Ментальная коррозия

kaleo — way down we go — Сахар? Эдди легко ухмыляется. Они столько времени друг друга знают, однако Рич так и не сумел запомнить, что его дорогой друг (или уже не друг) пьет чай исключительно без сахара. Всем ведь известно, что его чрезмерное употребление вредит здоровью, причём очень сильно. Но откуда же маленькому Эдди Каспбраку знать, что мысли Тозиера сейчас занимает что угодно, но отнюдь не размышления о вреде сахара? — Без сахара, Ричи, — лишенным и капли упрека голосом произносит астматик, и в который раз меняет положение на этом каком-то странно неудобном стуле. Он размещает сцепленные в замок руки на деревянной поверхности стола и изучает взглядом бежевую стену. Идущий весь день дождь (с малыми перерывами) так кстати заканчивается, когда они выходят из удушающего пространства квартиры Беверли, потому им не приходится топать всю дорогу под размеренную мелодию ливневых капель. Но на улице, несмотря ни на что, не май месяц. Холод подмораживает даже днем, а про вечер лучше вообще промолчать. Всю дорогу они шли, грубо говоря, молча. Эдди несколько раз пытался что-то произнести, как-то вывести Тозиера на диалог, но, поднимая на него взгляд, сразу же отказывался от этой идеи. Каспбрак подозревал, что Ричи сейчас мало настроен на разговоры, и если уж приспичит поговорить, то инициативу нужно ждать только от него, ни в коем случае не проявляя ее самостоятельно. Эдс и не стал этого делать. Он не решался пойти против устоявшихся в голове правил относительно Ричи. Против чертовых границ, которые Эдди так кропотливо воздвигал кирпичик за кирпичиком и которые Тозиер сегодня (всего лишь меньше часа назад) не побоялся разрушить вдребезги. Рич ставит кружки с мятным чаем на стол с непозволительно громким стуком в такой оглушительной тишине, и Эдди мгновенно выбирается из путаницы мыслей. От горячей жидкости густыми клубами поднимается прозрачный пар. Каспбрак хватает свою (только на сегодняшний вечер) кружку обеими руками и нисколько не смущается прилива высокой температуры к ладоням. Он вообще не чувствует его, вновь погрузившись в собственные размышления, и так и не делает ни одного глотка, пока тело до сих пор пробирает дрожь от недавней прогулки по осеннему холоду. Пока Ричи сам не подает голос. — Сегодня я узнал, из-за чего на самом деле умерла моя мать. — От его голоса разит отрешенностью, словно он говорит об обычных, повседневных событиях. Эдди хмурится. — Она покончила с собой, — как-то слишком просто и посредственно произносит Тозиер, чем заставляет Каспбрака несколько секунд пребывать в недоумении. Эдди, пытаясь собраться с мыслями и думая, что же нужно в такой ситуации отвечать (и стоит ли вообще что-то говорить), подносит кружку к губам и быстро отпивает. Горячий чай стремительно обжигает язык и ножом скользит по глотке, отчего Эдди морщится и неслышно шипит. Ричи словно оживляется и неосознанно тянется к плечу Эдса, аккуратно дотрагиваясь. — Все в порядке? — Да-да, все хорошо, — оторопело произносит Каспбрак и кидает на руку Ричи взгляд, что действует на последнего мгновенно. Он скоропостижно отдергивает ладонь и задумчиво устремляется взором в собственный чай. Эдди наконец понимает, что лучше будет все-таки промолчать. Горло и полость рта невыносимо саднит, когда между ними вновь повисает тяжелая тишина, но Эдди старательно не подает вида. Это так неважно, что он считает преступлением уделять внимание таким мелочам, как ожог языка горячим чаем. Мать Ричи, Вайнона, умерла три года назад, едва ли прошло два месяца с победы над танцующим клоуном Пеннивайзом. Никто не спорил, что это было большим потрясением для Тозиера, но тем не менее он никогда не говорил о своих чувствах. Ни разу не заговорил о смерти матери ни с Эдди, ни тем более с «клубом неудачников». И то, что он решился на разговор об этом сейчас, действительно выбивало из колеи, потому Каспбрак даже мало-мальски не мог понять, что