Не отпускай

Если хочешь совет — присаживайся и послушай меня, мой друг. Никогда Ни к кому Не привязывайся. Это ада десятый круг. Ну зачем тебе эти бабочки и искрящийся свет внутри? Ты же знаешь, что эти лампочки Лопнут быстро на раз, два, три. Чувства лёгкости и забвения вдруг балластом потянут вниз. Все моменты, прикосновения — больно ранят, как острый крис. Если хочешь совет — не связывайся, не ищи для себя проблем. Никогда Ни к кому Не привязывайся. Эти люди не насовсем.*

По крыше начинают громко барабанить капли дождя, и Чимин поворачивает голову на бок, чтобы глазами остановиться на мокрых дорожках, змейками скользящих по прозрачному стеклу. Мир снаружи печален и уныл, наполненный серыми оттенками, точно такими же, как и те, во что окрашена сейчас его душа. Он держит в руках кружку горячего шоколада, только что сваренного для него Тэхёном, но отчего-то пить сладкий напиток нет никакого настроения. Он напоминает ему о последнем дне, проведённом с Юнги, а от этого весь аппетит разом пропадает, оставляя во рту лишь привкус горечи и разочарования. Вот уже как почти две недели прошло с того момента, как он увидел Юнги с Лу Ханем, почти две недели с того момента, как его прежняя жизнь как будто бы остановилась, разом растеряв все живые краски, переполнившись вступившей в свои права осенью. Он знает, что мир в тот день для него изменился, кажется, навсегда. Он слишком долго был наивным, слишком долго жил в своей маленькой безопасной вселенной, наполненной радостью и счастьем. Слишком долго заблуждался, а потому высшие силы напомнили, что пора было спуститься с небес на землю и повзрослеть. Мир жесток. И также жестока любовь, которой он так безрассудно позволил поселиться в своём сердце, глубоко запустить корни в свою душу, из-за чего теперь она причиняла ему невыносимую боль, засевшую в нем, словно раковая опухоль. Боль. Она не оставляет его ни на секунду с того момента, как он увидел хёна с другим. Конечно, порой она становится слабей, особенно, когда рядом находится Тэхён, с ног до головы окружая его своей заботой, порой ему даже удаётся забыть о ней, целиком погрузившись в танец или же пение. Однако она всегда, всегда находится в нём, незримо присутствуя, грозясь в любую секунду накрыть и повергнуть в агонию и страх. Он, по правде говоря, даже привык к этому ноющему чувству в груди, похожему на боль от долго не заживающего ожога. Вроде иногда она затихает, но стоит пошевелить повреждённым местом, как она настигает тебя опять. Каждый раз думая о том, что произошло, очередная леденящая судорога охватывает его тело, заставляя его дрожать. Юнги, целующий другого, их голоса, сплетенные тела и выражение мучительного наслаждения на лице хрупкого омеги. Хён его предал. Правду не скроешь ничем. И как бы Пак ни старался в начале убедить себя в том, что произошедшее могло быть какой-то чудовищной ошибкой, увиденное всё ещё стояло перед его глазами, каждую ночь преследуя его кошмарами. Юнги целовал другого прямо перед ним, и сомнений в том, что альфа изменил ему… Хотя, нет, не изменил. Мин ведь не говорил ему ничего и ничего не обещал. Но он его целовал. Обнимал, ухаживал, заботился, создавая видимость, что он ему не безразличен, а затем в том же доме прижимал к себе Лу Ханя. Как оказалось, всё было обманом. Эти поцелуи, получается, не значили для альфы абсолютно ничего, в то время как для Чимина это было невероятно важным. И от этого становилось ещё больнее. «Почему?» — думал Пак рыдая в голос, задыхаясь слезами, пока Тэхён успокаивающе гладил его по спине, крепко держа в своих объятиях. — «Зачем он делал это? Зачем целовал? Зачем заботился? Чтобы поиграться? А потом выбросить меня, как ненужную игрушку? Этого хён добивался? Неужели я и правда настолько жалок?» Он и правда всё ещё не мог понять, даже спустя столько дней, почему Юнги поступил с ним так жестоко. Почему самолично разбил его хрупкое сердце, оставив его с обугленными осколками и дырой в груди? Что он сделал не так, чтобы заслужить такую боль? Что? Он не мог, просто не мог осознать, что его заботливый и понимающий хён, столько раз выручавший его, мог вот так ударить его ножом в спину. Он слишком рано доверился. Слишком быстро позволил ему завладеть своим сердцем. И потому поплатился за это сполна. Да и что он знал о Юнги? Они ведь были знакомы всего ничего, хотя за последние несколько недель Чимину казалось, что он знает хёна намного дольше. Что-то внутри него убеждало Пака в том, что альфе можно верить. И, как оказалось, напрасно. Встретив Юнги почти около месяца назад и приняв его помощь, он и подумать не мог, что окажется сломан ещё сильней. Что будет разбит больше, чем