, скрылся за дверью. Обычно Леви так не делал — девиантным поведением он никогда не выделялся, — но обычно и намеки подобных ублюдков не были так вульгарны и беспардонны. Верх наглости. Директор, судя по всему, был повержен этой эксцентричностью в такой шок, что догонять Леви никто не поспешил. Засунув противень в духовку, он начал накрывать на стол. Эрвин больше не предлагал куда-нибудь выбраться поесть, как было, когда они еще приходились друг другу исключительно коллегами, а альфа был одержим дорогими ресторанами и слыл тем еще гурманом. Теперь Эрвин бесхитростно уплетал все то, что появлялось перед ним на тарелке. Увидев очередную кучу бумаг, которую снова никто не удосужился убрать куда-нибудь на кровать или подоконник, Леви разозлился и разом сгреб все в охапку. На стол нечаянно выпала какая-то открытка. Он отложил бумаги и взял ее в руку, ни на секунду не подумав, что это может быть чем-то личным. Эрвин был увлечен Эриком и ничего не заметил. На лицевой стороне открытки была городская панорама: бесконечные красные черепичные крыши, нагретые горячим южным солнцем, кусочек моря в левом углу, вспененные ветром облака и две возвышающиеся над всем городом башни — ратуши или церкви, наверное. Тут же значилось: «Porto». Казалось, сквозь открытку просачивался летний жар, запах кофе, свежей рыбы, шумы утреннего рынка и беззлобной стариковской перебранки. Леви попытался воскресить в своей памяти переливистые звуки португальского языка, слышимые им из песен. Ко всему прочему сама открытка, преодолевшая неблизкий путь — об этом говорили потертые кончики, — навевала безмолвную тоску. Леви взглянул на обратную сторону — ничего. Там было лишь имя, фамилия Эрвина и адрес отеля. Долго раздумывать над тем, кто ее отправил, не пришлось. Все было и так ясно. Жан. Леви ведь так до сих пор и не знал, как те расстались: собрал ли омега вещи и, наградив Эрвина коротким разочарованным взглядом, просто ушел, или метался по квартире, как раненный зверь, проклиная все на свете и умоляя не оставлять его. Нет. Первый вариант казался Леви достовернее. В его воображении он отчетливо представлял, как Жан запускает руки в отросшие волосы, склоняет голову и приглушенно, с жестокой прямолинейностью выдает, что он сейчас же соберет свои вещи и уйдет. А всемогущий Эрвин Смит впервые в жизни не знает, поступить правильно или так, как велит ему сердце. Отныне сердце и совесть — две линии, которые никогда не пересекутся. Аксиома параллельных прямых. Эрик выучит это через несколько лет в школе. Все было не так. Жан сгорбившись полусидел на подлокотнике кожаного дивана и уже несколько минут равнодушно смотрел перед собой. Под глазами у него залегли темные круги, а на лице застыло выражение упрямства. Омега не находил себе места с тех пор, как Эрвин позвонил из полицейского участка и абсолютно ровным тоном сказал, что его задержали и он опоздает к ужину. Жан был совершенно сбит с толку. Теперь же — помятый и усталый — Эрвин, засунув руки в карманы брюк, стоял напротив. Стоял и молчаливо ждал вынесения вердикта, как ждут вынесения охладевшего тела покойника из помещения. История альфы о том, что беременный от него Леви расстался с Майком, пришлась Жану обухом по голове. Сначала омега искренне думал, что ослышался, потом — что не так понял, а затем малодушно надеялся, что это было какой-нибудь дурацкой первоапрельской шуткой. И плевать, что на дворе был уже май, а Эрвин никогда так плохо не шутил. Жан даже не был уверен в том, что должен был чувствовать: злобу, ненависть, гнев? Ничего из этого не распирало грудную клетку. Лишь тремор взял вверх над самообладанием — едва заметно дрожали кончики пальцев. Чертовы два года. Он никогда прежде не был с каким-нибудь альфой так долго и никогда прежде не был так жестоко разочарован. — Я ухожу, — объявил наконец Жан и поднял глаза на Эрвина глаза — в них плескалась