Брат за брата

      - Объяснишь? - покрепче сжимает мои пальцы, и выглядит это более чем странно, но мне откровенно плевать, я чувствую тепло его тела, биение сердца прямо под ладонью, едва слышимый запах геля для душа, что-то морское, и естественный запах, какой всегда у него был. С детства фобия, а может фетиш: почувствовав раз определенный аромат, подходящий мне, уже не забуду. А этот я помню. Не раз в одной палатке ночевали. Согласен, запахов там была уйма, и мылись мы от силы раз в неделю, но когда к тебе прижимаются вплотную - сложно не почувствовать именно его.       Он долго смотрит мне в глаза, задрав выкрашенную темным голову - думает.       - Это не больно, умирать, Денис. - Колкая дрожь торопливой волной скатилась от плеч к пояснице и ниже к коленям, расшатывая их.       - Ты живой, - вырвав руку, хлопаю его по плечу, сжимая до боли. - Слышишь? - Истерическое состояние рвется прямо в мозг, и себя все труднее удержать.       - Я не уверен, Денис, - осторожно сжав мои пальцы, опускает руку, отступая назад. - Я умер, лейтенант. Умер давно.       - Что ты несешь? - шагаю к нему. Тянет, как утопающего камнем на дно, и как тот испытывает жизненную необходимость в кислороде, так и я: не прикоснусь, не почувствую кожей - сдохну.       Эмоциями захлестывает моментально, я даже понять не могу, почему так вздрючен и почему так важно знать правду, если всего несколько часов назад я понятия не имел, где он и что с ним. И мне было плевать. Честно. А сейчас я в растерянности, и слабость свою скрываю за злостью.       - Ты живой, Тимош, - держу его за локоть, пусть так, чем опять трясти как переспелую яблоню.       Блядь, я столько лет держался подальше от всей этой чертовщины! Я переболел. Я свыкся. И теперь опять с новой силой. Заставляет верить! Верить в то, что я не сошел с ума, что это все реально существует. Взгляд! Его взгляд! Это мой взгляд, когда я первый раз свой сон наяву видел. Когда своими руками тело помогал грузить. И теперь все опять возвращается. За что?!       - Клиническая смерть, - протянув руку, убирает с моего плеча несуществующую пылинку. - Оно просто остановилось. - Дышу через раз, боюсь пропустить хотя бы звук. - Первый раз - на холме. После выстрела. Погода была идеальная - ни ветра, ни слепящего солнца. Один выстрел - и я свободен. И мне так паршиво стало. Впервые в лице того пацана - кому-то сын, кому-то - урок, - я увидел в нем человека, а не просто мишень. И так сдохнуть захотелось. Чтобы по-настоящему. Чтобы рядом лежал. - Опустив руку, мечтательно улыбается, примерно как приговоренный к смерти за секунду "до". - Но оно само запустилось. Сердце. - Такое чувство, что тьма вокруг сгущается. Или это у меня в глазах темнеет? - Второй раз в больнице, куда загнали на обследование. Разряд - удар - три секунды - снова разряд - бьется. Прихожу в себя, вижу этот пиздец, именуемый жизнь, и снова проваливаюсь. Опять разряд. Снова этот ток по телу. Больно. Потом еще и еще. И так на протяжении двух минут. А я же все чувствовал. Как ток в тело проникает, как дергает все его силой. Как мышцы сокращаются. А потом так легко-легко и темнота.       - Ты бы не выкарабкался после остановки! - Даже представлять это страшно: как уже мертвое тело дергается от тока, как в глазах взрывается паника, как сердце пускай и силой, но начинает биться... - Хотя... скорее всего, клиническая смерть была, но тебя вовремя успели вывести.       - Потом пуля в лоб - без шансов. И теперь я вижу их. Вижу всех, как себя. Всех, чьи души засечками на стволе вырезаны. Понимаешь? И сам я один из них. И все они меня ненавидят. Все! Все до единого. Лейтенант, - развернув мое лицо к себе, смотрит так, будто от меня зависит его жизнь, и я, как ничего на свете не боялся, опасаюсь, что так оно и есть, - ты же тоже их видишь?       - В данный момент я вижу тебя, - убрав его руку, усаживаю за стол и, растерев свое лицо ладонями, ухожу в комнату.       Наспех пакую вещи, все необходимое в рюкзак, руки должны быть свободны - так привычнее. Из-под скрипнувших под ногами досок извлекаю на свет старенький пистолет, подаренный Белым, все равно оставлять здесь его глупо. Как надо было затравить человека, что ему легче поверить что он мертв, чем жив?..       - Денис, - зовет неуверенно от двери, скрестив руки на груди и привалившись плечом к косяку. - Ты даже не представляешь, во что вляпываешься, - даже не сомневается, что не оставлю его одного.       - Так просвети! - Сумерки сгущаются быстрее, чем я планировал, глянув на часы, готов признать, что пару из них я проебал, и куда они ушли, сказать сложно. Обстановка кипит от напряжения, я медленно рассыпаюсь, и мне бы перезагрузиться, надо прикинуть, проверить, надо обнаружить себя в пространстве, но слишком быстро все закрутилось.       - Ты знал, что у тебя нет ангела-хранителя? - плюхнувшись рядом со мной на кровать, забирает рюкзак и бросает его к двери.       - Со мной вообще мало кто уживается, - скалюсь ему в ответ, прикидывая, сколько денег оставить матери и что написать в записке.       - Если я умер, что ты будешь делать?..       Хлопнув по полу с такой дурью, что ладони жаром обдало, припечатываю его взглядом к месту.       - Пить и плакать! - рявкаю похлеще старой овчарки в нашем дворе. - Жопу в руки и поехали - чем раньше уйдем, тем меньше принесем вреда.       - Ты не ответил.       - Тим, - сжав зубы до скрипа, пережидаю вспышку агрессии, - я тебя по добру прошу, будь ты хоть жив, хоть мертв, завали хлебало и топи за мной! - и уже тише, поднимаясь сам и протягивая руку ему: - Ты не мертв. Был бы таковым, я видел бы тебя иначе.       На какой-то момент эта информация его успокаивает, и мне хватает сил, чтобы нацарапать матери послание, что уехал к другу, погощу и вернусь - не теряй. Ухожу не оборачиваясь.       Осень жжет лицо холодным сырым воздухом и обливает пожелтевшую листву грязными слезами. Под ногами за считанные минуты образовываются лужи. В башке каша полная, среди которой одна единственная мысль: Саня не любит ездить в дождь. Она так прочно въедается в мозг и отдает в сердце, что его тут же начинает сводить и покалывать. Растет беспокойство, не замечаю, как ускоряю шаг, как не успевает за мной Тимоха, как кроссовки уже промокли насквозь и стынут ноги, только одно ебучее беспокойство, заменившее собой даже кислород.       В здание автовокзала почти вбегаю. Осмотрев редких собравшихся и не найдя искомое, забиваюсь в дальний угол, распахивая куртку и стряхнув влагу с капюшона, принимаюсь ждать.       Жду час. Жду два.       Жду три.       Тимоха жрет сомнительного вида пирожок, через укус пихая его в рожу мне и предлагая травиться вместе. Покорнейше благодарю и ухожу курить.       - Его могло что-то задержать? - Тимоха пристраивается рядом на жердочку и, хлопнув меня по руке, выбивает из пальцев давно отсыревший и потухший бычок.       - Не могло, - отвечая с неохотой, прикидываю в уме, какой дорогой он мог ехать и где искать тачку.       - Выводы? - прячет глаза под капюшоном, я только криво усмехаюсь и, сжав посильнее железо жерди, уверенно встаю.       - Мы в жопе, - коротко и однозначно. Не просто так ко мне Белый выехал. Не просто так не вышел на связь. Не просто... Разведчик ебучий, где ж ты, сука, так подставился?! И еще важнее - где тебя искать?..       