после ссоры с родителями. В отличие от тяжелой пощечины, которой тогда наградил его отец, Юнги заставил испытать его куда более страшную боль. Боль от предательства близкого человека, которая до сих пор съедала его заживо, не оставляя ни на мгновение. — Чим, — громкий голос Тэхёна выводит его из мрачных мыслей, а после Пак видит и самого друга, заглядывающего в комнату и беспокойно оглядывающего его. — Собирайся давай! А то опоздаем на учебу! — Да, конечно, — натянуто улыбается Чимин, отбрасывая с ног одеяло и ставя кружку с всё ещё дымящимся нетронутым напитком на прикроватную тумбочку. — Дай мне пятнадцать минут. Тогда, добравшись до отеля, дав волю слезам, он тут же, не раздумывая, набрал Тэхёна, прося его забрать. Друг приехал сразу же, казалось, он сорвался с места в ту же секунду, как услышал рыдающего Чимина. Ким тогда без слов рухнул рядом с ним, прижимая его к себе и только вновь и вновь гладя его по волосам, стараясь успокоить сильнейшую истерику Пака. Чимин был благодарен ему за то, что он ничего не стал у него спрашивать, а только тихо сидел рядом, безмолвно поддерживая его и давая ему выплеснуть всю ту боль, что огнём охватывала его тело. После того, как его истерика сошла на нет, а слезы кончились, оставив лишь жжение и сухость в красных глазах, Тэхён молча уложил его на кровать, а сам принялся собирать немногочисленные вещи Пака в первую найденную большую сумку. Пока он, находясь в каком-то бессознательном состоянии, наблюдал за всеми этими действиями Кима, друг не сказал ни слова. Только постоянно кусал губы, хмурясь, и с безграничным волнением глядел на словно застывшего во времени и пространстве Чимина. После Тэхён вызвал им такси, и, заранее сдав ключ от номера и разобравшись со всеми формальностями, просто-напросто забрал Пака, привезя его к себе домой. Ким оставался с ним рядом всю ночь, лёжа рядом с ним на кровати, молча обнимая его и утирая вновь начавшие катиться горькие слезы. Той ночью Чимин смог забыться лишь благодаря теплу и заботе друга, чья поддержка хоть немного смогла утихомирить агонию внутри него. Когда на следующий день Чимин проснулся у Тэ в квартире, он почувствовал, что что-то в нём навсегда сломалось. Боль все также присутствовала в нем, но теперь она была какой-то тупой, словно занозой засевшей глубоко под кожей. И больше он не чувствовал ничего. Лишь одно опустошение, апатия и боль. Ни гнева, ни злости, ни ненависти. Ни-че-го. И это должно было ему показаться страшным, если бы он тогда мог хотя бы чувствовать хоть что-нибудь. Но нет. Прежнего Чиминни со счастливой улыбкой и звонким смехом больше не было. Он забился куда-то вглубь его души, укутался в темноту, словно в одеяло, и заснул, кажется, мёртвым беспробудным сном. Остался лишь Пак Чимин. Сломленный Пак Чимин с покрасневшими глазами, опавшими щеками и разбитым вдребезги сердцем. Он, конечно же, после рассказал все Тэхёну. Скрывать произошедшее от друга не было никакого смысла. Он, ничего не выражающим тоном сказал все, как есть, своими же словами препятствуя предположениям Тэхена, что он мог неправильно что-либо понять. И Ким молча принял всё это, а после только вновь крепко-крепко обнял в ответ и отчего-то начал просить прощения. Чимин не знал, что тогда происходило с другом, не понимал, почему он твердил всё и твердил: «не уберёг, не уберёг тебя, Чим-Чим… моя вина…» Только после, потребовав разъяснений, он узнал, что это Тэхён тогда послал смс Юнги с просьбой забрать его из клуба. Вот из-за чего сокрушался Ким. Он боялся, что это из-за его ошибки Юнги тогда поцеловал его, что это была всё его вина… Но Чимин только горько усмехнулся и твёрдо сказал Тэхёну, что тот ни в чем, абсолютно ни в чем не виноват. Потому что ещё задолго до тех поцелуев любовь к Юнги поселилась в нём. А потому друг никак не мог предсказать, что всё получится именно таким образом. Тэхён всегда только спасал его, как и в этот раз, а потому, только безграничную благодарность чувствовал к нему Чимин, яростно доказывая другу, чтобы тот и думать не смел о том, что в произошедшем виноват он. Несколько дней он не выходил из дома. Лежал безвольной куклой на кровати, уставившись пустым взглядом в потолок. Тэхён приносил ему еду, ухаживал за ним, делал всё, чтобы он хоть немного пришёл в себя. Ким заставлял его есть, заставлял смотреть вместе с ним смешные глупые комедии, которые хоть немного отвлекали Пака, заставлял писать родителям, чтобы те ничего не заподозрили. Да и сам Чимин не хотел расстраивать папу и отца, а потому, во время их разговоров, старался придавать хоть более живой тон своему голосу. Тэхён что-то сделал с его телефоном. Заблокировал номер Юнги