досада. — Куда ты собрался? — К отцу. Дай пройти. — Жан, послушай… — Я, блядь, меньше всего на свете сейчас хочу что-то слушать, Эрвин. — Это случайность! Леви отказался делать аборт. Вернее Майк настоял на этом… — Жан впервые слышал, чтобы Эрвин говорил так неслаженно и взволнованно. Обычно его речи — продуманные и убедительные — служили ему верной привадой для гуманистов, рецидивистов и других борцов за омежьи права. Сейчас же Эрвин выглядел как потрясенный, обнаженный до самых потаенных страхов человек. — Ты даже не понимаешь, что несешь! — Жан всплеснул руками. Негодование, как прилив, взяло свое начало где-то глубоко внутри него, и теперь со всей силы устремилось наружу. — Леви, твой бывший коллега и приятель, поневоле беремен от тебя и сейчас находится где-то совершенно один. Возможно, без работы. И уж точно без каких-то больших средств к существованию. Ты обрюхатил его и собирался быстро состряпать аборт. Вообще не представляю, что ты смог бы жить с этим. — Все намного сложнее… — попытался оправдаться Эрвин и загородил собой дверь. Жан как раз вознамерился выйти из комнаты. — Нет! Все очень просто: ты должен быть с ним. С самого ебаного начала должен был быть! Вы с Майком просто куски идиота! — лицо Жана покрылось красными пятнами. Это могло плохо кончиться. Он редко заводился до такой степени, но если конфликт все же вспыхивал, то все сгорало к чертям. — Я ничего не мог поделать, клянусь… Это природа! — Ты серьезно? — Жан сардонически расхохотался. Какое-то время отголоски этого гротескного смеха гуляли по комнате. — Это не аргумент! Ты всегда так говорил. — Считай, что у меня был эмпирический опыт. — Боже… То, что ты обманывал меня почти полгода, и то, что ты кинул Леви на произвол судьбы — тоже природа? Не хотел бы я оказаться в его положении… Пиздец. — Мне, правда, жаль. Чертовски жаль, — Эрвин, не боясь чужого сопротивления и брани, подошел к Жану и обхватил пылающее и перекосившееся от злобы лицо двумя руками. — Ты не представляешь, как много я бы отдал, только чтобы повернуть вспять ту ночь в Стокгольме. Чтобы не причинить боль ни тебе, ни Леви, ни Майку… Я словно стою на корабле, который медленно, но верно идет ко дну, понимаешь? Прости. — Очень поэтично! Меня просто тошнит от тебя. Отпусти, Эрвин!.. — Нет, — альфа до боли прижал Жана к себе, наглядно демонстрируя природный инстинкт обладания. — Эрви… — …я люблю тебя! — с такой же безнадежностью эту фразу мог выпалить преступник за секунду до казни. За секунду до того, как веревка насмерть сдавит трахею. — Ради всего святого, замолчи!..  — Ни за что. За два года, которые они были вместе, Жан никогда не видел Эрвина таким: пылким, отчаявшимся, уничтоженным. Более того альфа никогда не говорил ему «люблю», словно припас эти три слова как туза в рукаве. В их отношениях были какие угодно слова — «хочу», «давай», «прости»… Но «люблю» тут же антидотом заструилось по венам, эхом сотрясало барабанные перепонки и просочилось в самое сердце. Жан угомонился, тяжело вздохнул и с презрительной усмешкой на устах, которую Эрвин не увидел, подумал о том, что им чертовски легко манипулировать. — Эрвин, — тихо позвал омега, вдыхая родной запах. Тот зарылся носом ему в волосы на макушке и успокаивающе гладил по загривку. — Что? — Мне нужно идти, — глухо сказал Жан, а затем безапелляционно добавил: — И тебе. Откуда? Просто откуда в нем было столько сострадания? Зачем он так просто отпускал своего избранного? Слова «избранный» Жан всегда боялся, потому что избранный, каким бы он ни был — это на всю жизнь. Почему же он не бьется в истерике, как все омеги, не заламывает руки и не говорит, закурив спасительную сигарету, что это ничего не меняет. Альфа — его, черт возьми, альфа — останется с ним, и точка. Обрюхатил чужого омегу — и обрюхатил, о чем вообще речь? Может, странным в их паре был вовсе не Эрвин. — Что ты такое говоришь? — альфа