должен сказать. И должен ли вообще? Эдди частенько было сложно справляться с тем ощущением, что у него связаны руки. Ему было сложно даже пытаться скрывать настоящие эмоции при случайных контактах с Ричи, изображать недовольство и раздражение каждый ебаный раз, когда Тозиер выделывал очередную нелицеприятную штуку по отношению к нему. Ведь Каспбрак, несмотря на все свои протесты, испытывал совершенно обратное, желая чувствовать присутствие Ричи каждодневно, ежесекундно. Желая раствориться в этих насмешливых взглядах и прикосновениях теплых рук к своим веснушчатым щекам просто потому, что не мог усмирить собственные блядские чувства. Иногда ему так невероятно хотелось нихера не чувствовать. И как же, черт возьми, ему было сложно смотреть на такого отрешенного Ричи, такого холодного и совершенно равнодушного ко всему окружающему, будто бы в квартире Беверли совсем ничего не произошло. Было так отчаянно трудно смотреть и понемногу не задыхаться от подступающих к горлу тисков злости оттого, что Тозиер так просто взял и максимально хладнокровно все разрушил. Без каких-либо слов и объяснений. Словно это обычное дело. Тривиальное. Неважное. Но откуда же маленькому Эдди Каспбраку знать, что Ричи сейчас так же, как и он, умирал от того, что эта ебучая недосказанность перекрывала все дыхательные пути? Эдди, конечно, не мог знать ровно ничего из того, что творилось в мыслях его друга. Он был способен лишь догадываться, но никак не быть уверенным на все сто, что эти догадки правдивы. Каспбрак мог ощущать, как осознание этого факта неприятно проходилось острыми когтями по самому сердцу. Он не знал, сколько длилась эта тишина, прежде чем наконец решился нанести ответный удар по их общим границам, уровнять счет. Разрушить то допустимое в голове Ричи относительно их взаимоотношений точно так же, как это сделал Тозиер совсем недавно. Месть совершенно не была в репертуаре Эдди, но он отчего-то подозревал, что сегодня можно все (даже несмотря на откровения Ричи насчет матери и на его возможное подавленное состояние). В конце концов, имеет же он право все знать, так ведь? — Почему ты сделал это вчера? Ричи кажется, что Эдди (по своему же желанию) произносит это очень тихо, но только посторонний смог бы услышать, сколь громко это вышло в такой плотной тишине, главенствующей на кухне. Сам Каспбрак ее учесть не успел, потому что был немного занят своими так и не приведшими в итоге ни к чему размышлениями. Но он хочет все знать. Неужели Эдди не имеет право на такое желание? Ему кажется, что Ричи молчит вечность. За это время Каспбрак успевает многое передумать, даже вообразить самое страшное и ментально разбить себя на мельчайшие кусочки. С каких пор все стало таким сложным? «Наверное, с тех самых, когда эта сраная Лори поцеловала меня», — думается Эдсу, и он отгоняет от себя неприятные воспоминания. Но они оказываются так настойчивы, что он вспоминает абсолютно все от начала до самого конца. Он вспоминает, как уже бывшая девушка Ричи пришла к нему вечером, якобы позаниматься, чтобы подтянуть свои оценки по химии, с которой у Эдди, между прочим, всегда все было отлично. (лишь позже Эдди узнает, что она придумала эту авантюру с занятиями, лишь бы отомстить своему уже бывшему парню, а вот за что, Каспбрак понять так и не сможет). Эдди вспоминает, какой по-противному приторный рот был у Лори, чересчур дерзкий и шершавый язык, вспоминает по-отвратительному ледяные пальцы на своей шее. И как она дает ему пощечину, когда он торопливо отталкивает ее, как клянется, что он еще пожалеет о том, что отшил ее. И Каспбрак и вправду жалеет, на следующий день. Как ему омерзительно больно было в груди, когда он увидел Ричи у подъездной дорожки школьного двора, Эдс, наверное, не сможет передать словами никогда. И ведь ему было нисколечко не обидно за тот удар Тозиера, чего он, конечно же, рассказать Ричи так и не сумел. (Эдди даже может сказать, что