Выкурив полпачки сигарет и отравившись дымом, решаю, что брать машину у знакомых глупо: и сам подставлюсь, и других подставлю. Почему-то мысль, что исчезновение Белого как-то связано со мной и с Тимом, даже не обсуждается, все и так ясно. Остается только провести параллель и вытянуть на поверхность все то, что в приступе паники расползается по углам подсознания. Но я соберусь. Обязательно. Только найду Белого.       Покупаю два билета до N-ска, автобус битком. Заталкиваю Тимоху в самый конец салона и закрываю собой. Автобус, мирно покачиваясь по нашему бездорожью и спотыкаясь на ямах, постепенно набирает скорость. По трассе летим почти шестьдесят, и с каждым проплывшим мимо километровым столбом крепнет желание выскочить на хер из этого ада и бежать на своих двоих. Но двести километров...       - Это пиздец, - констатирует Тимоха, когда нас в очередной раз тряхануло и я, не удержавшись, врезался башкой в крышу пазика.       - Полный, - соглашаюсь метров через сорок, когда в башке утихает звон, но тут же, сцепив зубы покрепче, стараюсь все свое возмущение засунуть себе в жопу - не выходит. Не влазит, бля! Там и так уже чувство собственного достоинства и гордость. Снова орет этот ребенок, снова кому-то приспичило поссать/меня тошнит, и каждого из собравшихся я ненавижу, включая водилу и его пристрастие к попсовой музыке, что орет на весь салон.       Сокол не берет трубку. Его телефон попросту выключен, а я запрещаю себе под страхом смерти думать о чем-то плохом, пока не выясню, что с Сашкой. Забухал мужик. Телефон проебал - Сокол может. Не вернулся из рейса, плевать, я все прощу, главное, что он жив, в этом я уверен.       Мы проехали примерно половину, ноги затекли страшно, в салоне воняет сыростью и потом до такой степени, что першит в горле. Ребенок наконец-то заткнулся, по этому случаю водила убавил звук, теперь сидит поет сам, а остальные даже пикнуть боятся, чтобы не разбудить это невыносимое исчадие ада. Сам почти не дышу. Во-первых, какая-то тварь газанула на весь салон, а во-вторых, меня сейчас вырвет, тугим комом в горле свилось плохое, пиздец какое плохое предчувствие, и мне физически плохо, даже Тимоха забеспокоился, обмахивая мое лицо платком. Помогает, конечно, слабо, но порыв я ценю. Пацан тоже напряжен, вертится по сторонам, подвох ищет, знает, что меня чуйка никогда не подводила.. и я это знаю.       - Что там? - спрашивает Тимошка, тряся меня за плечо и выдергивая из полуобморочного состояния. Я почти уснул. Я должен был вырубиться, чтобы увидеть что-то важное. Должен был! - Лейтенант, я тебе сейчас вмажу, - предупреждает вполне серьезно, и я, передернув плечами, отпускаю его куртку на груди и расслабляю руку. Бесконтрольно. На эмоциях. Чуть не въебал.       - Почему останавливаемся? - по салону потянулось перешептывание и повеяло в воздухе недовольством.       - Перекур! - орет водила, в тон ему вопит разбуженный ребенок. - Пробка.       Какая на трассе пробка, доходит не сразу. Вылетев из салона, чуть ли не первым оказываюсь на улице, по разгоряченной коже бьют порывы северного ветра. Восхитительно пахнет хвоей, сырым асфальтом и...       - Смертью тащит, - замечает Тим, вставая рядом и протягивая мне рюкзак.       Впереди нас колонна из машин всех сортов и размеров, в сумерках ни черта не видно, еще и туман густым маревом под ногами стелется, и чем ближе к "голове" колонны, тем выше он поднимается, размывая линию горизонта.       - Ты куда?       Дернув плечом и бросив ему в руки вещи, иду прямо по дороге, встречное движение перекрыто полностью, поэтому шагаю не боясь быть сбитым. Тимофей, шаркая подошвами, семенит следом с явной неохотой. А еще мне не нравится его бледная рожа и затравленный вид.       