Ментальная коррозия

В это время темнеет быстро. Тозиер помнил, как одолеваемый одновременно и упоением, и злостью, и страхом за свою шкуру (он и думать не мог о том, каким образом теперь Эдди отомстит ему за его своеволие) пришёл в Бэсси-парк и долго сидел на краю бетонной стены, окаймляющей берега Кендускига. Но он так и не смог уловить, в какой момент тяготеющая тьма замазала чернилами небесный склон, а сам он начал трястись в своей тонкой флисовой куртке. В неуютность собственного дома Ричи попал только ближе к шести часам вечера, когда над Дерри уже почти угрожающе нависала безысходная тьма. В состоянии неясной отрешённости и крайней молчаливости на душе он прошелестел мимо кухни (и словом не обмолвившись с отцом), а после, по своей привычной забывчивости, небрежно захлопнул дверь. Удар, полка, книги. Уже как ритуал. На этот раз почему-то не хватило сил даже на эмоциональное раздражение. Ричи, как заведённая игрушка, оставил свой рюкзак у стола и принялся методично подбирать книги. Когда полка донельзя отработанными движениями рук Тозиера наконец вернулась на прежнее место, тишь и гладь комнаты разразила пронзительная трель телефона. Звонок послужил чем-то вроде толчка для выплеска негатива, и Ричи, не выдержав, сорвался на громкие ругательства. — Какая сука звонит так поздно?! Он спрыгнул с кровати и рывком поднял трубку, даже не пытаясь угомонить разъярённое биение сердца. — Слушаю, блять, — выпалил он, и на том конце провода послышался удивленный выдох, — Беверли? Знаешь, почему-то я не удивлён. Какая хуйня опять случилась? — Угомонись, Рич, — слегка возмущённо, но тем не менее спокойно произнесла девушка, однако Тозиер вообще не думал последовать её словам. — Почему я должен угомониться, Бев? А? Нахуя ты вообще звонишь? Сказать мне, что я должен делать? — Что за хрень произошла между тобой и Эдди? — совершенно игнорируя посторонние всплески гнева, спросила Марш. — Я видела, как он пошёл за тобой, но так и не вернулся. На звонки не отвечает… Что ты ему сделал? — Просто заставил его почувствовать себя так же, как чувствую себя я, когда он делает со мной вещи и похуже. Тебя это вообще ебать не должно, Беверли. — Ты совсем долбоёб, Рич? У тебя, кажется, уже серьёзно крыша едет… Почему ты отказываешься понять, что это только в твоей больной голове? — Потому что это не только в моей больной голове, — после небольшого молчания довольно логично и последовательно произносит Ричи и с силой кладёт трубку, обрывая звонок. Почему их всех вдруг так пиздецки заволновало его состояние? Сначала Стэн, не разговаривающий с Ричи, наверное, уже больше месяца, потом Эдди, регулярно избивающий его, а теперь Беверли... Хорошо, насчёт Бев ему сказать нечего, но двое предыдущих просто вывели Тозиера из себя несколькими часами ранее, так что хватит с него разговоров и выяснений его морального состояния на сегодня. *** $uicideboy$ — antarctica Тишина ночи прерывалась скрежетом голых веток и шелестом травы. Льющийся свет с полной луны отражался в источающей холод реке. Фонари, освещающие тротуар в нескольких футах, еле добирались до спины Ричи. Он вновь пришёл в это умиротворённое место. Днём здесь была мертвая атмосфера, но ночью эти поникшие парковые дорожки превращались в некий магический лабиринт. Какая-то таинственность окутывала это давно позабытое всеми место, и Ричи просто не мог позволить себе не насладиться ею. Канал не спеша преодолевал барьеры высоких камней и сам по себе устремлялся в глубь Пустоши. Чьи-то размеренные глухие шаги вдруг нарушили устоявшуюся атмосферу спокойствия, и Ричи обернулся. — Здравствуй, Ричи. Сквозь призму густого лунного света Эдди выглядел так, будто целиком окунулся в фосфор. Тозиер даже подумал о том, как точно он вписывается в это место. Как чудесно он выглядит на фоне паркового мрака. Он красивый. — Сегодня прохладно. Его голос был прямо как тот тихий, будто осторожный ветер, играющий в ветвях деревьев. Такой безмятежный, оседающий теплом на душе. Эдди медленно приблизился вплотную и мягко заключил