Волшебное Королевство

Говорят: встает перед глазами. Но это неправда, конечно. Вспыхивает на мгновение. Удержать невозможно. Нельзя разглядеть в подробностях. Нельзя вспомнить, что за минуту до было, что после. Образы-обрывки, пятна на сетчатке, не картины, а ощущения. Где их видишь на самом деле? Где они вообще? И куда тают? Дмитрий Глуховский — Текст

Прежде чем Дороти решается поговорить о той ночи с дядей Генри, проходит две недели. Он молча выслушивает ее извинения, а потом качает головой, заявляя, что не сердится. «Это твоя жизнь, Дороти, и, разумеется, ты в праве сама решать, на что ее тратить. Просто, я думал, мы сделали все, чтобы ты стала хорошим человеком, я думал, ты знаешь, чего хочешь от жизни, думал, что сможешь распорядится ей достойно, и мне не придется краснеть, глядя в глаза Сэму. Я думал, Дороти, что ты счастлива быть частью нашей семьи.» — говорит он. И потом, не позволяя Дороти сказать хоть что-нибудь в свою защиту, добавляет: «Знаешь, после того торнадо... ты будто и не ты вовсе. И мы с твоей тетей больше не знаем, как к тебе подступиться. Мы хотим помочь, детка, потому что видим, как ты себя изводишь, но не знаем как.» Потом дядя Генри опускает голову, пытаясь спрятать слезы, но Дороти все равно их видит. Эти слезы. Слезы, виной которым является она. И это совсем не одно и то же: мучить себя и позволять мучиться своим близким. Людям, которые вырастили ее. Людям, которые считали ее дочерью все эти годы, пока ее — Дороти — родная мать жила в Изумрудном городе, и, возможно, даже не вспоминала о том, как сильно она была нужна своему ребенку, брошенному ею в другом мире. Но Дороти не может утешить его, не может заставить его слезы высохнуть, не может сказать: «Все хорошо». Потому что, черт возьми, это совсем — совсем — не так. Поэтому Дороти подходит ближе, обхватывает ладони дяди Генри своими ладонями и прижимает их к себе, заставляя его посмотреть ей в глаза. — Я не могу объяснить тебе, — говорит она тихо. — Не могу объяснить всего даже себе самой. Но, обещаю, я попытаюсь сделать так, чтобы все стало, как раньше. — А я обещаю, что твоя тетя никогда не узнает о той ночи, — говорит он, целует их скрепленные пальцы, а потом уходит, оставив Дороти наедине с ее демонами. После того разговора Дороти, наконец, соглашается на встречу с психологом. Обещает дяде Генри бросить пить и записаться на кулинарные курсы, которые в местном ресторанчике ведет его двоюродная племянница. Дороти готова согласиться на что угодно, лишь бы заслужить его прощение. Хотя бы его, потому что сама она вряд ли когда-нибудь сможет простить себе все то, что натворила. Дороти выполняет свою часть обещания, придя на прием к психологу, хотя и чувствует себя так, словно ее собираются прополоскать изнутри белизной. Кабинет психолога просторный, выполнен в теплых тонах: тут и аквариум с золотыми рыбками и декоративный электрический камин, имитирующий потрескивание дров. Только Дороти все равно не может расслабиться под изучающим взглядом карих глаз доктора. — Добрый день, Дороти, — улыбается он. — Вы же не станете возражать, если я буду называть вас по имени? — спрашивает без нажима. — Не буду, — говорит Дороти. Ее голос дрожит и осознание этого, заставляет еще сильнее вжиматься в спинку кресла, будто оно может защитить ее саму и ее тайны от этого проницательного взгляда. Мужчине напротив чуть за сорок, у него желтоватая сухая кожа, густые, зачесанные на бок волосы, пробивающаяся у висков седина и острые широкие скулы. Дороти не знает его имени, потому что отказалась смотреть