Брат за брата

      Осторожно толкнув меня в грудь, роняет на кровать. Старые пружины натужно скрипят, и глаза сами собой распахиваются. Ненавижу этот звук. Звук, ассоциирующийся с детством, когда он повторялся раз за разом, пока я, еще мелкий, сидел на кухне, выдворенный из комнаты за дверь. Это было редко, но когда было, в доме непременно случался скандал.       Тим стоит метрах в пяти от меня, выглядывает за шторку, к чему-то присматривается и, видимо, успокоившись, возвращается обратно. Поймав мой взгляд, тушуется, а я внаглую разглядываю его, вспоминая, каким видел в последний раз, и, кажется, он не изменился совсем. Такой же стройный, гибкий, жилистый, слишком подвижный и в то же время почти неуловимый, не оставляющий после себя и следа, только воспоминания. И все такой же распиздяй. Так вляпался только из-за того, что имел счастье завести с нами знакомство.       - Не подвинешься? - спрашивает у меня вполголоса.       У него дрожат руки, и он паршиво пытается это скрыть, засунув кисти в карманы. Его бледность не скрывает темнота, усталый вид, истощенность, а главное, страх.       - Меня боишься? - не предпринимаю попыток подняться или подвинуться, сил нет и браться им неоткуда.       Мельком улыбнувшись, качает головой. Подойти не старается. Мне кажется, была бы его воля, он сиганул бы в окно, только чтобы его никто не трогал.       Приходится встать.       Налицо явный приступ паники. Судорожно мечется взглядом, зрачок расширен просто нереально, и это моя вина.       - Не подходи, лейтенант, - просит устало, отступает назад и натыкается спиной на стену.       - А то что? - слишком дерзко, но иначе никак, не услышит, мозг попросту не воспримет информацию.       - Я могу навредить тебе, - выставив ладони вперед, упирается мне в грудь, мешая подойти. Взгляд неживой, лицо замерло в сломанной маске Арлекина, и сам Тимошка будто кукла.       - В данный момент ты можешь навредить только себе, - стою неподвижно, даю время привыкнуть. - Ты живой, Тим, - снова ближе, руками ему под локти, сгибает непроизвольно, грудью к груди, - если не веришь себе, верь мне.       - Я уже никому не верю, - отворачивает лицо, когда начинает смешиваться наше дыхание. - Денис, отойди.       - Почему? - прижимаю его к стенке больше от обиды, чем из желания позлить. - Рожей не вышел?       Липкое, извращенное возбуждение затмевает сознание. Это неправильно, сейчас не нужно, но ничего не могу с собой поделать.       - Почему тебя так задевает моя связь с Артемом? Гомофоб?       Так получилось, что тайны между нами никогда не было. Про предпочтения каждого выяснили в первые же дни знакомства. Артем тогда на Белого глаз положил, как он говорил, тот идеальный вариант, но Саня, удивив нас всех, оказался истинным любителем сисек и никак иначе. Ну, подрались они тогда. Миром разошлись. Но отношение друг к другу от этого не поменялось. Наоборот, доверие, что ли, некое появилось, связывающее нас крепче. Был с нами еще один друг... Но о нем мы стараемся не вспоминать.       - Не особо. Я, в принципе, стараюсь не лезть в чужую личную жизнь.       - Тогда с чего?       - Ты же знал, что он в Белого влюблен?       - Да ну? - белобрысая башка высунулась прямо из стены, я чуть кирпичей не наложил и, к своему позору, даже назад отпрянул, благо Тим придержал, а то так бы и загремел. - А я думал его отпустило.       - Блядь! Белый!!!       - Что, не делать так, да? - виноватая рожа скрылась, и спустя минуту он целиком приперся уже через дверь.       - Не отпустило, - признаюсь с грустью.       - Печалька, - сокрушается Саня, хотя ни капли ему не жаль.       - Денис, - зовет меня Тимоха, игнорируя присутствие призрака, - все мы кого-то любим и все мы с кем-то, но зачастую это всегда разные люди. Не бывает гармонии во всем. Нас с Соколом связывал только секс, при чем тут его личная жизнь?       - Так, к слову пришлось, - сам не понял, почему эта тема меня так задела. Хотя он и не обязан был передо мной отчитываться, но я же волнуюсь. Ладно Тим - нормальный пацан, а есть же и отморозки.       - Вы спать собираетесь? - не унимается Белый, стаскивая с постели одеяло, затем брезгливо кривит рожу и возвращает его назад. Правильное решение, я бы тоже туда не лег. Но выбора особого нет.       - А ты? - вопрос даже мне кажется глупым, Саня вообще усмехается, потом и вовсе начинает смеяться в голос. - Тогда свали в кухню. Не усну, если будешь над душой стоять.       - Душа будет стоять над душой, - растягивая слова, вещает Белый, - каламбур, бля.       Ему смешно. Мне нет. Тим по-прежнему к стене жмется, и если он не успокоится, то выспаться нам не удастся, утром я намерен навестить Сокола.       - Иди сюда, - не прошу - требую, забираясь к стене и уступаю ему место с края. Он все равно туда бы лег. Раньше, когда приходилось ночевать в открытом поле или под одной крышей, когда холод сучий продирал до костей, а нас все еще трясло после случившегося накануне, начальство отдавало приказ "отбой", а ты заснуть не мог - от холода, от голода, от страха и одиночества. Тогда и ложились штабелями, и плевать было, что обнимать мужика постыдно, на все было плевать, лишь бы урвать кусок тепла. Тимоха ложился всегда с краю, в обнимку со своей винтовкой, и почему-то только со мной. Раньше я не обращал внимания, а сейчас это кажется странным. Он ложился последним, забивался под телогрейку, долго молчал, стучал зубами, ждал, когда почти все вырубятся, просто выключатся от усталости, а потом разворачивался к моей спине, задирал одежду, прижимался всем телом, холодными ладонями и даже лицом ко мне и только тогда, спустя какое-то время, засыпал, чтобы проснуться первым. Почему тогда меня это не напрягало? Возбуждало безумно, да, признаю, но напряга не было и в помине... Да потому что было похуй. Когда валишься с ног от усталости, тебе уже всё до лампочки - ебите, кто хотите, только не будите. Списывал все на неопытность его, страшно пацану было, во-первых, новичок, во-вторых... да не искал я ему оправданий и не ждал по ночам, я вообще не помню, о чем там думал, сейчас все иначе, только трясет пацана так же, и куда ему деться от себя, он не знает.       - Не заставляй меня вставать и тащить тебя волоком, - прошу пока вежливо, его больное состояние воздушно-капельным передается и мне. Про свои возможные сны думать не хочу. Мечтаю о темноте.       - Повернись, - читаю по губам. Не сопротивляясь, отворачиваюсь к стене и закрываю глаза. Если это поможет.       - Чего ты боишься? - говорить громко не получается, ситуация не та.       Кровать под чужим весом прогибается, а я даже не слышал, как он подошел. Скрип, вялое копошение, какой-то плед нам на плечи, его дыхание мне в затылок.       - Я боюсь себя, - задирает на мне все еще сырой свитер, прижимает раскрытые ладони к лопаткам и как-то с надрывом, судорожно выдыхает.       Резко разворачиваюсь обратно, схватив его руки, когда он пытается соскочить, тяну к себе, сгребая в охапку, и просто держу, пока он дергается, просит отпустить и взывает к моему благоразумию. Держу так и отпускать не собираюсь, потому что ему физически необходимо чувствовать чужое тепло, чувствовать кого-то рядом, а еще важнее почувствовать себя живым. Я не могу ему дать больше, я сам забыл, когда ощущал что-то кроме голода в последнее время, Белый добил меня окончательно, а Сокол выстрелил контрольным, чтобы наверняка, но как же хочется отогреть хотя бы его. Глупого мальчишку, который сам себя хоронит раньше срока.       - Ты заболел, что ли? - рычит вполне натурально, отворачивает лицо и вытирает губы о мое плечо. - Последние мозги отшибло?       - Так не понравилось? - надавив плечом, опрокидываю его на спину, этот ебучий скрип вызывает стойкое желание выкинуть кровать в окно, но я терплю.       - Нет, конечно! Слезь! Денис, бл...       У него мягкие не по-мужски губы, слишком шумные выдохи, будоражащие внизу живота каждый нерв, и наигранно вялое сопротивление. Мне даже не надо знать, что он возбужден, я это бедром чувствую. Сжав сильнее, чтобы только руками мог коснуться моих боков, целую глубже, испытывая необычно-ленивое удовольствие, такое тягуче-мягкое, от него хочется урчать и растворяться в чужих руках, а не привычно брать и трахать.       