на всякий случай и, по просьбе Пака, удалил его, постаравшись стереть его так же, как и воспоминания о его предательстве (что, конечно, было невозможным). Спустя неделю такого бесцельного существования, Тэхёну, кажется, надоел его хмурый вид, а потому друг с силой, не слушая никаких его возражений, выволок его на улицу, вытащив пройтись по магазинам и заодно в салон красоты. Ким, будучи личностью, принадлежащей миру моды, просто не мог смотреть на то, как Пак вязнет в этом болоте отчаяния, забивая на самого себя. В парикмахерской отросшим волосам Чимина придали божеский вид, по просьбе Пака покрасив его в натуральный, глубоко-каштановый цвет. Потому что он не мог больше сверкать солнечной макушкой, в то время как внутри него была лишь непроглядная тьма. Глядя на себя в зеркало, уставшего, с синяками под глазами, но всё же все ещё живого, Чимин осознал, что так продолжаться больше не может. Пора было выкинуть из головы эти воспоминания, ведь наверняка Юнги уже и позабыл о нём, решив начать отношения с Лу Ханем. Значит, и Паку нужно было начать всё сначала. Да, ему впервые в жизни разбили сердце, впервые сделали так больно, но это жизнь. И в ней случаются вещи и пострашнее этого. А потому Чимин решил взять себя в руки. И, конечно же, начал он с того, что, наконец-то, пошёл в университет. Тэхён помог ему освоиться, тут же познакомив со своими друзьями, рассказав об учителях, студенческой жизни. И Чимин понял, что ему этого не хватало. Впервые после предательства хёна хоть что-то начало освещать его жизнь. Ему необычайно сильно нравилась учеба. Занятия танцами и вокалом, работа в группах, семинары и лекции по теории музыки, — всё это оживляло его, с каждым днём всё больше помогая выбраться из той бездны отчаяния, в которую он загнал себя сам. Хотя кое-что всё же оставалось прежним: незримая боль в груди и чувства к Юнги. Как бы сильно и отчаянно ни старался Чимин забыть альфу с завораживающими лисьими глазами и самой красивой в мире улыбкой, обнажающей дёсны, ему этого не удавалось. Всё внутри него так привязалось к хёну, к его запаху, заботе, хоть и иллюзорной, что и дня не могло пройти, чтобы он не думал об этом мужчине. Каждую ночь он видел Юнги во сне, каждую ночь чувствовал его руки на своём теле и обжигающие поцелуи на своих губах. И каждое утро он проклинал себя за это, просыпаясь со слезами на глазах и болящим, громко стучащим под рёбрами сердцем. Юнги не желал уходить из его души, и, кажется, глубоко внутри себя, Пак осознавал, что сам не даёт этой привязанности покинуть себя. Он осознавал, что мазохист. Осознавал, что этими воспоминаниями, этими чувствами делает себе только больнее, но он не в силах был окончательно отказаться от альфы, хоть теперь их не связывало абсолютно ничего. Только воспоминания и едва преследующий его терпкий запах хёна, кажется, навечно, запомнившийся ему. К своему удивлению, в последнее время он стал чётче слышать запахи. Он не знал, чем это могло быть вызвано, однако кое-что и правда было странным. Теперь, когда Тэхён обнимал его, Чимину казалось, что он как будто бы ощущает еле уловимый аромат цитрусовых и весеннего дождя, свежего и веселого. Когда он впервые рассказал об этом Тэхёну, друг сначала быстро-быстро захлопал ресницами, а после заулыбался и начал сжимать Чимина ещё крепче в своих руках. Младший объяснял это тем, что Пак почувствовал не что иное, как его природный омежий запах. И это ошарашило Пака. Он уже столько лет привык считать себя бетой, что признание друга будто бы выбило почву из-под его ног. «Неужели я вновь могу чувствовать запахи альф и омег? Как такое возможно?» Сперва он сомневался, но когда помимо запаха Тэхёна он начал чувствовать и природный аромат других людей, он осознал, что и правда поправляется, превращается в «обычного» омегу. Насколько он знал, десять лет назад врачи говорили его родителям о том, что есть кое-что, что может вернуть его способности омеги, однако, что именно это было, Чимин, к сожалению, не мог вспомнить. Первой мыслью было позвонить родителям и узнать обо всем, но Пак решил повременить с этим. Поскольку его собственный запах всё еще, по словам Тэхёна, был скрыт, он решил расспросить папу об этом при их встрече вживую. Благо, родители уже совсем скоро должны были вернуться в Корею, а потому долго этот вопрос не будет оставаться без ответа. Чимина выводит из мыслей очередной поторапливающий выкрик Тэхёна, и омега облизывает пересохшие губы, а после взъерошивает теперь уже тёмные волосы, осознавая, что в таком духе они и правда могут опоздать на учебу. Тряся головой, он встаёт с кровати, направляясь в сторону ванной. «И правда, лучше поспешить».