он был благодарен ему за то, что тот не скрыл своих истинных чувств, потому что подозревал, что было бы куда хуже, случись все иначе). Эдди понимал, что заслужил это. Хотя бы потому, что даже не додумался поинтересоваться у Тозиера, а как же у него дела с его невероятно самоуверенной шлюшкой (как он узнал позже) в тот момент, когда Разерфорд попросила о помощи с химией. Тогда Каспбрак уже стоял у своего шкафчика в конце учебного дня, собирая необходимые книги, и до него просто из-за сильной моральной усталости так и не смогло дойти, что это Лори всегда помогала Ричи с химией, а не наоборот. (познания в естественных науках у Тозиера были даже куда хуже, чем так себе). Когда разумом Эдди находится уже где-то на моменте взглядов непонимания всех «неудачников» в его сторону у кинотеатра «Аладдин», он наконец слышит решительный (но все же такой же тихий, как и у него самого пару минут назад) голос: — Пойдем. Мне нужно тебе кое-что показать. Ричи поднимается со стула, и только тогда, когда он медленно протягивает Эдди руку, до последнего наконец доходят сказанные Тозиером слова. Каспбрак спешно встает и неуверенно берет ладонь Ричи, после чего чувствует его крепкую хватку и безукоризненно (слепо) следует за ним. Рич взял Эдди за руку лишь бы быть уверенным, что тот не сбежит еще до того, как он сам сумеет хоть что-то объяснить. Осознание, что он весьма необоснованно надеется, что ему хватит и этой мнимой уверенности, чтобы не сорваться и снова не впасть в эту самолично придуманную им параллельную реальность, пока не посещает голову. «Неужели ты до сих пор ничего не понял?» — проносятся в мыслях слова Беверли, и Ричи мигом отмахивается от них. Даже если Эдс и вправду влюблен в него, совершенно никто не может утверждать, что после того, что Тозиер собирается ему рассказать, этот с донельзя незрелым рассудком (как полагал сам Ричи) астматик не испугается и на месте не забудет обо всех своих чувствах. Ричи довольно хорошо мог себе представить, что принять такое будет весьма тяжело (вспомнить хотя бы его ощущения, когда отец наконец обо всем поведал). За руку, словно маленького ребенка (на самом деле ребенка), он доводит Эдди до своей комнаты, после чего нехотя отпускает крошечную ладонь и встает напротив, надеясь, что Эдс сам все увидит и поймет (что, в принципе, за гранью возможного). И теперь Ричи точно не станет его держать (он и себя не станет). Каспбрак мнется, подозрительно глядит на друга и несмело оглядывает помещение за его спиной. Ничего необычного. — И что ты хочешь мне показать? — предусмотрительно интересуется он и еще раз скользит взглядом по каждому закоулку комнаты, но так ничего и не видит. Что за ребусы? Ричи тщательно скрывает свое отчаяние и страх перед неизвестностью (какой обычно посещал его в галлюцинациях), потому что следовало бы держать себя в руках. В тот момент он думает, что делает это только потому, что не хочет, чтобы Эдди еще сильнее переживал за него. Потому, что не хочет еще сильнее пренебрегать его любовью (такой чистой и невинной любовью). Но в голову совсем не идет то, что он и сам любит его. Конечно, любит, только пока не знает этого. На все ведь нужно время, а в его случае этого времени нужно ахуеть как много. И Каспбрак, как по воле Тозиера, и вправду совсем не видит даже капли чего-то странного. Нет, скорее, не замечает. Никто из них не замечает изменений друг в друге, произошедших уже давным-давно. Когда же они успели стать такими чужими? (давным-давно). Тозиер вздыхает, силясь угомонить будто бы не свое сумасшедшее (прямо как он) сердцебиение, и просто кивает на стену позади Эдди, заставляя того развернуться и, мягко говоря, обомлеть. Вечно падающая полка словно испарилась, оттого было ужасно непривычно глядеть на абсолютно голую стену, а тем на более на такую голую стену. Эти черные разводы, вроде бы составляющие какие-то слова, мелкими полосками устремляющиеся вниз по стене, заходя