Не отпускай

Чимин, залившийся краской от кончиков пальцев на ногах до ушей, безропотно следует прямо за альфой. А все потому, что хён держит его за руку, крепко переплетя их пальцы и ведя за собой, куда, правда, не очень понятно. После выступления его сразу же отхватил Лу Хань, невероятно красивый и милый омега. Чимин совсем недолго успел с ним поговорить, но за то короткое время успел много чего узнать об этом молодом мужчине, который в глазах Пака стал и правда эталоном самого настоящего омеги. Внешность, манеры, голос, обаяние — Лу Хань привлекал внимание, и этого нельзя было не заметить. Чимин даже и сам на мгновение завис, когда тот обратился к нему, а все потому, что Лу и правда казался каким-то невероятно светлым существом, излучающим неприкрытую ничем радость и восхищение. А после пришёл хён. И Чимин осознал, что вновь не понимает, что происходит с ним. Вблизи альфа казался ещё более притягательным. Со своим глубоким голосом, огнём в глазах и сильной аурой, окружающей его, Пак в который раз понял, какой же он невероятный. Правда, кажется, известно это было не только ему одному. Судя по тому, как на Юнги смотрел Лу Хань, можно было сказать, что и этому омеге мужчина был не безразличен. Чимин тогда старался не обращать на взгляды старших особого внимания, но отчего-то у него это не получалось. От Пака не укрылось то, как именно они говорили друг с другом. Словно и правда были хорошо знакомы. Тогда к Чимину закралась мысль, насколько именно были близки его хён и этот красивый хрупкий омега, похожий на сказочного принца. Неужели их связывало нечто большее, чем просто дружба? И чем больше он об этом думал, тем сильнее болело его сердце. Чимин понимал, что не имеет права ревновать хена к его знакомым, но поделать ничего не мог. Все внутри скрипело от осознания того, что Юнги окружают такие красивые люди. И то, что наверняка в жизни альфы их было много. «А чего ты хотел, Пак Чимин? Это ведь сам Мин Юнги». Он тогда и сам не понял, как удержал на лице маску спокойствия и невозмутимости. Потому что чувства к хёну были настолько сильными, что скрывать грусть из-за его беседы с Ханем было сложно. Чимин понимал, что нельзя так думать. Нельзя показывать хоть какие-либо эмоции, выдавать себя. Хотя ему казалось, что было поздно. Потому что он так неразумно повёл себя, выступая с песней, что сейчас, следуя за хёном, не знал, куда себя деть от смущения. Да и вообще, Пак не понимал, что происходит и почему Юнги крепко держит его за руку. Чимин сосредотачивает внимание на ощущении тепла большой ладони, так аккуратно сжимающей его пальчики. Впервые альфа прикасается к нему так, и от этого в душе поднимается волна ликования, затапливая с головой. «Я сплю. Я и правда сплю». Чимин настолько погружается в мысли, что не замечает, как альфа уже остановился, нехотя отпуская его руку. От потери долгожданного тепла омеге хочется жалобно заскулить, но, конечно же, он себе этого не позволяет, вместо этого начиная осматриваться по сторонам. И поражённо выдыхает. Они находятся на довольно просторной веранде, вдали от чужих глаз, на открытом воздухе. От внутреннего пространства дома это место ограждают стеклянные двери, отчасти скрытые под густой листвой виноградной лозы. Здесь так спокойно и уютно, что Пак и не замечает, как начинает улыбаться: хоть это место и кажется отдаленным, все же слышно, как откуда-то раздаётся спокойная музыка, успокаивающая и дарящая странное чувство умиротворения. Чимин подходит ближе к краю балкона, прямо к кованой ограде. Устремляя взгляд вперёд, он пытается запомнить каждую чёрточку, что видят его глаза. С высоты открывается и правда захватывающая картина: солнце садится за горизонт, окрашивая такое необычайно-ясное для осени небо палитрой из разных цветов: оранжевый, розовый, бледно-жёлтый, кажется, что все эти краски внезапно смешались, создавая живописный пейзаж. В это же время, расположенные вдоль ветвящихся аллей, начинают зажигаться маленькие уличные фонарики, и свет их причудливо мигает в постепенно накатывающих сумерках. Чимин замирает от восхищения, почти переставая дышать, и это не остаётся незамеченным. — Будучи ребёнком, я часто приходил сюда. — альфа подходит ближе, становясь рядом с Чимином и кладя руки на ограду. — Об этом месте мало кто знал, а потому здесь можно было отдохнуть от шумных гостей и насладиться тишиной. И Пак в ответ на это только кивает, заворожённо глядя вперёд. — Тут очень, очень красиво, хён. Омега глубоко вдыхает свежий вечерний воздух, подмечая, что погода и правда замечательная. Сейчас начало октября, и на улице довольно тепло, что, несомненно, очень приятно. Он переводит взгляд в сторону, замечая, что