Абонент временно недоступен

POV Саске Сидя рядом с тобой за роялем, изысканно звучавшим под виртуозными движениями твоих рук, откидываюсь на твое плечо. Сколько ты не играл? Делать некие предположения было более чем бессмысленно, ведь на протяжении пяти лет я не был частью твоей жизни. По чьей вине все так случилось? Это уже не важно. Знаешь, я не жил фразой дешевых сопливых романов о том, что мы умрем в один день: я жил надеждой, что, быть может, если мне посчастливится покинуть этот бездарный мир раньше тебя, то, несмотря ни на что, ты найдешь меня, пусть даже на том свете. Предпринимать жалкие попытки забыть тебя, заполняя жизнь, если её вообще можно так назвать, чем-то новым, рисовали передо мной горькую правду: правду о том, как много ты занимал места в моей, казавшейся прожитой, жизни. Напиваться в стельку горьким одиночеством с примесью терпкой обиды стало своеобразным ритуалом, которому я неизменно следовал, дабы пожалеть себя, всеми забытого и никому не нужного мальчишку. Жизнь незаметно для самого себя, беспрестанно разбивалась на ядовитые воспоминания, отравляющие сердце и душу…Хотя, какую к черту душу? Учиха, ты сраный лицемер! Всю твою душу, делающую тебя человеком выжгла ненависть, оставляя после себя лишь рваную кровоточащую рану. Быть может, именно сейчас жизнь приобрела многообещающие ярлыки «до» и «после»? «До», щедро наградив всевозможными проклятьями, я надежно запечатал в прошлом. «После» наполнил мечтами, не имевшими будущего…Чтение с листа не вызывает у тебя ни малейшего затруднения. В который раз мотив Аве Марии, ошибочно приписанной перу Каччини, звучит за все время, что ты провел в этой комнате? Репризы нахально сбивают меня со счета. Лишь редкостные вариации, казавшиеся твоей личной импровизацией, приобретали все более насыщенные оттенки. Придя в тонику, дождавшись окончательного молчания ранее звучавших клавиш, ты грациозно снимаешь руки с клавиатуры, невзначай задевая пюпитр. Заворожено наблюдая за тобой, я в который раз за тлеющую в объятьях мрака ночь отмечал, насколько ты красив, Итачи. Руки тянутся к изящной, точеной шее, отгибая ворот облегающей, подчеркивающей всю красоту твоего тела рубашки. Губы непроизвольно касаются оголенного участка кожи. Поцелуй: легкий, невесомый. Быть может, я пьян? Дикое желание чего-то большего захлестывает меня с головой, искореняя всякую способность мыслить здраво. Словно в замедленной съемке, ты оборачиваешься и я тону в глубине глаз, напоминающих черный алмаз, грани которого высечены с ювелирной точностью. Одним движением руки освобождаю волосы брата из пут аккуратного хвоста. Подобно шелку, послушные пряди струятся сквозь пальцы, подчеркивая всю свою мягкость. Прижимаюсь к ладони, скользящей по моей щеке, в поисках долгожданного тепла. Твоего тепла, в ожидании которого я провел все эти годы. Одна единственная мысль, блуждающая в голове, разлетается мириадами ярких вспышек. Я жажду прикосновения твоих губ. Словно прочитав мои мысли, изящными пальцами схватив меня за подбородок, ты стираешь последние грани, разделяющие нас. Момент - и я чувствую всю мягкость столь желанных губ. Поцелуй, уносящий меня в мир самых запретных и порочных грез, казался мне чем-то новым, ранее неведомым ощущением. Губы, пропитанные легкой горчинкой излюбленного тобой черного кофе без сахара, нетерпеливо ласкали мой рот, делая поцелуй еще более настойчивым. Не позволяя себе сопротивляться, предпринимаю попытки неумело отвечать на поцелуй. Но в этом обезумевшем танце сплетенных языков, страсти и нарастающего желания беспрекословно ведешь ты. Секунда, теряющаяся в вечности, выбивает последние остатки воздуха. Я задыхаюсь. Отстранившись, ты даришь мне едва различимую в царящем полумраке улыбку. Лишь осознание безграничной неправильной любви к тебе отдается пульсацией в висках. Экстаз. Меня накрывает…И я просыпаюсь, чувствуя все тепло, исходящее от тебя, мирно спящего в моей постели. *** Проклиная человека, поставившего во вторник шестым уроком физику, из последних сил изображаю крайнюю заинтересованность в теме урока, битый час объясняемой Какаши-сенсеем. Смысл редко улавливаемых мною фраз путался в стремительном потоке мыслей, количество которых вызывало во мне тихий ужас. Заметив взгляд