анкету, которую тетя Эм принесла ей сегодня за завтраком. — Меня зовут Фредерик, Дороти, — произносит доктор мягко и протягивает свою ладонь для рукопожатия. Но Дороти качает головой. — Я не люблю, когда незнакомцы нарушают мое личное пространство, — объясняет она. — Вот как? И почему? — улыбается Фредерик. — Потому что мне неприятно, — говорит Дороти, ощущая как страх сковывает язык, заставляет его прирастать к нёбу и путаться в зубах. «Потому что чокнутая ведьма пытала меня в своем подвале, выжигала кожу, резала и пинала, и удары у нее были совсем не девичьи. Потому что моя шея помнит пальцы Лукаса и то, какую боль они причинили». — Что именно вам не приятно, Дороти? — спрашивает Фредерик. — Постарайтесь описать мне, что вы почувствовали, когда я хотел пожать вам руку. Дороти не хочет отвечать ему. Желание уйти зудит в кончиках пальцев, но она заставляет себя остаться. В конце концов, она обещала дяде Генри. — Страх, — отвечает ему Дороти. — Я почувствовала страх, Фредерик, — говорит она. — И чего вы боялись? — задает он следующий вопрос, не отводя от Дороти взгляда. Его карие глаза с темно-янтарным ободом вокруг радужки, идеально выбритое лицо, серый костюм и белая рубашка, режущая взгляд — Дороти думает, что этому человеку в самую последнюю очередь стоит доверять свои секреты. И она может солгать ему, наговорить много всего — бессмыслицу, подсмотренную ею в фильмах и в жизнях коллег по работе. «Мне не страшно доктор». Или: «Я боюсь, что не смогу вернуться к прежней жизни». А еще Дороти может сказать правду. Сказать: «Я боюсь темноты и закрытых окон. Боюсь побелевших от напряжения пальцев и запаха смолы. Боюсь белого и красного. Боюсь холодных рук и пистолетных выстрелов». А еще: «Я боюсь, что живу не своей жизнью». И в конечном итоге он примет любой ее ответ — с той лишь разницей, что только в одном из двух вариантов у нее действительно появится шанс обрести покой. И тогда Дороти сжимает пальцами резные подлокотники кресла. — Я боюсь, того, что вы можете узнать обо мне. Того, что загоните меня в угол, лишите безопасности, выбросите на центр комнаты своим проницательным взглядом и станете изучать под микроскопом как микроба, — говорит она, вскинув подбородок. — Вы думаете, что я хочу причинить вам вред? Но зачем? — Фредерик рисует на своем лице удивление. Он даже откладывает в сторону свой блокнот, что напряженный разум Дороти тут же выхватывает из вороха другой информации. — Потому что я заслуживаю того, чтобы мне причинили вред, — произносит Дороти и опускает взгляд. Слова скачут у нее между зубов, царапают десны, но она запрещает себе говорить дальше. — Никто не заслуживает того, чтобы им причиняли вред, Дороти. Никто, — говорит доктор, — И как только вы сами поймете это — станет легче. Дороти закрывает глаза и делает глубокий вдох, пытаясь справиться с мыслями. — А что, если я хочу, чтобы мне причинили вред? Что, если я действительно его заслуживаю? Что, если я совершала поступки такие мерзкие, что должна нести за них наказание, но с точки зрения закона все еще остаюсь невиновной? Что мне делать в этом случае, Фредерик? — спрашивает Дороти. — Простить себя, — отвечает он. — Простить себя, — смеется Дороти горько. — Я помогу тебе, если ты позволишь. Только, если ты позволишь, — добавляет Фредерик. И что-то такое в его голосе... что-то, что заставляет боль в груди Дороти неуютно ворочаться. Он переходит на «ты», будто бы не заметно даже для себя самого, но Дороти его эмоциональными речами не обманывается — этот человек — врач. И он поступает так, как считает полезным