за изголовье кровати и там же исчезая, выглядели даже слишком жутко (тем более занимая добрую треть стены). Каспбраку удалось выловить из этого черного хаоса лишь огромную букву «м», с которой, по-видимому, и начинались слова, но чересчур размытые образы все же не давали Эдди распознать написанное полностью. Однако он почему-то был уверен, что эти слова — явно не что-то хорошее. Тугой комок вдруг подступил к горлу. — Что… это? Что это за хрень, Ричи? — еле произносит Эдс и поворачивается к Тозиеру, который смиряет его абсолютно пустым взглядом. Будто бы из него разом высосали все эмоции, оставляя каменные очертания человеческого лица. Глядя на Ричи всего несколько секунд, Эдди вдруг понимает, что ему страшно. «Он точно сошел с ума, Эдди, не говори с ним один, я тебя прошу». — Ментальная коррозия, Эдс, — Ричи пытается усмехнуться, но получается какой-то легкий хрип. Каспбрак совсем некстати начинает дрожать. — Это то, что происходит со мной, понимаешь? — Тозиер тычет указательным пальцем себе в висок. — Вот здесь. — Что случилось? — искренне интересуется Эдди, все еще не оставляя попытки отогнать от себя порывы страха. Он почему-то надеется, что после произошедшего у Беверли (поцелуя) все иначе. Что Ричи не причинит ему вреда (не кинет в него булыжник). — Знаешь, с чего все полетело к ебеням? — Тозиер цепляется взглядом за взгляд Эдди, выискивая его реакцию на все свои слова. Желание найти подтверждение недавнему высказыванию Бев незаметно закрадывается в сознание, и Рич совсем не чувствует, как по его мастерски состроенному безэмоциональному лицу быстро скатывается прозрачная слезинка. — С тех пор, как Бен уговорил предков переехать, а Майк со своим дядей были вынуждены также слинять из-за жестоких нападок расистов. Вот с чего. — Рич… — Эдди пытается подойти, дотянуться до Ричи, дотянуться до него ментально. Успокоить, утешить его, да хоть что-то, чтобы этот громкий скрежет ломающегося стекла внутри наконец отпустил его сознание. Чтобы этот скрежет страха наконец с поражением отступил. Только теперь Эдди понимает, что это страх не за себя. Это страх за Ричи. — Нет, пожалуйста, выслушай меня. — Ричи отшатывается от Каспбрака, потому что подозревает свой скорейший эмоциональный взрыв, который можно будет предотвратить только в том случае, если он прямо сейчас все объяснит. — Мне правда это нужно. И Каспбрак дает ему выговориться, хоть и невыносимо больно от режущих нутро осколков. Он способен вытерпеть это, если на кону состояние его лучшего друга. (в которого он до невозможности влюблен). Эдди никогда бы не мог подумать, что за кого-то можно так сильно переживать. Нет, не так: он бы никогда не мог подумать, что возможно испытывать такую невыносимую агонию страха за своего любимого человека. — Тебе ведь тоже было тяжело тогда, три года назад, да блять, каждому из нас было непросто вынести это. Но мы отдалились друг от друга. Не все, но полноценных «нас» больше нет. Понимаешь, Эдс? «Клуба неудачников» больше нет. Эдди на несколько мгновений теряется, застывая, отчаянно пытаясь понять суть вещей. Ему ужасно трудно сосредоточиться на словах Ричи, когда он видит, как бледные веснушчатые щеки опаляют такие неуместные на них слезы. От понимания того, что он видит эти слезы впервые, Эдди становится еще больнее ощущать такую неприятную дрожь во всем теле. — К чему ты клонишь? — в конце концов спрашивает он, давно уже приготовившись к худшему, и ох как не зря. Рич неосознанно шмыгает и быстро стирает соленые капли с лица, наконец почувствовав их. Он снимает очки и трет глаза, пытаясь отмыться от противных и позорных (как он считает) слез. Как ни странно, помогает. — Эмоциональное потрясение. Несколько раз подряд. Но даже если бы всей этой хуйни не случилось, это все равно произошло бы со мной. Ты же знаешь, что такое наследственность, Эдс? — Дождавшись последовательного и автоматического кивка со стороны Каспбрака, Ричи