Хруст костей

Когда внутри лишь непроглядная тьма, даже самый страшный шаг может оказаться началом пути к свету.

***

Тишина. Был слышен только ветер, завывающий в полуоткрытую форточку. В пыльном углу комнаты, на узкой кровати, сидела девушка и выводила карандашом корявые буквы на листе бумаги. Комната, рассчитанная на десятерых, пустовала. В ней были лишь тумбы, кровати, еле державшиеся на искривленных ножках, и небольшое окно. Дети приходили сюда только после отбоя — спать. Все остальное время они бродили по извилистым коридорам приюта, словно тени. Пока оставалось немного времени, девушка судорожно писала письмо родителям, чтобы потом спрятать его под подушку в надежде, что они прочтут. Она знала: никто никогда не найдет этих листков и не пришлет ответа, как бы сильно ей того ни хотелось. Но именно эти мятые, исписанные клочки бумаги давали ей смысл жить дальше и бороться с каждым новым днем, несмотря на тянущую пустоту внутри. Родители оставили ее. Обрекли на медленное гниение в приюте и выбрали смерть. Девушка почти ничего о них не знала, не помнила даже лиц, но ей хотелось, чтобы хоть кто-то знал о ней — о том, как она живет. Даже если каждое новое письмо было пропитано ложью. За все годы, что девушка провела в приюте, она так и осталась чужой для остальных детей. Большинство только издевалось над ней: било, унижало, обращалось как с отребьем, оправдывая все тем, что она была «другая». Иногда она вглядывалась в свое отражение в потрескавшемся зеркале, пытаясь уловить, в чем заключалось различие между ней и другими. И всякий раз видела одно и то же: щуплое тело невысокого роста и смугловатую кожу, казавшуюся бледной от вечного недостатка солнца. В отражении девушка видела овальное лицо с мягко очерченными скулами, плавно переходящее в закругленный небольшой подбородок. Крупные карие глаза миндалевидной формы казались еще печальнее от легких теней в уголках глаз. Чуть выше тянулись тонкие, прямые, не слишком густые брови. Иногда девушка касалась пальцами носа — ровного, с едва приподнятым кончиком — и скользила вниз к припухлым губам. Они были четко очерчены, но потрескались от сухости; верхняя губа, чуть тоньше нижней, часто страдала от привычки девушки срывать шелушащуюся кожу. Высокий лоб скрывала неухоженная русая челка, а прямые, спутанные волосы падали до плеч, обрамляли длинную шею и концами закрывали ключицу. Ничего особенного девушка не находила в своей внешности: бледная, словно сама смерть, с темными глазами на светлом лице. И лишь легкий румянец, проступавший из-за близко расположенных сосудов, делал ее чуть живее — напоминал, что она все еще здесь, даже если порой терялась связь с реальностью. Приютским детям выдавали одинаковые футболки и шорты: на младших они свисали почти до лодыжек, на старших — едва прикрывали колени. Девушку в приюте не жаловали, и ее одежда выглядела хуже всех: футболка больше напоминала тряпку, а штаны давно износились, покрывшись дырками. К тому же кареглазая отказалась от обуви — чтобы никто не слышал ее шагов. Все это делало ее серой мышью, ничем не выделяющейся среди других. Но повод для ненависти всегда находился. Она старалась избегать встреч, пряталась в пустых коридорах или запиралась в комнате. Однако избиения стали рутиной: синяки и кровоподтеки будто въелись в тело. Ее лицо оставалось неподвижным, но глаза предательски наполнились слезами. Со злости она скомкала листок и сунула его под одеяло. Потянулась к тумбе, достала новый лист и вжала его в покрывало. Карандаш снова вывел кривые буквы: «Дорогие мама и папа, Мне исполнилось семнадцать. Тетушка Юнг не знала моей настоящей даты рождения, поэтому выбрали эту — день, когда я оказалась в приюте». «Но для меня этот день всегда означал лишь одно — вашу смерть», — подумала девушка и скривилась с отвращением. Она ненавидела своих родителей. Они выбросили дочь и выбрали смерть, добровольно прыгнув в когтистые лапы городской полиции. Даже понимая причины их поступка, девушка не могла простить: они подарили