Тимоха сопротивляется недолго. Прекратив упрямиться, откидывает голову и позволяет себя целовать. Долго, выматывающе, потому что кроме касания губ и языка ничего больше, то глубже и медлительнее, то кусая и более напористо, увлекаясь и забываясь ненадолго.       - Больно он живой для трупа, - с мягким влажным звуком отстранившись от него и прочитав тот же посыл, оборачиваемся на Белого. - А трахаться вы будете?       - Сань, - прошу мягко, в горле першит от веселья.       - Это больно, Деня. Мне Сокол рассказывал.       - Белый... - уже Тимоха, обреченно качая головой.       - Хотя, - постукивая пальцем по губам рассуждает логически, - с теоретической точки зрения... это как покакать, только в обратную сторону...       - Белый!!! - хором.       - Понял. Услышал. Но, блин... реально же... все, ушел!       - Давай спать, - просит мой сожитель по кровати, но ухмыляться не перестает.       Сползаю с него, он сразу вдыхает полной грудью, я задумываюсь, что ему и правда было тяжеловато, и пока я это все обдумываю, вырубаюсь за секунду.       Спал от силы часа два. Башка тяжелая, глаза не открыть, как песка насыпали, под веками жжет. Малой подорвался словно по тревоге, слетел на пол, я на автомате следом, а он лежит, голову руками прикрыл и бубнит себе под нос что-то. Непередаваемые ощущения. У стены стоит Белый, а в самой стене нож торчит, Тимохой брошенный, аккуратно промеж глаз, и если бы Саня был жив... но его нет.       Укачивал парня как младенца, обещал, что все непременно будет хорошо, про себя думая, что у кого-нибудь оно так и будет, только мы в эту категорию никогда не попадали. Уснул, всхлипывая и дергаясь во сне. Будить не стал - хотя бы тело отдохнет, если мозг выебан.       Терпкий вкус застоявшегося чая густым осадком остается на губах. Не лезет. Сигареты тоже. Открыв форточку, просто дышу. Сашка сидит напротив, подперев подбородок руками, и, не отрывая взгляда, смотрит мне в глаза.       - Позаботишься о моих? - просит с улыбкой, и меня накрывает, размазывает, как мошку по лобовому стеклу на скорости двести. Слезы градом, губы в кровь, руки в кулаки. Да разве ж легче станет?!       - Хватит, День, - дебильная его привычка коверкать мое имя, - я и так много сделал, чего не стоило тоже. И след после себя оставил. Да много... - замолкает задумчиво, пальцы сжимает, хмурится. - Не реви ты, как баба, - уже серьезно. - Потом, когда меня не будет, тогда реви, а то всему загробному миру расскажу, какая ты тёлка. Хочешь?       Резкий глубокий вдох, два коротких маленьких, сжав внутри все, что не вышло разом, успокаиваюсь.       - Иногда мне хочется самому туда...       - Отставить, лейтенант! - подскакивает на месте и, забывшись, кидается вперед, меня нелогично к нему тянет, но он вовремя останавливается, встав посередине стола. - Не смей так говорить. Поверь мне, это не выход. Это понимаешь поздно. Меня послушай, если верил до этого - даже думать так не смей. Пообещай мне!       - Обещаю, - даже спорить не хочу, все-равно бесполезно.       - Есть еще за что бороться.       - Есть, - ухмыляюсь совсем зло, Сашка хмурится еще больше.       - Месть не панацея.       - Кому как.       - Денис?..       - Вспомнил, откуда узнал о смерти Тимки?       - Сокол сказал. Он с докторшей из больницы какой-то закрытой дружит. Говорит, давно уже, полгода как прошло, но там мутная история.       - Значит, придется навестить и докторшу. Вспоминай инициалы, а я до Сокола погнал. Если кто и поможет, то только он.       - А если его нет?       - Если его нет, то, значит, он в другом месте. Будем решать проблемы по мере их поступления, - запихнув в карман джинсов измятую пачку и стащив зажигалку со стола, выбираюсь в коридор. - За пацаном присмотри. Из дома ни ногой. Попробуйте вместе сложить все факты, что у нас есть, может, что сойдется. Сань, под твою ответственность, - он коротко кивает и пропускает меня к двери.       - Может, я с тобой? Одному небезопасно.       - Нет. Если он там, я должен поговорить с ним один на один.       - У меня плохое предчувствие.       - У меня тоже, - соглашаюсь с ним и захлопываю за собой дверь.