для ее здоровья. Ни на секунду не дает слабины, не увлекается историей очередного пациента. Для Фредерика — она одна из многих. И может от того Дороти так хочется рассказать ему правду. Фредерик поднимает с колен свой блокнот и ненадолго задумывается, позволяя Дороти собраться с мыслями. — Знаешь какие фильмы запоминаются нам лучше всего? — улыбается он и отвечает прежде, чем Дороти успевает произнести ожидаемое «нет». — Те, что мы не досмотрели. Дороти ждет, что он скажет что-нибудь еще, но Фредерик молчит, выводя в своем блокноте какие-то незамысловатые узоры. Тогда Дороти поднимается с кресла, забрасывая на спину рюкзак, и протягивает ему ладонь. — Я приду в следующую субботу, — говорит она, когда он пожимает ей руку. Дороти находит, оставленную тетей Эм, анкету на столе в гостиной. Оказывается, что Фредерик — известный в Канзасе гештальт-терапевт(1). Дороти просматривает в интернете все возможные сайты, связанные с упоминанием этого метода, но в итоге, ей все равно не удается убедить себя в том, что это способно помочь. Возможно, потому что обычно пациенты приходят к таким врачам с проблемами другого рода. Вряд ли хоть один в мире психолог сталкивался с человеком, действительно побывавшем в другом мире — касавшимся пальцами магии, ощущавшим ее своей кожей — а потом выброшенным обратно, в прежнюю реальность, как котенок, которого приютили в теплом доме, а на следующий день вернули под дождь. Дороти ужинает с тетей и дядей в местном ресторане, куда она записалась на кулинарные курсы, когда слышит собачий лай. Сначала она не придает ему значение — ну в самом деле, мало ли в Лукасе любителей прогуляться с собакой после ужина. — … и мне Фредерик сразу показался милым человеком, у него такая улыбка, честное слово, если бы мое сердце не принадлежало нашему Генри, Дороти, я бы не отказалась сходить с этим мужчиной на свидание, — смеется тетя Эм, делая глоток белого вина. — Вот как? — шутливо ворчит дядя Генри. — Может и мне стоит посмотреть на этого доктора, раз уж он так хорош? Дороти не успевает улыбнуться, потому что собачий лай раздается прямо под окном, возле которого расположился их столик. Она выглядывает на улицу, но там слишком темно, и ливень не позволяет разглядеть что-либо за границей стекающих по стеклу дождевых ручьев. — Что такое, милая? — спрашивает тетя Эм, пытаясь проследить за взглядом Дороти. — Ничего, — хмурит брови Дороти, отводя от окна взгляд, — Просто показалось, что... Вновь раздавшийся собачий лай, не дает ей закончить. Дороти вскакивает с места прежде, чем успевает подумать о том, как это будет выглядеть. Она выбегает на улицу прямо так — в легком платье, даже не накинув на плечи плащ — и всматривается в темноту, пытаясь отыскать глазами собаку. — Тото, — зовет Дороти. — Тото, это ты? — повторяет она, идя вдоль окон ресторана, откуда за ней следят удивленные взгляды посетителей. — Тото, — произносит Дороти, — опускаясь на колени перед мокрым псом, свернувшимся на асфальте под узким навесом крыши, совсем не защищающим от косых струй дождя. — Тото, — зовет она опять, кладя ладонь на сырой песий бок. Пес поднимает на Дороти молчаливый грустный взгляд, а потом утыкается холодным носом в ее ладонь. Конечно, это не Тото. Это даже не овчарка, а какая-то невообразимая помесь дворовых собак. — О, — только и может произнести, выбежавший вслед за Дороти, дядя Генри. — Ты знаешь, чья это собака? — спрашивает он, набрасывая на плечи Дороти плащ. Дороти оборачивается, повернув к дяде улыбающееся лицо и находит взглядом его встревоженные глаза. — Знаю, — кивает