продолжает: — Моя мать болела тем же, чем сейчас болею я. Но не волнуйся, это не заразно. — Тозиер вновь усмехается своим же словам и почти незаметно качает головой. Раньше, неделю назад, это, скорее всего, сработало бы. Они бы посмеялись, перекурили (Эдди как пассивный курильщик) и забыли бы о тех глупых снах. Тозиер никогда бы не ввязался в разговоры с отцом, доживая последние постулаты болезни, ведь даже с мало-мальской поддержкой от человека, похоже, действительно любящего его, он, безусловно, смог бы побороть и такой страшный недуг (хоть ему самому и слабо верилось в это). Но сейчас было точно поздно пытаться что-то вернуть, ведь Ричи слишком долго молчал. «Он сумасшедший, Эдди». Эдди распирает желание приблизиться к Ричи, взять за руку, ухватиться хоть за какой-то момент их теперешней близости. Но что-то упорно держит его на месте, останавливает у самого края, ведущего в этот омут. Каспбрак знает, что ему все равно, с какой высоты придется падать: он ведь давно решил прыгнуть. Но есть люди (Ричи), ради которых он все еще готов держаться до конца, когда они того просят. Наверное, он всегда так делал: всегда ставил чувства других превыше собственных. — Что я могу сделать? Только скажи, ты ведь знаешь. Лицо Эдди омрачилось еще больше, из испуганного переходя в печальное, в такое, что сквозило сильнейшим отчаянием. Он осознавал, что, похоже, сделать не может совсем ничего, и ему было так чертовски больно от этого. Так больно, что он был готов упасть и зажаться в уголке прямо здесь, в комнате Ричи, дабы тихонько выплакаться. Эдди не прячет своих чувств, попросту не придает своей излишней эмоциональности значения, а на душе Тозиера зарождается нисколько не званное сейчас чувство ностальгии. Такого Эдса он знает, как никого другого: такой Эдс никогда не умел скрывать своих чувств, открыто кидаясь из крайности в крайность. (это было как раз-таки одним из тех качеств, которые ему в Каспбраке и нравились больше всего). — Просто побудь со мной, — не думая, выдыхает Ричи, ощущая подступающее облегчение от того, что Эдди не сбежал. Что он все еще здесь и даже предлагает свою помощь. Тозиер ловит себя на мысли, что все произошло даже слишком быстро и легко (будто бы ему хотелось больше драмы). — Прошу, не оставляй меня сейчас. Сегодня. «Никогда», — хочет сказать Ричи, но язык не поворачивается. Слишком серьезно и, он бы сказал, неуместно, чтобы давить на Эдди, принуждая его давать те обещания, которые он не сможет выполнить. Этого делать Тозиеру совсем не хотелось, потому что он желал, чтобы Эдс сам хотел остаться. Он и хотел. — Хорошо, Рич. Я… я останусь. В голосе все же невольно проносится неуверенность, не укрывшаяся от Ричи, поэтому, дабы развеять любые сомнения в правильности этого решения, Тозиер решает, что настало время пересечь границы. Вернее, расчистить уже разбитые. Он подходит к Эдди и тянется к его лицу, задерживаясь на кратчайшем расстоянии, будто бы давая самый последний шанс сбежать. Будто бы показывая, что еще не поздно отступить и оставить все так, словно ничего не было. Но Эдди знает, что уже точно не сможет этого сделать. Самостоятельно сокращая оставшееся расстояние, он соединяет их губы, сминая уста Ричи в каком-то жесте крайней необходимости. Ему все равно, почему Рич делает это, и он вовсе не думает о том, чувствует ли Тозиер то же, что и он сам. Эдди думает о том, что надо бы ловить момент, пока он выпадает, ведь неизвестно, сможет ли он ощутить вкус этих родных губ еще хоть раз (как бы по-сопливому влюбленно это ни звучало). Каспбрак обвивает отчего-то дрожащими руками шею Ричи и прижимается настолько близко, насколько это вообще возможно, будто бы он может потерять этот контакт в любую секунду, будто бы Тозиер может исчезнуть в любое мгновение. Но правда была в том, что Рич теперь не сможет быть один. С психическим расстройством или нет, ему нужно знать, что кто-то будет рядом. Всем нужно. За