ей жизнь, которую она не просила. Лучше бы они забрали ее с собой. «Сгорели бы все вместе в пламени и стали прахом», — мелькнуло в голове, но тут же она отогнала эти мысли и с силой ударила себя по щеке. Торопливо дописала письмо, аккуратно сложила его и спрятала в карман шорт. Она отложила карандаш, сгорбилась и тихо заплакала, стирая слезы дрожащей рукой, словно хотела избавиться от наваждения. Ей надоело быть нелюбимой. «Ведьма» — так ее называли. Единственной, кто относился к ней по-настоящему тепло, была воспитательница — тетушка Юнг, нашедшая ее в тот злосчастный день. Но теперь ее не было рядом. Девушка осталась одна среди озлобленных зверей, готовых наброситься на нее в любой момент. Каждый из них придумывал новые, все более изощренные способы издевательств. Казалось, рано или поздно ее действительно убьют. Она старалась попадаться на глаза как можно реже и все чаще оставалась в спальне, пока остальные расходились по приюту. А сам приют тем временем словно пожирал их разум, извращая его все сильнее. Но сегодня был ее день рождения — и одновременно день смерти родителей. С тех пор как не стало тетушки Юнг, каждый год сирота тайно выбиралась из приюта и, если удавалось, добиралась до кладбища, чтобы поделиться всем пережитым: ей казалось, что так ее мысли смогут дойти до ушедших. С ними ей было легче говорить. Родители оставались лишь словом, бесформенным образом, которому можно было доверить все. А тетушку Юнг расстраивать не хотелось. И все же прямо говорить она не могла. Даже мертвым родителям врала, придумывая сказку, в которой все складывалось хорошо, и окружающие относились к ней терпимо. Спрыгнув с кровати, девушка подошла к двери и прижала ухо к темному дереву. Детские крики и визг ударили по перепонкам, словно молотом. Она в ужасе отшатнулась, уставилась в пол и судорожно вытерла слезы. Выйти туда значило броситься навстречу смерти. Все собрались в центральном зале, а значит, девушка окажется на виду. Нервно сглотнув, она провела ладонью по двери, медленно опустила ее и повернула ручку, услышав предательский скрип. Девушка незаметно проскользнула в коридор, спеша к черному ходу. Нужно было убежать как можно быстрее — лишь бы никто не заметил и не преградил дорогу. Выход был совсем близко. Слетев вниз по лестнице, она рванула к двери изо всех сил. Мысли в голове рассыпались, накатил страх. Глаза метались по мелькавшим в темноте силуэтам. Ей не хотелось слышать гул голосов, язвительные перешептывания, видеть хмурые взгляды и ядовитые ухмылки. Казалось, все уже заметили ее и ждали момента, чтобы втоптать в грязь, не выпустить наружу — ведь клетка должна оставаться общей и прочной. Их презрение душило в ней желание жить. И все же внутри теплилась надежда найти свое место. Вдруг она больно врезалась во что-то твердое. Отшатнулась, зажмурилась — и тут же получила удар по ногам. Вскрикнув, с грохотом повалилась на пол. Приоткрыв глаза, она увидела перед собой озлобленное, раздраженное лицо парня, который всегда смотрел на нее свысока. Вокруг начали собираться другие воспитанники приюта, вытягивая шеи из-за спин друг друга. Воспитатели, прижавшись к стенам, равнодушно наблюдали со стороны. Казалось, выбраться из этой западни уже невозможно. И все же… девушка на миг понадеялась, что сможет выкрутиться: достаточно быстро извиниться, показать покорность и обмануть бдительность. — Извини, пожалуйста… я случайно, — тихо пролепетала она и, вскочив на ноги, бросилась к выходу. Но пальцы неприятеля вцепились в ее потрепанную футболку, дернули назад и с силой швырнули на пол. Затылок болезненно ударился о деревянные доски. — Куда собралась, мышка? — хмыкнул юноша, наклонившись ближе. Девушка нахмурилась и сжала губы. «Мышка»… Слово, которое когда-то грело сердце. Тетушка Юнг называла ее так, превращая оскорбление в ласковое обращение. Но теперь прозвище снова звучало как плевок. С каждым разом оно причиняло все больше боли, пробуждая ненависть — к этим людям, к слову, к самой себе. Сбежать было уже