нехотя отпустил Жана и заглянул ему в глаза. — Лишь то, что я не могу быть вместе с человеком, которого совсем не знаю. Эрвин Смит, которого я люблю, — омега надавил на слово «люблю», отчего губы альфы дрогнули в грустной, невольной улыбке, — он никогда не поступил бы так трусливо. Никогда бы не сбежал от ответственности… Так что… не разочаровывай меня еще больше. — Жан?.. — Думаю, я поеду в Порту. — Жан, пожалуйста, — дрогнувшим голосом попросил Эрвин непонятно чего. — Прошу, разберись со всей кашей, которую ты заварил. Жан притащил спортивную сумку и теперь кидал в нее все свои вещи, попадающиеся под руку. Кто бы мог подумать, что из состояния нечеловеческого гнева он впадет в такое незыблемое равнодушие, что сможет даже спокойно стоять рядом с Эрвином без желания начистить тому морду. Хотя вся эта история до сих пор не укладывалась у омеги в голове: непредвиденная течка, гон, сцепка, пустышка вместо экстренной контрацепции. Впрочем, Жан верил альфе: это была природа. Иначе как объяснить, что он сам уходит, оставляя Эрвину призрачную надежду? Как объяснить, что даже после такого предательства не может себе представить жизнь без этого человека? Возможно, в Порту ему следует провести намного больше времени, чем жалкую неделю: быстро приводить мысли и чувства в порядок у него никогда не выходило. Сейчас Жан знал точно лишь одно: что поступает до тошноты благородно, но правильно.

***

Леви стоял в «Реве» недалеко от Бисмаркплатц. Живя в Ляймене, он теперь редко выбирался в центр. На часах было восемь вечера — самое отвратительно время, чтобы идти в магазин. Особенно в пятницу. Разнося неприятный запах перегара, мимо омеги сновали студенты и школьники с тележками, загруженными пивом и чипсами. Крупные бугаи турецкого происхождения громко переругивались на своем языке, толпясь рядом со стеллажом с алкогольной продукцией. Какая-то пожилая дама с трясущейся от старости головой демонстративно цыкнула на них. Хотелось поскорее выбрать детскую смесь, уйти, сесть в двадцать третий трамвай и через полчаса оказаться дома. Леви, как самого истинного омегу, тянуло домой. К Эрику. Не к Эрвину — как бы он того ни желал умом. Вкусный, давно забытый запах внезапно защекотал ноздри. Леви тряхнул головой, прогоняя наваждение, и принялся с еще большей внимательностью читать состав: казеин и белок молочной сыворотки, таурин, лактоза… Черт, он что, сходит с ума? … декстринмальтоза, линолевая кислота, пробиотики… — Леви?.. Его сразу же бросило в жар, а внутри что-то предательски и безвозвратно оборвалось. Он понимал, что если сейчас обернется, то пропадет навсегда. — Да? — спросил он неровным голосом. Спросил и обернулся. Год. Он не видел Майка целый гребаный год. Все вокруг замерло — турки замолчали, шаги стихли, бабушка застыла с презрительным прищуром. Мир остановился. Казалось, Леви на секунду оглушило каким-то тупым предметом. Он слышал лишь бушевавшую внутри себя бурю. Там все клокотало, завывало и гремело. Единственной возможностью спастись было бегство. Но Леви хватило лишь мгновения, чтобы решить, что он гордо пойдет на дно. — Я… — Майк растерялся и неловко пригладил усы. — Давно не виделись. — Ага. — Хорошо выглядишь. Как ты? — спросил он и сделал несколько шагов вперед. — Нормально. Смесь выбираю, — ответил Леви, указывая глазами на жестяную банку в своей руке. Наверное, это был самый нелепый разговор в его жизни. Это же Майк! Чертов Майк, с которым он так долго жил бок о бок: ел, пил, трахался... Леви помнил, как тот кривился, когда видел ромашковый чай или цветную капусту, как пританцовывал, когда пылесосил. Леви помнил, каким было его лицо в момент оргазма. Они могли бы сказать друг другу так много, но вместо этого обменивались тошнотворными формальностями старых добрых знакомых. — Как… — Майк явно подыскивал слова. Глядел в разные стороны, словно стеллажи могли подсказать ему