разочарованного учителя, не получившего ответа на вопрос, заданный классу, я невольно удивился тому, что Сай, будучи одним из сильнейших физиков параллели, дал расплывчатый ответ, строго названный Какаши ответом, недостойным десятиклассника. Стоит сказать, парень, являвшийся одним из множества учеников Хатаке, был его приемным сыном на протяжении девяти лет. Если вас посещают мысли о всей несправедливости идиотской жизни по отношению к вам, смею предложить познать разницу в сравнении, пусть даже не столь уместном. Представьте: как много людей, бродящих по земному шарику, так и норовящему взорваться к чертям в ближайшие пару миллионов лет, не познали всю теплоту родительской ласки? По воле Случая, любящим иронизировать человеческие жизни, в семь лет Сай потерял родителей в автокатастрофе, последствия которой нависли над парнем Дамокловым мечом, точнее говоря, угрозой оказаться воспитанником детского дома, ибо родственников со стороны покойных родителей не наблюдалось. Являясь давним другом семьи и питая самые нежные чувства к мальчишке, тогда еще молодой парень собрал кипу необходимых бумаг, добившись опеки над ним. В свои 21, имея за плечами череду неудачных романов и лишь одно стремление учиться, тем самым, обеспечить безбедное существование себе и новоявленному сыну, Какаши усердно вкалывал на нескольких работах, изо всех сил стараясь совмещать трудовую деятельность, приносившую немалый доход с учебой. Да, быть может, в силу свей неопытности первые месяцы совместного проживания дались обеим сторонам особенно тяжело: бесконечные сеансы психологов бесили Сая, не раз доводя того до истерики, вызывали у Хатаке панику от сложившейся ситуации и сомнения в правильности его собственного поведения. По истечению большого количества времени, мальчишка все же привык к опекуну. В последние несколько месяцев, подпитывая едва сдерживаемое восхищение словами благодарности за все в адрес мужчины, я не мог не заметить, как сильно смущался парень при упоминании имени опекуна. Безусловно, это казалось мне странным. Чуть позже, что называется, пораскинув мозгами, я все же сделал вывод: а мальчик-то влюбился. Да, вы можете назвать меня параноидальным идиотом, ищущим гомосексуальный подтекст во всех жизненных ситуациях, но извольте - этого застенчивого брюнета я знал вдоль и поперек. И уж поверьте мне, тот был крайне сдержан в выражении симпатии к кому-либо. При воспоминании ярких образов из сна, не покидающих пределов моего воспаленного мозга, я невольно задумывался о правильности всего этого. Плевал я на то, что Итачи был парнем, за несколько прошедших лет ставшим мужчиной высоких моральных принципов и духовных потребностей, вызывавшим шквал неприличных фантазий, но факт того, что этот самый мужчина был моим братом, пугал меня. Как я посмел возжелать собственного брата? Именно сейчас я стал себе противен: грязный похотливый выблядок. Но только ли желание плотских утех во мне вызывал брат? Нет. Образ мужчины, помутнившего рассудок и в разы увеличивавшего количество сердечных сокращений позволял чему-то теплому, ранее не испытанному, зарождаться в груди. Болезненно и мучительно в моей душе цвела Любовь, до сих пор скрываемая за детской братской привязанностью. Вспомнив слова, сказанные дорогой мне Сакурой о том, что любовь не имеет ни пола, ни возраста, я задумался. Имеет ли она ограничения на родственные связи? Желания раздумывать на эту тему не было никакого. Лишь одно оставалось совершенно ясным: что же делать дальше? Как и всегда, сама по себе абсурдная ситуация имела неограниченное количество выходов, но я скромно остановился лишь на двух из них: «быть или не быть». В моем случае, сей вопрос имел несколько другую фразировку: «оставить все как есть или испытать судьбу, отдаваясь порыву первой любви?». Не утруждая себя взвешиванием всех за и против, я сделал выбор, пусть даже последствия которого окажутся менее радужными, нежели я представлял. Потеряв Итачи пять лет назад, я не мог позволить истории повториться, пусть даже и не в самом скором времени. Желание чувствовать на себе любовь брата, смешанную с щепоткой слепого обожания, взяло верх, ставя жирную точку в потоке рассуждений, казавшихся бессмысленными. Я сделаю что угодно, я стану кем угодно ради тебя.