невозможно. Она приготовилась к новой порции унижений. — Слушок прошел, что у тебя сегодня день рождения. Я прав? Зевак становилось все больше. Постепенно они сомкнули круг, прожигая девушку колючими взглядами. Она смиренно кивнула и отвела глаза в сторону, лишь бы не встречаться с ядовито-серым прищуром обидчика. — Тогда, как твой лучший друг, я просто обязан сделать тебе подарок… — протянул он с хищной ухмылкой. — Тебе понравится, Фриск, тебе ведь всегда такое нравилось! Его слова переросли в ликующее рычание, и прежде чем она успела вздрогнуть, тяжелый удар ноги врезался ей в живот. Воздух вырвался из легких. Фриск вдавило в пол, она съежилась от боли и захрипела, закашлялась, распахнув глаза. Дети восторженно завопили. Она перевернулась, попыталась подняться на локтях, но парень, громко усмехнувшись, придавил ее носком ботинка и прижал к полу. Фриск туманным взглядом оглядела окружающих. Все они ликовали. Никто не собирался помочь. По щекам скатились горячие слезы, а хулиган с упоением впитывал ее страдания, наслаждаясь каждым мигом унижения. — Ну что, мышонок? Перейдем к праздничному торту? — с истеричными нотками в голосе протянул хулиган, склонив голову набок. — Рой, Сэм, разгоните толпу. Мне нужно больше пространства… — Есть! — в унисон взвизгнули писклявый и гнусавый голоса. Они провизжали что-то еще, но Фриск уже не могла различать слов: тягучая боль стучала в висках, и в ушах стоял лишь противный писк. Все, что она ощущала, — напор ботинка, давящего ей на грудь. Парень, зло прищурившись, плюнул ей в лицо. Вязкая слюна стекла по щеке. Девушка даже не успела очнуться, как ее схватили за рваный воротник и потащили к лестнице. Фриск громко завизжала, забила босыми ногами по полу. Она яростно извивалась, пытаясь вырваться из цепкой хватки, но лишь вонзила ступни в щербатые доски, и в кожу впились искривленные занозы. Мир вновь зазвучал — и лучше бы он оставался в шипящей пустоте. Детский смех вонзился в душу, словно острое лезвие. Кто-то визжал от восторга, кто-то захлебывался в истерическом хохоте, не в силах сдержать переполняющие эмоции. Фриск кричала до хрипоты, пока не осипла. Выбившись из сил, она затихла. Ее голос растворился в ликующем гуле — детские голоса поглотили ее отчаяние. В сопротивлении больше не было смысла. Задира остановился и наклонился к Фриск, осклабившись. Сквозь пелену слез она едва различала его перевернутое лицо. — Не переживай, мы почти пришли! — возбужденно протянул он. — Потерпи, мышка, скоро мы останемся наедине… — Хватит… — сдавленно выдохнула Фриск, прикрыв глаза. — Ты делаешь хуже только себе… — О! И это говоришь мне ты? — он довольно оскалился. — Кто хозяин ситуации? Конечно же я! Все меня любят, а ты — всего лишь дешевка. Ты всегда доказываешь, что даже мышь может быть гаже помойной крысы… Фриск вздрогнула. Кровь отхлынула от лица, тело обмякло. Она оцепенела, забыв о боли, — словно отдалась происходящему. В голове загудело, веки опустились. Мучитель довольно хмыкнул, сильнее сжал ворот футболки и потащил ее наверх. Старая ткань треснула и разорвалась. Лишь черная майка еще прикрывала тело от уничижительных взглядов. Ступени безжалостно царапали ее спину. Фриск почувствовала себя тяжелым куском мяса, волочимым наверх. Вокруг теснились дети — их хищные взгляды, казалось, светились алым в полумраке. Зеваки мешали продвижению, и прихвостни проворно отгоняли их, прокладывая путь предводителю. Жертва была одна, и ее явно не хватило бы на всех. Фриск тонула в образах вокруг, терялась в собственном сознании. Живот сводило судорогой, к горлу подкатывал ком, мешая глотать слезы, застывшие на мокрых ресницах. Ее дотащили до второго этажа. Взъерошенный ковер больно щекотал разодранную кожу, раздражая ее еще сильнее. Задира шикнул на зевак, подобравшихся слишком близко. Те испуганно втянули головы в плечи, а он, упиваясь властью, нагло расхохотался. — Рой, дверь! — резко крикнул хулиган, лицо его исказилось от нетерпения. Мальчишка засуетился, закивал и быстро рванул вперед. Потянул