нежными касаниями к коже Эдди сквозь его светлую рубашку, Ричи так и не замечает, как его же движения перерастают в нечто большее. Ему становится до того мало этих практически невинных поцелуев и осторожных рук Каспбрака на своих плечах, что Тозиер почти неосознанно укладывает Эдса на мятую постель, разрывая поцелуй лишь на мгновение, чтобы мало-мальки вдохнуть кислород. Он смотрит на прерывисто дышащего, дрожащего от любого касания Каспбрака под ним, на его припухшие, влажные губы и взлохмаченную упавшую на лоб челку. Рич осторожно убирает ее и смотрит в медовые глаза, сейчас горящие чем-то незнакомым, до сих пор неизведанным. Когда между их лицами остается ничтожное расстояние, Ричи целует более решительно, проходясь языком по нижней губе Эдди и впитывая в себя абсолютно каждый его прерывистый вздох. До этого вечера Тозиер и не подозревал, что чужие губы могут так сильно обжигать. Что от случайного скольжения зубов по мягкой коже может быть так приятно. Что от чьего-то жаркого дыхания на губах возбуждение окунает в дрожь еще до того, как снимешь с себя одежду. Ричи, словно бы не в силах оторваться от Эдди вообще, целует каждый сантиметр его атласной кожи, оставляя влажные дорожки, непрерывно тянущиеся от аккуратного подбородка до тонкой, изящной шеи. Тозиер медленно всасывает губами разгоряченную кожу, но не впивается слишком сильно, не желая больше видеть никаких гематом на теле Эдди. Холодными руками он пробирается под его рубашку, считывая пальцами каждое хрупкое ребро, короткими ногтями легонько царапая набухшие соски и сжимая их меж пальцев. Эдди рвано вздыхает и невольно выгибается навстречу касаниям Ричи, чувствуя внутреннее сжатие от вмиг переполнившего возбуждения. Он крепче (насколько ему позволяют его хиленькие ручки) ухватывается за беспорядочные кудри Тозиера, что взъерошились сильнее обычного, высохнув после осеннего дождя. Было так приятно чувствовать эти почти жадные, но все же бережные прикосновения губ Ричи к своей шее, что сознание четко фокусировалось лишь на них, а потому Эдди вообще не думал ни о каком стыде и тем более ни о каком «а если». Сейчас для него был важен лишь Ричи, его Ричи и то, как именно он проворачивал все эти вроде бы страстные, но все-таки кажущиеся чересчур нежными и чувственными касания своих губ и рук с его телом. Тозиер дает свободу забитому хриплыми вздохами горлу Эдди, расстегивая ворот рубашки, что была застегнута строго на все пуговицы (вероятно, мамочка собирала на вечеринку), и опускается еще ниже, высвобождая горячее (температура явно под сорок) тело Каспбрака из светлой ткани, откидывая полы рубашки. Эдди тут же услужливо приподнимается, чтобы Ричи было удобнее снять с него эту лишнюю одежду полностью, но тот останавливает его, зажимая ладонями подрагивающие плечи и принимаясь ласкать мягкими губами худенький живот. Мокро обводя языком пупок, покусывая чувствительную кожу и тут же целуя, Тозиер внезапно прерывается, натыкаясь на преграду в виде брюк. Он колеблется всего какие-то секунды, прежде чем, глядя то на явный стояк Эдди, то на залитого пунцовой краской него самого и стараясь придать своей речи более бесстрастный вид, произносит: — Хочешь, я…? Голос совсем не вовремя садится, и Ричи, ощущая жаркие приливы к щекам, так и не заканчивает фразу, надеясь, что Эдди сам все поймет. Он вообще не задумывается (да и не хочет) о том, почему ему так важно и практически жизненно необходимо доставить удовольствие этому маленькому астматику, которого, Рич понимал, несомненно обидел своим последним поведением. Тозиер был совершенно не в силах понять, как именно должен ответить за содеянное, а потому, быть может, в данный момент и решился пойти на такую авантюру, как отсосать своему лучшему другу (или теперь не совсем лучшему, и даже не совсем другу). Принимая еще больше залившееся румянцем лицо, сбитое дыхание и источающий страсть взгляд карамельных глаз за «да», Ричи, слабо