Ричи в объятия. Тозиер прекрасно знал, чем это могло кончится, но вопреки всему не хотел высвобождаться. Хотел утопить все переживания в этих заботливых руках, бережно прижимающих к себе. В воцарившейся между ними их собственной, понятной только им идиллии. Впервые он не хотел сбегать. Эдди на миг отстранился, отстранился на столь крошечное расстояние, что Ричи мог ощущать его теплое дыхание на своей шее. Каспбрак был значительно ниже, поэтому ему пришлось задрать голову, чтобы установить зрительный контакт. Однако этот взгляд (впервые не такой злобный) длился недолго, казалось, всего миллисекунду, и вскоре потонул во тьме их сближенных лиц. Эдди аккуратно прикоснулся губами к краешку губ Ричи и невесомо провёл по вишнёвым устам. Тозиер понятия не имел, что он делает, но, по воле какого-то неясного желания, поддался на его действия и прижался губами в ответ. Такой простой, практически целомудренный поцелуй был для него похлеще любого порножурнала. Эмоции от прикосновения перевалили через границу допустимого, и Ричи (может, и зря — ему было все равно) позволил себе чуть больше. Он приоткрыл рот и легко провёл языком по губам Эдди, и тот почти что судорожно выдохнул, на мгновение прерывая контакт. Черт, почему его всего так трясёт? Каспбрак углубляет поцелуй, и теперь Ричи уже отчётливо может ощутить эти мурашки по всему телу. До такой степени реалистично и приятно, что он чуть ли не стонет Эдди в рот, однако сдерживается и вместо этого крепче прижимает астматика к себе. Никакого расстояния, ни одной свободной частички воздуха между их телами, а тот факт, что он вытворяет эти до ужаса запрещённые вещи (целует лучшего друга) и что лишь луна является свидетелем этого почти что преступления, так сильно возбуждает. И в один момент кажется, что он парит. Парит над этим ничтожным миром, оставляя все недомолвки и терзания души далеко внизу. Проходит некоторое время, прежде чем Ричи понимает, что эта не та невесомость. Это не та невесомость, когда от переизбытка чувств не можешь сделать и вздоха. Не та, когда возбуждение накрывает с головой и ты захлёбываешься в океане эмоций. Это была буквальная невесомость, когда под ногами нет той необходимой опоры и гравитация играет с тобой злую шутку, затягивая назад на грязную землю. Но, если быть точнее, в данный момент она затягивала не на твердую поверхность, а в ледяной омут Кендускига, и лишь через несколько мгновений до Ричи начал доходить весь ужас ситуации. Спустя ещё секунды он осознает, что тонет. Конечно же он умеет плавать, но эта неистово холодная вода застаёт врасплох, а острые камни больно врезаются в колени и локти, когда Тозиер тщетно пытается найти неуловимую водную опору. Инстинкт самосохранения заставляет Ричи панически размахивать руками, пытаться выплыть наружу, дабы уже совладать с нехваткой кислорода и вдохнуть как можно сильнее. Вода, в целом позволяющая человеку существовать, сейчас бесцеремонно проникает в лёгкие, с каждой секундой убивая всё стремительнее. Ричи ощущает, как слабеет и все попытки бороться теряются в нарастающей тьме. — Ричи! Ричи! Сын! Он ничего не видит, но каким-то образом чувствует, как та противная водоросль, секунду назад обвивающая его предплечье, материализуется в жилистую руку отца, а сквозь призрачную темноту проявляются очертания кухни. Он дома. И никакого Бэсси-парка, никакого холодного канала и тем более никакого Эдди. — Ричи, посмотри на меня! Что с тобой?! Он переводит взгляд на отца, и нервозность Джона медленно передаётся ему самому. Ричи вскакивает со стула и морщится от противного ощущения холода мокрой ткани, облепившей его левую ногу. Он смотрит вниз — взор цепляется за капли прозрачной жидкости и невольно поднимается выше. Опрокинутый стакан валяется на столе, а струйка воды тянется до края деревянной поверхности и устремляется на пол. Ричи возвращает взгляд на отца и осознает, что впервые видит его таким. По лицу Джона было заметно, что он взволнован до предела, а лихорадочные движения его рук свидетельствовали о