за ручку и жестом пригласил внутрь тусклой уборной. Задира не стал входить. Он небрежно швырнул Фриск на сырую плитку и с грохотом захлопнул дверь, оставшись в коридоре. Девушка ударилась боком о пол и тихо взвыла. За дверью гремели возмущенные крики. Все жаждали увидеть продолжение представления, но хулиган решил насладиться им в одиночку. Громкое рычание главаря и жалобный скулеж детей в очередной раз напомнили Фриск: в приюте не было людей. Здесь все были лишь подопытными зверями в одной клетке, обреченными рано или поздно перегрызть друг другу глотки. Девушка приподнялась на локтях, попыталась встать, но тело отказалось повиноваться. Лоб со стуком опустился на плитку. Ее холод немного притупил головную боль. Внезапно за спиной распахнулась дверь. Фриск замерла. Парень вошел, закрылся изнутри, прошел мимо облупленных раковин и навис над ней. Его пальцы грубо вцепились в ворот футболки — сильнее, резче, чем прежде. Девушка зажмурилась, не сопротивляясь, и это оказалось ошибкой: он рывком втянул ее в одну из кабинок, швырнул на колени и сдавил шею. — Передашь своим родственникам привет? — прошептал он ей на ухо и опустил ее голову в ледяную воду унитаза. Хулиган сжимал ее шею все сильнее. Фриск беспомощно барахталась, захлебываясь в грязной воде. Они действительно наигрались с ней. Час смерти наконец настал. Она умрет, разделит судьбу родителей — как будто так и было предначертано. Но внутри зашевелилось другое чувство. Бурлящая ненависть, молившая о свободе, требовала довериться ей. Иного выхода не оставалось. Схватив хулигана за кисть, Фриск резко вывернула руку. Парень зашипел от боли. Она вырвалась, судорожно вдохнула воздух и, молниеносно развернувшись, вцепилась пальцами в его грязные волосы. Резким движением Фриск опустила его голову в унитаз и обеими руками навалилась на широкую шею, не позволяя вырваться из собственной ловушки. Парень захрипел, отчаянно хватая ртом воздух. Его паника вызвала на ее лице улыбку. Жестокость ослепила Фриск: вместо того, чтобы отпустить, она лишь сильнее вдавливала его вниз. Он забился, визжа, рыча, скребя ногтями по плитке, но вода глушила все его крики. Фриск прекратила мучения одним резким ударом — ее кулак пришелся в висок с такой силой, что все оборвалось в одно мгновение. Задира дернулся, по телу пробежала судорога — и его лицо скрылось в мутной воде. Все стихло. Теперь перед ней лежало бездыханное тело. Девушка тяжело дышала, грудь рвано вздымалась от страха и перевозбуждения. Отпустив волосы, она поднялась на ноги, пошатнулась и безмолвно посмотрела сверху вниз на своего мучителя, так внезапно ставшего ее жертвой. Лицо внезапно исказила широкая, нездоровая улыбка. Глаза заискрились радостью, из груди вырвался непроизвольный смех. Вытащив мертвую голову из унитаза, Фриск сбросила тяжелое тело на пол, потянула его за запястья к раковинам и уселась на грудь. Схватив правой рукой первый попавшийся осколок зеркала, она вонзила его в безжизненные глазницы и начала яростно ковыряться в них. Девушка торопливо царапала, подцепляла, даже глухо рычала от нетерпения — и, дорвавшись до зрительных нервов, ловко перерезала их. Она победно рассмотрела добычу. Эти мерзкие глаза больше не смотрели на нее — и это ощущалось освобождением. Фриск не могла удержать ликующую улыбку. Адреналин захлестнул ее. Тело дрожало. Сердце колотилось в бешеном ритме. Впервые за долгое время душу наполнила легкость. Девушка отбросила окровавленные глаза под раковину, запрокинула голову и провела пальцами по лицу. — Ну и кто теперь хозяин ситуации?! — рявкнула она в потолок. Ответа не последовало. Фриск опустила голову и ударила мертвеца по щеке. Ей не понравилось его молчание — он должен был признать поражение. Она вглядывалась в его лицо. Теперь оно казалось почти симпатичным. Но чем дольше она оставалась рядом, тем противнее становилось. Ярость угасала, ненависть испарялась, и весь кураж растворился — осталась лишь зияющая пустота в груди. Фриск взглянула на дрожащие, залитые кровью ладони. В