Дороти. — Она моя. В ее снах — Лукас — все еще Лукас, а не Роан. В ее снах он приходит один, и Северная не маячит белым разъяренным призраком за его спиной. В ее снах Лукас подходит ближе и костяшками пальцев касается ссадин на ее скулах, оглаживает каждую, а потом осторожно дует — и, может это только кажется, — становится легче. Он целует ее лоб — там, где светлая нежная кромка отделяет кожу от волос, изучает шершавыми пальцами воина косточки ее выступающих ключиц, не скрываемых алым шелковым платьем, в которое Дороти облачена. Он улыбается. — Я люблю тебя, Лукас, — говорит ему Дороти в каждом из этих снов. И он открывает рот, и говорит, и говорит — но Дороти не слышит ни единого слова. Потом Лукас оказывается все дальше и дальше, уносимый вьюжистым северным ветром так далеко, где она не может его больше разглядеть. И тогда Дороти просыпается. — Для того, чтобы заново начать жизнь, не обязательно быть счастливой(2), — читает Дороти с листа, протянутого ей Фредериком. — Что это? — спрашивает она, поднимая на него взгляд. — Цитата из книги, которую я нахожу довольно... жизненной. — Это совет? — Если хочешь, — разводит руками Фредерик. — Я думала, ваша задача состоит в том, чтобы бы я снова смогла радоваться жизни, — качает Дороти головой, комкая в ладони листок. — Моя задача в том, чтобы помочь тебе понять, чего ты сама хочешь. А радоваться ты хочешь или грустить — это зависит уже не от меня, — пожимает он плечами. — Ясно, — кивает Дороти и кладет смятый листок на колени. — Значит, чтобы вернуться к нормальной жизни мне нужно просто закончить незавершенные дела, или представить, что я закончила? Правильно я понимаю метод гештальт-терапии? — Верно. Закрой распахнутые двери прошлого, чтобы не подхватить простуду от сквозняка воспоминаний, — улыбается Фредерик. — Ладно, — кивает Дороти. — И что мне нужно делать? Фредерик вырывает из своего блокнота очередной листок и подает его Дороти. — Я записал твои слова. Ты сказала: «вернуться к нормальной жизни», и «закончить незавершенные дела», верно? — В ответ Дороти коротко кивает. — А теперь ответь мне, откуда ты должна вернуться, что значит нормальная жизнь, и какие дела ты не смогла завершить, что они так беспокоят тебя своей незаконченностью. Закрытые двери, Дороти. Вот, что мы в итоге должны получить. — Я должна рассказать вам, даже, если вы не поверите? — А ты расскажи так, чтобы я поверил. Просто говори правду. — Хорошо, — выдыхает Дороти, поднимая на Фредерика напряженный взгляд. Обнимает себя руками, но подается корпусом тела вперед — словно говорит: «Я не доверяю тебе, но мне очень хочется». — Я... была в одном месте — назовем его Волшебным Королевством — там ведь на самом деле было волшебно. И я встретила в том месте людей, которых любила. Я хотела остаться там, рядом с этими людьми, навсегда, но не смогла. И я никогда не смогу вернутся к ним, каким бы сильным не было мое желание. Есть нечто большое, чем просто расстояние — мы живем под разными небесами — вот почему я никогда не смогу увидеть все это вновь — и это место и тех, кого я люблю. Они и есть мои незакрытые двери, — шепчет Дороти, позволяя заполнившим глаза слезам искажать лицо Фредерика, — А еще есть другое место и моя жизнь. Или то, что от нее осталось. Есть Лукас и наша ферма, тосты тети Эм и свидания с Сэмом, моя работа и все это... Эта нормальная жизнь, которая была моей, до того, как я обрела что-то по-настоящему мое. Те люди, из Волшебного Королевства, с которыми я не успела проститься. Которым не успела сказать, как сильно их люблю. Они — незаконченное дело. И так уж вышло, что эти люди все равно, что мертвецы. Непросто с мертвыми говорить о чувствах, доктор. Дороти вытирает ладонями слезы и качает головой, душа в себе порыв продолжить — ею и так было слишком много сказано — достаточно откровений для этого дня. Фредерик помогает ей надеть пальто, и вручает оставленную на столе мятую бумажку. — Может наш мир и не Волшебное Королевство, но зато в нем есть тосты тети Эм, верно? Дороти выходит из кабинета, зажимая в кулак тонкий листок, так и не возразив. Дороти поглаживает горячий бок Тото — за эти пару недель собака почти привыкла и к новой кличке, и к новой хозяйке — и смотрит на пустой лист вордовского документа, открытого на ее ноутбуке. Мигающая вертикальная черта заставляет Дороти поморщиться — и что интересно она собирается писать? Потом Дороти опускает веки — и Изумрудный город расцветает перед ее взором. Пляшущие на ветру флаги, пыльная Опиумная дорога, черные пальцы Уэст и ее вишневые губы, пшеничные волосы Сильви и улыбка Лукаса. Запах горчичного поля, этот янтарный, солнечный огонь цветов, белый наряд Северной, снег на ее ресницах и стужа — в голосе, запах гортензий посреди чистых залов ее Дворца. Радужка маминых глаз и сеточки морщин вокруг ее тонких губ. Тихое дыхание Сильви, прижимающейся к Дороти своим худеньким тельцем. Огни городов и военных факелов, и погребальных костров. Синие узоры на руках дикарей и узоры из охры — на ведьминых. Древние песни, зовущие духов по именам, песни, рождающие магию, плетущие жизнь и смерть. Все эти воспоминания растут в темноте опущенных Дороти век. Звучат, зовут, ласкают шершавыми ладонями ее влажные от слез щеки. Тогда, не открывая глаз, Дороти касается пальцами клавиатуры. «Это был торнадо. Очередной заурядный торнадо в штате Канзас, впрочем закончившийся не вполне заурядно для одной из жительниц маленького фермерского пригорода...» Дороти выходит из машины, как только Сэм появляется из-за дверей клиники. Она машет ему рукой, надеясь, что он не развернется и не уйдет прочь, увидев ее издалека. Но Сэм не был бы Сэмом, если бы, даже после всего случившегося, просто махнул на Дороти рукой. Дороти ждет, пока он подойдет к ней, вцепившись пальцами в ремешок сумки. «Терапия, — убеждает она себя мысленно, — Это всего лишь терапия. Я делаю все правильно, и в конечно итоге мне станет от этого легче». — Привет, — говорит Сэм, приблизившись к ее машине. У него на лице напряженное ожидание и обида — его так просто читать, что у Дороти от досады сводит скулы — так, будто она случайно надкусила вместо яблока лимон. Только ей все равно придется это сделать. Попросить у него прощения. Она ведь и в самом деле где-то глубоко внутри чувствует покалывание вины. — Не хочешь поужинать у меня? — спрашивает Дороти, закусив губу и неуверенно пожимает плечами, выдавая этим жестом испытываемую обоими неловкость. — Мои уехали в гости к друзьям на все выходные, вот я и подумала... Сэм не отрывает от Дороти взгляда, но не спешит отвечать. Дороти надеется, что он скажет «нет», развернется и навсегда исчезнет из ее жизни. Но вместо того, чтобы молча ждать, предпринимает еще одну попытку. — Обещаю, никакого алкоголя, — говорит она, словно извиняясь. — Ладно, но готовить буду я — честное слово, Дороти, те спагетти, что ты вчера оставила мне на рабочем столе — их не рискнул есть даже наш Майк, а уж как готовит его жена всем известно, — фыркает Сэм, но в его глазах Дороти читает, что прощена. — Хорошо, — натягивает она улыбку, открывая дверцу машины, — Я сегодня и близко к плите не подойду.