подрагивающими руками, расстегивает светло-коричневые брюки Эдди, пытаясь придать своим движениям уверенность, и спускает их до колен, внутренне ужасно нервничая, но стараясь не подавать вида. По идее, его невозмутимость должна была переходить и Каспбраку, который (можно было судить в принципе по его внешнему виду) нервничал не хуже Ричи. Черт, а все ведь казалось куда проще, когда они были еще там, на первом этаже, дрожа от холода вечернего Дерри, сидя с внешне пустыми лицами и остывшими кружками чересчур заваренного и от того горького чая, даже не задумываясь, через что придется пройти, как только они попадут в злополучную комнату Тозиера. Эдди запрокидывает голову и шумно выдыхает, когда Ричи наконец высвобождает его твердый член из узеньких боксеров и невесомо припадает губами к головке, внимательно наблюдая за реакцией Эдса. Не имея совсем никакого опыта в таком плане (даже с девушками), Тозиер понятия не имеет, что и как должен делать, потому вспоминает, что же делала та блондинка с одолженной у Бев кассеты порнушки, которую она, видимо, совсем потеряв страх, стащила из отцовской комнаты. Ричи пускает в ход ладонь, зажимая горячую плоть у основания, и чувствует, как накаляется атмосфера вокруг них. Он облизывает губы и языком обводит головку члена, медленно начиная вбирать его в рот, заставляя Эдди хрипло простонать. Этот звук (который он вообще-то никогда ни от кого не слышал) внезапно мотивирует Ричи. Да так, что он, мысленно поблагодарив блондинку из порнухи за помощь и в последний раз бросив на Эдди взгляд мутных кофейных глаз, учащает движения ртом, смачивая член Эдса обильно выделяющейся слюной и собственной смазкой Каспбрака. Тозиер возбуждался. Невыносимо изнывал от дичайшего желания забить на благополучие и прощение Эдди (за которое, он думал, сейчас и отсасывал ему) и воспользоваться влюбленностью Каспбрака, со всей похотью выебав его. Но то ли его совершенное отсутствие опыта и незнание тонкостей процесса, то ли боязнь причинить боль Эдди так или иначе не позволяли этому животному желанию вырваться, заставляя с новым напором ублажать парня из собственных галлюцинаций. Да, теперь казалось, что это именно тот Эдди. Невероятно доминирующий, оказывающий мощнейшее влияние на сознание и превосходящий Тозиера во всех смыслах. Тот Эдди, который с крайним безразличием избивал его, вышибал мозги, вытирал ноги, причинял как физическую, так и душевную боль изо дня в день (другой реальности), настолько смешивая Ричи с дерьмом, что казалось будто дальнейшего аморального загрязнения и быть не может. Но, оказалось, может. Странно, что именно это и возбуждало. Подначивало Ричи еще активнее сосать до неимоверного твердый член Каспбрака, доставлять удовольствие тому, кто действовал всегда наоборот (пусть и в его ментальном мире), и, блять, возбуждаться от этого. Эдди зарывается своими маленькими пальчиками в и без того растрепанные угольные пряди Ричи и невольно, следуя какому-то настоящему животному инстинкту, подталкивает его голову ближе к своми бедра, заставляя Тозиера вобрать член глубже. Рич резко отстраняется, выпуская ствол Эдса изо рта, и закашливается, поднеся ладонь к губам, изо всех сил пытаясь подавить приступы накатившей тошноты (было непривычно ощущать у себя в глотке чей-то половой орган, знаете ли). — Прости, — виновато произносит Эдди, смущаясь и уже готовясь собрать свое расслабленное от возбуждения тело в порядок и ретироваться подальше от собственного стыда, как Ричи хватает его член в руку и, будто бы действительно получая удовольствие от сего процесса (а также желая довести дело до конца), вновь берет в рот у своего лучшего друга. Доводя Эдди до пика, Ричи изрядно устает. Рука затекает, а на подбородке скапливается масса слюны, которую он убирает, когда заменяет рот на ладонь. Но даже несмотря на эти неудобства, Тозиер не собирается прекращать до тех пор, пока Каспбрак не кончит, пока