Последнее авто, скорость на минимум, ноги как ватные - отказываются идти. Частит сердце. Пульс, будто взбесившийся, бьется в вене на шее так, что чувствую, как дергается кожа. В висках стучит. Сильно. На каждый шаг - прямой удар.       Руки сжимаются в кулаки. Непроизвольно. Скидываю капюшон - дышать нечем, пот по вискам и спине, жаром душит, тело буквально парит, и как противовес - шатает и потряхивает от холода.       Толпа людей, высыпавшаяся из машин, оживленно перешептывается, кто-то держится за сердце, кто-то закрывает детям глаза. Народу так много, что кажется, они приехали сюда все специально, чтобы увидеть что-то важное, что-то настолько грандиозное, что не испугались непогоды.       Обогнув громоздкий автобус и пробравшись сквозь толпу, спотыкаюсь на месте и меня резко дергает назад, обратно в массу, закрывая мне обзор холодной шершавой ладонью. Глаза жжет. Тимоха держит за локоть, стоя позади, намертво вцепившись в мою руку. Его хватка сейчас больше злит, чем помогает. Грузом вины давит к земле, колени как вата, не могут удержать вес тела. Сползаю. И тут же, как ошпаренный, кидаюсь вперед.       Вырвавшись из хватки, роняю парня на кого-то, вроде мне даже пытаются дать в табло, не помню. То ли вид у меня был такой маньячьный, то ли, наоборот, жалкий, но тронуть никто не тронул.       Перевернутая фура. Груженная была. Деревом. Бревна усыпали собой всю трассу, часть из них разлетелась на обочину, не давая проехать даже малолитражке, люди плачут, тело водилы простыней укрыли... Все это пропускаю сквозь себя. Просто насквозь, не анализируя и не воспринимая, как необходимость. Иду через дорогу, где, перевернувшись набок, лежит старенькая Соколовская нива, точнее, месиво из железа, на которой, скорее всего, и выехал Белый. Он ему ее оставлял перед рейсом. Перебрал еще всю...       Все в крови.       Она повсюду. На машине, на траве повисла каплями, даже на дереве, а еще, кажется, на мне. Такое чувство, что вместо моросящей влаги капает кровь, пропитывая одежду, липнет к телу. Кровь сластит даже на губах, и по щекам тоже стекает она.       - Пиздец, да? - К чертям собачьим летит вся выдержка, резко обернувшись и хрустнув рассыпанными осколками стекла, впиваюсь взглядом в человека, что стоит рядом. - И что я Артему скажу? - обреченно пожимает плечами, ерошит влажные волосы на макушке и полностью поворачивается ко мне. - Как думаешь, сколько его ведро стоило? - рассуждает привычно, наперед зная, сколько души Сокол в этот кусок железа вложил. - Блядь, меня моя убьет, - качает головой и улыбается так... так тепло, так знакомо, что скулы сводит от напряжения. И легчает, легчает на глазах. Стоит, сука, ни царапины. Живой. Родной до каждого шрама.       - Я сильно опоздал? - спрашивает у меня, пряча замерзшие пальцы в карманы джинсов, и продолжает улыбаться бессмысленно. Так сильно хочется его обнять.       - Сильно, - киваю соглашаясь. Он не успевает сказать что-то еще, что-то важное, по взгляду вижу, Тим выскакивает у меня из-за плеча, ударяя в грудь и, вышибив весь дух, отправляет валяться на траву.       - Не трогай его, - не просит, приказывает, и только за одну эту интонацию его хочется придушить, а внутри так легко-легко, даже несмотря на осколки от лобовухи, что в ладони впились, и засмеяться бы в полный голос, да мешает что-то. Белый смотрит так же непонимающе и наигранно по-шутовски крутит у виска.       - Ты чего? - спрашиваю у пацана, смаргивая с ресниц капли дождя. - Саню не признал? - голос садится, словно туман, что вокруг нас собирается, густой жижей легкие заполняет.       - Он мертвый, - выплевывает мне в лицо брезгливо и делает шаг назад. - Смирись, лейтенант.