непередаваемой панике. Он испугался, и Ричи требуется долгая-долгая секунда, чтобы наконец понять, что отец испугался за него. В таком случае, что же произошло? — В чем дело, пап? — прерывисто дыша, спрашивает он, и взгляд отца мрачнеет, словно осознание какой-то страшной истины внезапно посещает его голову. Джон вдруг отшатывается от сына и моргает, будто не может поверить своим глазам. А спустя несколько мгновений он настолько стремительно покидает кухню, что Ричи даже не сразу понимает это, продолжая всматриваться в пустоту, где некогда стоял отец, будто всё ещё ожидая ответа. Однако его так и нет. *** Существует множество способов отличить сон от реальности. От лёгкого щипка для ощущения боли до сканирования окружающего пространства через призму допустимого абсурда. В иные моменты грань между явью и сном может стираться до столь тонкой нити, что всякие способы окажутся ни к черту. Призма допустимого абсурда сна совпадет с призмой здравого смысла реальности, и тогда различить две параллельные Вселенные нашего мозга окажется неразрешимой проблемой. Конечно, явь-таки можно определить мгновенно — ты чувствуешь боль, помнишь, как начался твой день, отчётливо воспринимаешь каждую деталь мира. Но даже если ты сумеешь распознать реальность, события сна могут настолько прочно удержаться в памяти и смешаться с реальными, что ты просто не сможешь понять, где и когда произошел тот или иной случай из твоей жизни. Сидя на широком подоконнике у распахнутого окна в своей комнате, Ричи глядит на то, как устало дрожит природа на пороге собственной смерти. Октябрьский морозец беспечно врывается в душное пространство и скользит по длинным занавескам, кидая темную ткань из стороны в сторону. Табачный дым заполняет комнату, и Тозиер даже не удосуживается позаботиться о запахе, который, должно быть, уже давным-давно распространился по коридору второго этажа. У Ричи совершенно не находилось сил пребывать в удушающей тишине четырёх стен, но так как идти ему было особо некуда, приходилось довольствоваться раскрытой нараспашку дверью и доносящимися с первого этажа голосами из телевизора. Пару часов назад он спустился вниз и обнаружил в гостиной отца, что было довольно странно (пиздец как странно), ведь на календаре значилась ленивая суббота, а по субботам, как и по воскресеньям, Джон предпочитал полностью отдаваться работе и не позволять себе даже капли свободного времени, просто чтобы не изменять закалке характера (чтобы не думать о Вайноне). Спустя какие-то жалкие секунды после того, как Ричи выкидывает окурок на мокрую землю под окном своего дома, в комнате неожиданно появляется отец. Так неожиданно, что Тозиер даже вздрагивает, когда переводит взгляд на раскрытую дверь и видит там Джона собственной персоной. — Сын… — Парень видит, как Тозиер-старший морщится при ощутимом запахе табака, будто нарочно стараясь не акцентировать на этом внимание, и Ричи отчего-то пугается, созерцая слишком уж серьезный вид мужчины и слыша это такое непривычное «сын» из его уст. — Что такое, пап? — подавляя волнение, довольно невозмутимо спрашивает Ричи и спрыгивает с подоконника. Отец аккуратно, будто бы не имеет на то никаких прав (на самом деле не имеет), присаживается на его кровать и хлопает по месту рядом с собой. — Думаю, тебе лучше присесть. Ричи хмурится в непонимании, и ему требуется какое-то время, прежде чем последовать указаниям Джона и сесть рядом с ним. Он чувствует, как у него потеют ладони, и быстро вытирает их о свои вылинявшие джинсы. — Как давно это с тобой происходит? Вопрос отца настолько выбивает из колеи, что Ричи буквально на автомате выдаёт: — Происходит что? — Ты понимаешь, о чём я, Ричи. Конечно, понимает. Вот только не может никак внятно объяснить, что это такое. И тот факт, что отец, возможно, может это сделать, совершенно заводит в тупик, и Тозиер-младший просто отвечает: — Около года. Между ними воцаряется весьма неловкая тишина. Вечность, которую она длится, позволяет обоим в этой комнате подумать о чём-то своём, так давно тревожащем