не распластается по его незаправленной постели еще больше, потому что считает это своим долгом, и изо всех сил старается игнорировать собственный больно упирающийся в темные джинсы стояк. В тот момент, когда Рич уже почти начинает жалеть, что все-таки пошел на такое, он слышит, как внезапно учащается дыхание Эдди. Чувствует, как чужие пальчики сильнее впиваются в голову, крепче сжимая кудрявые пряди и легонько оттягивая их, и ощущает при этом зудящую, но все-таки приятную боль (точно мазохист). Полость рта вдруг наполняется горячей густой жидкостью, и Ричи (скорее от неожиданности, чем от неприязни) не успевает проглотить ее полностью, так что несколько белесых капель выплескиваются прямо на живот Эдса, а тонкая струйка спермы ощутимо стекает по нижней губе. Тозиер, очевидно довольный успехом в своем самом первом сексуальном опыте, ухмыляется, осматривая задыхающегося и удивленного Эдди, словно бы все прошедшее время это действительно был не он, а его злой двойник, каким-то образом проникший из ментальной вселенной Ричи в реальность. Будто бы только сейчас тот Эдс, которого Тозиер знал «от» и «до», наконец объявился и теперь недоумевал, что здесь, черт возьми, произошло. Ричи принимает исходное положение, быстро нависая над Эдди, желая вдоволь наглядеться таким настоящим (без следа ежедневной недовольной маски на лице), раскрепощенным (будто бы еще выпадет шанс увидеть его в таком виде) и уставшим (с отголоском румянца на щеках) Каспбраком. Запомнить даже мельчайшие детали его теперешней (взрослой) внешности. — Ну, как ощущения после первого оргазма? — находясь от Эдса на таком расстоянии, что они почти что соприкасаются веснушчатыми носиками, учтиво интересуется Ричи, не прекращая улыбаться самому себе. А чего только затуманенные миндальные глазки сто́ят. Эдди не отвечает, вместо этого придвигаясь к пухлым покрасневшим губам, дабы во всех красках показать, как именно он себя чувствует. (хотя слабо верилось, что он сможет выразить свою бескрайнюю любовь к Тозиеру через всего лишь поцелуй — тут следовало платить той же монетой). — Ты чего?! — Ричи отодвигается и не дает Эдди себя поцеловать, откровенно дразня и насмехаясь (черт возьми, даже при таком интимном моменте!). — Советую тебе посторониться, если не хочешь собрать с моих губ остатки своей спермы. Ты что, не знаешь, сколько в ней микробов? Почти не раздражаясь старым-добрым издевкам Ричи, Каспбрак всецело понимает, что сегодняшнее поведение ему (Эдди) вообще несвойственно. А Ричи будет несвойственен сам себе, если не пошутит по этому поводу, пусть и так плоско. И пусть то, что в следующую секунду скажет Эдди, будет пиздец как грязно и пошло (пошлее того, что произошло совсем недавно) Ричи все равно покажется это таким чертовски возбуждающим — слышать именно эти слова из уст Каспбрака, которые тот никогда бы не позволил себе произнести, пребывая в здравом уме. Но сейчас он отходит от вспышки оргазма, пока в прозрачное оконное стекло вновь стучится леденящий тело и душу дождь, и уж точно не пребывает в этом здравом уме, когда произносит те самые слова: — Блять, поцелуй меня. Я хочу попробовать на вкус твои губы, покрытые моей спермой. Рич буквально застывает, а когда чувствует жаркое касание к своим губам, даже не сразу соображает ответить на поцелуй. Но в тот момент, когда он ощущает влажное прикосновение чужого языка к своей нижней губе, слизывающего остатки мутно-белой жидкости, ступор покидает сознание, и Тозиер углубляет переполненный будоражащей страстью поцелуй. Ричи чувствует прикосновение маленьких ручек к своему ремню, то, как они старательно расстегивают пряжку, и дрожь остро пронзает каждую клеточку тела, когда он слышит задушенный шепот Эдди, окончательно теряя голову: — Люблю тебя, Рич. И несмотря на то, что он уже об этом знает, признание Эдса сладко оседает на задворках сознания, ощутимо согревая израненную болезнью душу. «Я тоже люблю тебя».