парочку. — Как ребенок? — Его зовут Эрик, — просто ответил Леви. То, как альфа мгновенно преобразился и несколько раз неверующе приоткрыл рот, не осталось незамеченным. Видать, Майк ещё думал, что Леви способен был сделать аборт. — Хорошо. Ему уже шесть месяцев. — Такой большой. — Время быстро бежит. В груди болезненно щемило от этой беседы. Майк резал его без ножа, скальпировал каждым словом; ходил по тонкому льду, рискуя проломить его нахрен. А тем, кто услышит хруст, с размаху провалится вниз и захлебнется ледяной водой вместе со всеми этими эмоциями, будет, разумеется, не кто иной, как Леви. Они поговорили еще пять минут — о погоде, предстоящем городском празднестве, ценах и забастовке. Все это было чудовищно лживо, так что теперь по пути домой у Леви от злости дрожали руки. Истинно было все остальное: безутешный, но с тем же пристальный, даже жадный взгляд Майка, который, казалось, сканировал его лицо в попытке восстановить каждую стертую временем деталь в памяти; сладострастный аромат, который начал исходить от альфы, и то, как Майк, ища прикосновения, задел его плечом, когда после сухого, как наждак, прощания пошел прочь. — Привет, — улыбнулся вошедшему Леви Эрвин, спуская очки на кончик носа. — Да, — равнодушно бросил он и, удостоверившись, что Эрик крепко спал — сон у малыша действительно наладился, — потянулся за сигаретами. — Я возьму? — Конечно. Что-то случилось? — С чего бы? — Не знаю. — Просто дай мне спокойно покурить. — Мы сегодня ездили вместе по делам. Автокресло — очень удобная вещь, — аккуратно отодвинув детскую кроватку к самой стене, Эрвин подошел к омеге и встал рядом. — Куда? — негромко поинтересовался Леви и высунул руку в окно. Ветер и сумерки уносили дым в сторону — кончик сигареты быстро тлел. Он знал, что должен был спуститься вниз, ибо никогда не позволял себе курить в квартире, даже в окно. В любой другой раз сам Эрвин бы косо посмотрел на него, но сейчас, кажется, и тот видел, что что-то не в порядке. Нервы просто сдали, а ноги напрочь отказывались покидать дом. Нет, все-таки он плохой родитель. Бесхарактерный слабак. Несостоятельный неудачник. — Сначала в банк, потом к налоговому консультанту. Эрик даже вел себя прилично. Только обслюнявил палец господина Хубера, но тот сам напросился. — Ты хороший отец, Эрвин, — неожиданно сказал Леви и, сильно свесившись с окна, затянулся. Он должен был быть уверен, что дым ни в коем случае не попадет в квартиру. Все-таки он идиот. Такой идиот. Нужно было просто выйти во двор. — Ты тоже. — Сомневаюсь. — Я думал, мы уже прошли эту стадию отрицания. — Наверное. — В любом случае, что бы ты ни думал, я могу с уверенностью сказать, что это не так. Я, — Эрвин замолк и приоткрыл рот, как бы прося поднести сигарету. Леви приблизил руку, и альфа тоже затянулся. Щеки на секунду втянулись, очерчивая выразительно острые скулы. — Я восхищаюсь твоим выбором. Правда. Единственный, кто мог бы тут считаться плохим родителем, это я. Но мы ведь оба прилагаем усилия, чтобы исправиться, ведь так? — Эрику совсем не повезло с нами, да? Эрвин тихо рассмеялся, а Леви обратил внимание на морщинки в уголках его глаз. Осознание того, что они уже не так молоды, вспыхнуло в мозгу между двумя ударами сердца. Леви затушил сигарету и кинул в пепельницу, стоявшую с внешней стороны окна. На город опускалась ночь, весна шумела в густых кронах деревьев, а воздух был плотный и насыщенный — его хотелось с наслаждением вдыхать. В такую погоду они с Майком часто сидели на балконе и под душевные и не очень разговоры и какую-нибудь легкую инди-композицию на заднем фоне пили белое сухое. Майк отчего-то любил эту сладкую гадость под названием Совиньон Блан. — Эрвин, — позвал Леви. Горло с невиданной силой сдавили тиски, легкие скрутили беседочным узлом — он задыхался, а реальность плыла перед глазами, словно все происходило во сне. — Да? — Давай трахнемся?