сознание. И, похоже, тот самый момент, что наконец даст шанс маленькой Вселенной Тозиеров вывести отца и сына на самый откровенный разговор в жизни обоих, в кои-то веки настал, вот только ни Ричи, ни Джон, кажется, совершенно к нему не готовы. Однако поворачивать назад было уже поздно. — Я знаю, что в течение этого года, да и вообще в течение нескольких лет не уделял тебе того внимания, которое необходимо сыну от отца. Но после того, что произошло… После того, что произошло вчера, я попытаюсь наверстать упущенное. — Джон упорно не поднимает взгляда на Ричи, словно не хочет, чтобы тот заметил это отчаяние в его глазах. Словно не хочет, чтобы тот видел, насколько он слабый. — Что такого произошло, пап? — Тозиер изо всех сил пытается установить зрительный контакт, чтобы наконец понять, что тут происходит и почему отец так странно себя ведёт, однако все попытки с треском проваливаются, и парень пытается занять себя разглядыванием дырки в джинсовой ткани, обтягивающей колено. — Наверное, теперь ты имеешь право знать всю правду о случившемся три года назад, хотя что там — ты всегда имел это право, просто я, по правде сказать, вёл себя как последний эгоист всё это время… Ричи, сын. — Тозиер всё ещё невольно вздрагивал при таком обращении, но всё же старался донельзя внимательно вслушиваться в то, что пытается сообщить ему Джон, и пропускать дрожь в его голосе мимо ушей. — Я хочу сказать, что всё происходящее с тобой — не случайно. *** Окно всё ещё оставалось открытым, поэтому Рич мог слышать, как громко и неожиданно начинает реветь мотор отцовского форда и как после летние шины скользят по мокрому асфальту. Когда все звуки наконец растворяются в возобновившемся дожде, а холодные капли опаляют ладони, врываясь в раскрытое окно, Тозиер вдруг чувствует, что буквально брошен всеми в этом мире, и от этого чувства ему почти что хочется заплакать (разреветься, как последняя тряпка). По правде говоря, он ожидал, что отец проигнорирует произошедшее вчера вечером. Что не придаст значения чему-либо, связанному с собственным сыном, как это бывало обычно. Скажет что-нибудь лживо заботливое — в крайнем случае. Но случилось нечто похуже. Отец сказал правду, что в разы мучительнее всего остального вместе взятого. В какое-то мгновение чувство одиночества внезапно переходит в злость. Сперва к ней примешиваются ещё и обида, стыд, что объясняются пониманием полной абсурдности своих суждений, а после… А после это чистая злость. На себя, конечно же. Ричи, поражённый этим гневом, вдруг срывается с места и спускается в подвал, пока не до конца осознавая, что вообще делает. Он находит там почти засохшую чёрную краску (с помощью неё четыре года назад они с матерью давали второе дыхание обветшалому забору перед их домом) и чуть ли не бегом возвращается назад в свою комнату, словно боясь забыть, что хочет сделать. Без всякого сожаления, зато со всем своим хладнокровием Тозиер уже навсегда срывает изжившую себя полку над кроватью, в следующую секунду заменяя её не менее важной деталью. К черту — самой важной. Старательно выводя крупные буквы, Ричи не устает пачкать пальцы в давным-давно испорченной краске, как-то слепо надеясь, что какое-то слово послужит ему вечным напоминанием и не позволит больше вестись на поводу у собственного больного разума. Тозиер и не замечает, как практически законченная надпись в один момент оборачивается сплошным черным пятном перед глазами, настолько увлекаясь процессом. Вполне возможно, что он просто не хотел признавать эти слёзы, не видевшие света с тех самых пор, как умерла Вайнона. Однако выведя последнюю букву, он всё-таки даёт себе полную волю, медленно оседая на кровать и начиная рыдать, как самая настоящая девчонка. Ведь теперь Ричи обладает страшным знанием того, что ничто на свете не может быть более ужасным, нежели то, что собственный разум пойдёт против тебя. Нежели то, что именно он окажется тем, кто разыграл с тобой эту злую и совсем не смешную шутку. Не случайные люди, не друзья, и даже не враги. А ты сам.