вокруг расположились ещё несколько довольно больших участков, но с домами поменьше, хотя тоже довольно красивыми. Вся территория зелёная, усаженная цветами и деревьями, и такое обилие природы не может не радовать. Привыкший к городской жизни, Чимин счастлив оказаться в подобном месте, вдали от суеты и шума. — Ну так, что, — глубокий голос хёна внезапно выводит омегу из его мыслей. — Теперь расскажешь, что делаешь здесь? Чимин поворачивается лицом к альфе, вглядываясь в его серьёзное выражение лица. Это видно по плотно сжатым губам и знакомой тоненькой морщинке, пролёгшей меж бровей. Пак очень ждал их разговора, их встречи, однако сейчас он немного теряется, не зная, что предпринять. Его странно смущает близкое присутствие этого мужчины, да и ещё знакомый терпкий одеколон кружит голову, заставляя рациональность отступить. — Так получилось, что я случайно выступил в отеле вместо Бэкхёна-сонбэ, и это заметила госпожа Лиён. — в конце-концов, честно решает ответить Пак. От него не укрывается то, как альфа вопросительно изгибает бровь. — И она предложила мне выступить здесь. — Что ж, — кивает мужчина. — И ты согласился. — Как видите, — пожимает плечами омега. — Мне показалось, отказываться будет невежливо. Альфа внимательно щурит лисьи глаза, что-то подмечая. — Я и правда удивлён, Чимин. — то, как альфа хрипло произносит его имя, заставляет сердце в груди Пака вновь ускоренно застучать. — Я и подумать не мог, что у тебя такой невероятный голос. Похвала, исходящая от хёна, кажется Чимину самыми приятными словами, что он когда-либо слышал. И даже одобрение судей на музыкальном конкурсе и близко не могло вызвать то, что сейчас ощущает омега. — Я рад, что вам понравилось. — Чимин ничего не может поделать со своими горящими от смущения щеками. — Хотя это всего лишь моё третье выступление на такой большой публике. — Вот как, — видно, что альфа удивлён. — Я бы не сказал так. Ты отлично показал себя на сцене. Омега не знает, как скрыться от того странного тёплого чувства, приятной волной заполняющего грудную клетку. Он вспыхивает от смущения ещё сильней, а после вновь поворачивается к альфе боком, внимательно смотря на пространство перед собой. — Ты не рассказывал мне об этом. — альфа в упор смотрит на Чимина, и омега краем глаза улавливает, как мужчина скрещивает руки на груди. — Хотя мог бы. — Так вы ведь не спрашивали… — Но я спрашиваю сейчас, так что? Чимин закусывает губу, думая над тем, рассказывать ли, хёну правду, а после понимает, что он должен знать. — Сколько я себя помню, мне всегда нравилась музыка. — тихо произносит Пак, обнимая себя руками за плечи. — С самого детства пение и танцы мне казались самым лучшим и веселым, что есть в моей жизни. Хён слушает, не перебивая, и Чимин, уже смелее, продолжает. — По правде говоря, родители этого не замечали, они всегда думали, что я пойду по стопам отца и займу своё место в его компании, но… — Тебе хотелось не этого. Говорит вместо замявшегося на мгновение омеги Юнги, и Чимин кивает. — Да. В начале я смирился с тем, что мне суждено было стать тем, кем видит меня отец, но некоторое время назад все изменилось. На протяжении последних четырёх лет я занимался в студии, и недавно мне удалось занять призовое место на музыкальном конкурсе. Мне даже предложили стипендию в академии искусств... Чимин останавливается, с радостью вспоминая моменты награждения, когда он был так непередаваемо счастлив. — К сожалению, когда я рассказал об этом родителям, отец… — Пак сглатывает, зажмуриваясь. — Не захотел этого принять. И, как следствие, я встретился с вами. Чимин, наконец, поднимает голову и замирает. Потому что в глазах альфы столько чувств, яростных и ярких, что становится не по себе. — Так ты поссорился с родителями из-за этого? — медленно, с каким-то предостережением начинает хён, и омега послушно кивает, не отрывая взгляда от мужчины. — Можно и так сказать. — омега устремляет взгляд в сторону, внезапно чувствуя, что место, в котором он сейчас находится, кажется очень, очень знакомым. — По правде говоря, до всего этого и не дошло бы, если бы я не познакомился с искусством в детстве. — Чимин улыбается, вспоминая момент, когда бабушка, взяв его за его маленькую ладошку привела его в студию. — В четыре года бабушка отвела меня в балетную школу, я занимался там около трёх лет. Она водила меня на разные конкурсы, спорила с родителями насчёт моих увлечений, и мне так, так нравилось всё это, а потом… Грусть внезапно пробирается в сердце, и странная тоска разрастается в груди подобно буйно цветущей розе, острыми шипами пронизывая душу насквозь. — Бабушка с дедушкой попали в автокатастрофу. — в памяти всплывает тот мрачный зимний