глазах двоилось, сокрушительное чувство вины обрушилось на нее, лишая дыхания. Она только что без зазрения совести убила человека — того, кого все считали лидером. Позади тихо скрипнула дверь. — Босс?.. — два прихвостня уже мертвого главаря нерешительно заглянули внутрь… и замерли. Лицо Фриск исказилось в ужасе. Их глаза округлились от шока. Внутри у нее вспыхнула тревога. Лица прихвостней постепенно перекосились. «Бежать!» — закричал внутренний голос. Она повиновалась. Сердце колотилось, не давая замедлиться: попасться воспитателям, а потом — полиции, она не могла. Парни завопили и рванули к двери, телами вдавливаясь в нее, пока отчаянно шарили руками по ржавой ручке. Фриск вскочила. В зеркале напротив мелькнуло ее отражение: взъерошенное существо с побагровевшими глазами, внутри которых плескались черные перевернутые кресты вместо зрачков. «Ведьма», — пронеслось в голове. Она оскалилась в безумной улыбке — и тут же глаза наполнились слезами. Дверь распахнулась настежь, и прихвостни выскочили в коридор. Дети, заметившие бездыханное тело, еще не успели завизжать от ужаса. А Фриск уже вскарабкалась на туалетный бачок, локтем выбила стекло единственного окна и, не колеблясь, вывалилась наружу.

***

Девушка торопливо хромала по бескрайнему лугу, не замечая ничего вокруг. Боль сковывала движения, голова раскалывалась от воспоминаний недавних событий. Она убила человека. За ней могла начаться погоня. Возвращаться было некуда. Сорвав на бегу первые попавшиеся чахлые цветы, Фриск направилась к могиле родителей. У небольшого ручья она остановилась, опустилась на колени и с усилием вытащила из запястий осколки стекла. Громко всхлипнула, затем зачерпнула ладонью холодную воду и начала смывать с рук и лица кровь. Казалось, алая жидкость въелась в кожу, но Фриск настойчиво терла пальцы, локти, щеки и нос. Наконец, обтерев ладони о росистую траву, она схватила найденные цветы, поднялась и быстро пошла дальше. Шаг за шагом боль отступала на второй план. Казалось, чем дальше она уходила от приюта, тем свободнее становился воздух. Не доносился больше мерзкий треск досок, скрипучие голоса равнодушных воспитателей и ядовитые детские насмешки, преследовавшие ее изо дня в день. Даже если за ней гнались, Фриск знала: впервые в жизни она обрела свободу. Один отчаянный поступок вырвал ее из клетки, державшей семнадцать лет. Внезапно тело наполнилось странной легкостью, и девушка ускорилась. Она оттолкнулась от земли и почти без усилия понеслась вперед. Ветер ласково скользил по лицу, холодный воздух наполнял легкие и покалывал горло, мокрая трава щекотала пятки. На миг душу охватило благоговение перед окружающим миром. Волосы развевались, на губах появилась слабая улыбка, а в сердце вспыхнуло мимолетное желание жить. Жить без мучений. Жить, забыв все, что она натворила. Жить — вдали от проклятого приюта, рядом с другими людьми… Но с кем? Где? Как? И сможет ли она забыть перекошенное в ужасе лицо своей жертвы? Фриск запыхалась и перешла на шаг. Тело вновь налилось тяжестью, руки бессильно опустились. И вдруг — прямо перед ней выросла пещера, которую взрослые называли «склепом». Она шагнула навстречу тьме. Обойдя обугленные корни растений, осторожно подошла ближе к обрыву. Присела на край, сорвала лепестки цветов и, разжав пальцы, позволила им упасть вниз. Девушка следила за их плавным, почти безмятежным полетом. Фриск кашлянула в кулак, набрала побольше воздуха и попыталась начать свой короткий рассказ… Но язык не слушался. Из горла вырывались только невнятные хрипы. Все тело будто онемело. Она не могла рассказать о случившемся. Ей некуда было возвращаться. А влачить существование с отвращением к самой себе… Из глубины поднимались жуткие звуки, от которых тело покрывалось мурашками. Но тьма была иной — густой, утешительной, завораживающей. Казалось, шагни вниз — и прошлое исчезнет. Девушка горько усмехнулась, крепко зажмурилась. Ее тело подалось вперед — и Фриск рухнула в бездну, вслед за лепестками, растворившимися во мраке.