день, когда все, казалось, с самого начало задалось не так, как надо. — У меня как раз закончилось занятие, и я ждал их, чтобы пойти вместе с ними в кафе, но, — Чимин почти шепчет, скрывая лицо за длинной челкой. Ему трудно. Так трудно, и кажется, что грудь сжимают в тиски настолько сильно, что становится больно дышать. — Никто так и не пришёл. Он заканчивает, почти обрывая фразу и не в силах открыть глаза. Потому что прошлое вновь вцепляется в него мёртвой хваткой, заставляя проигрывать в памяти момент, когда учителя сказали ему о том, что бабушка с дедушкой не смогут его забрать. Маленький мальчик, он тогда не сразу понял, что означали эти слова. Все ждал и ждал долгие часы, когда же в двери зайдут бабушка с дедушкой и возьмут его с собой. Все стало ясным лишь тогда, когда приехал папа, с влажными глазами и трясущимися руками. И Чимин осознал кое-что. Что они никогда больше не смогут его забрать. И поцеловать в пухлые щёчки. И пойти гулять. И погладить по голове. И улыбнуться, так по-доброму и с такой теплотой… — И после этого я надолго забросил музыку… — он не понимает, отчего дрожит голос, отчего перед глазами всё расплывается и меркнет. — Чимин, посмотри на меня, — как будто издалека, сквозь какой-то заслон, слышит он голос альфы, тихий, спокойный. Но Пак мотает головой, крепко-накрепко вцепившись в железные поручни ограды. Он не знает, что происходит, только вдруг… внезапно чувствует, как что-то горячее, очень горячее и влажное обжигает щеку, скатываясь вниз по коже. И как будто в эту же секунду по его сердцу делают пламенный росчерк, от которого становится ещё больней. — Чиминни, пожалуйста, посмотри на меня. Нежно произнесённое имя из уст хёна действует, словно спусковой крючок. От этого омега застывает вновь, и отчего-то на мгновение кажется, что грусть становится слабей. И Чимин подчиняется. Плавно, словно в замедленной съемке, поднимает голову, сталкиваясь с тёплым, невероятно тёплым и нежным взглядом напротив. Глаза хена, такие красивые, с этими невероятно длинными ресницами, завораживают настолько, что Чимин пропускает момент, когда большие руки альфы притягивают его к себе, крепко обнимая за талию. Волна одуряющего запаха захлёстывает с головой, и Пак, не понимая, что происходит, лишь прислоняется щекой к тёплой груди, покрытой тёмной тканью дорогого костюма и вдыхает глубоко запах имбиря с терпкими острыми нотками. И в этот момент он кажется таким целым: будто бы душа его, разбитая на множество пазлов, собирается в единую картину, наконец, обретая целостность. — Прости. — глухо шепчет альфа в волосы Чимина, и от его горячего дыхания омега дрожит. Одна рука хёна гладит его по голове, в то время как другая лежит на пояснице, все так же крепко и уверенно держа Пака рядом с собой. Но Чимин и не думает отстраняться, все также продолжая молчать. Он лишь позволяет себе обнять мужчину в ответ, доверчиво прижимаясь к нему и позволяя, наконец, слезам свободно стекать по щекам, оседая горько-соленой плёнкой на губах. — Ничего, — произносит с каким-то булькающим звуком Чимин, мотая головой. — Это вы меня простите, просто иногда, иногда… Он не может объяснить своего поведения, и альфа это понимает. Юнги, кажется, ещё крепче обнимает Чимина, но омега не против. Единственное, о чём он может сейчас думать, так это о том, что он готов стоять вот так со своим хёном вечность. Вдыхать его запах, ощущать ту власть, что он имеет над ним, слушая отдаленную музыку и чувствуя, как прохладный вечерний ветер приятно остужает разгоряченную кожу. А альфа и не думает отпускать его. Он молчит, лишь перебирая пальцами волосы Чимина, пропуская через них светлые прядки. И внезапно, в какой-то момент тяжесть отпускает, оставляя вместо себя странное волнение. Голова проясняется, и дыхание успокаивается, отчего Пак в одно мгновение приходит в себя, осознавая, в каком положении находится. Он понимает, что нужно что-то сделать, объясниться, может, извиниться, но… Кажется, его смятение чувствует альфа, но отчего-то он не отпускает Чимина, а наоборот, притягивает к себе ещё ближе и хрипло, протяжно выдыхает рядом с ухом. — Постой так ещё немножко. Чимин замирает от этой неожиданной просьбы. Ему так хорошо, что он старается не думать ни о чем: ни о том, почему руки хёна так нежно обнимают его сейчас, ни о том, почему ему кажется, что альфа сейчас также взволнован… — Как скажешь, хён. Омега решает оставить все свои вопросы на потом, вновь закрывая глаза и улыбаясь в пиджак хёна, цепляясь пальцами за ткань на его спине и позволяя чувству умиротворения и покоя унести его куда-то далеко. За пределы реального мира, где есть только он и Юнги. И их сердца, кажется, бьющиеся в унисон.