***

Чимин заходит в просторную танцевальную студию, с облегчением скидывая с плеч рюкзак и отбрасывая его куда-то в сторону. Легкий запах камня, штукатурки и пыли врывается в нос, вызывая в голове столько приятных воспоминаний о времени, проведённом здесь. Пак вытягивает руки вверх, прогибаясь в спине, а после выдыхает, легко улыбаясь. Сейчас помимо него тут больше никого нет, а значит, можно спокойно разучить проблемный танец. Занятия в университете закончились на два часа раньше из-за болезни преподавателя, который вёл у них историю музыки, а потому счастливых студентов отпустили по домам. Чимин же, вместо того, чтобы вернуться в их с Тэ квартиру, решил заглянуть в свою старую студию: хоть у них в университете и были специальные комнаты для занятий танцами, сейчас они наверняка были забиты, а Паку для полной концентрации требовались тишина и покой. Поэтому, не раздумывая ни секунды, он связался со своей знакомой нуной, руководившей здесь всем, и договорился прийти сюда и потренироваться индивидуально, пока сама девушка на время отошла по делам. У него в запасе есть около трёх с половиной часов, и этого достаточно с лихвой, чтобы отточить сложные движения в разучиваемом им танце. Чимин устанавливает переносную колонку на специально подготовленном для этого месте в углу зала, становясь в центр площадки и начиная разминаться. В уши льётся спокойная мелодия, и мышцы приятно ноют, когда Пак медленно тянет их, подготавливая себя для усиленной тренировки. А после начинает танцевать, забывшись в музыке и движениях, отдавая всего себя, вкладывая душу в танец, выплёскивая боль и страх. В такие моменты он будто бы становится прежним собой. Как будто он все ещё тот же Чимин с ярким искрящимся взглядом и беззаботной улыбкой. Как будто нет никакого разбитого сердца и тяжести в груди. Как будто к вечеру он вернётся в отель и будет выступать там, надеясь после поговорить с хёном и увидеть его широкую улыбку… А затем он открывает глаза, глядя прямо в зеркало напротив, и понимает, что, как бы он ни старался, прежним ничего не будет. Белая одежда сильно контрастирует с тёмными волосами и заметными мешками под глазами. Он похудел и сильно осунулся, черты лица стали острее. Но самое главное: Он повзрослел. Принял ту правду, что не всё в жизни бывает, как в сказке. Что порой случается так, что разочарований не избежать и иногда бывает невыносимо больно, когда осознаёшь, что все твои надежды рассыпались пеплом у твоих ног. Чимин резко прекращает танцевать, когда чувствует, как тяжесть на сердце становится сильней при одном воспоминании о хёне. Он кидает взгляд в сторону, смахивая со лба прилипшие пряди волос, мокрые от пота, а после решает сделать небольшой перерыв, подходя к своей сумке и вытаскивая из неё тетрадь в кожаной красной обложке. Пак присаживается на маты, облокачиваясь на зеркало позади себя, открывая тетрадь на том месте, где заложена закладка. Глаза сразу же падают на выученный за эти две недели наизусть текст, и Чимин горько усмехается, вновь и вновь начиная читать про себя выведенные темной ручкой слова. Если хочешь совет… Одно из стихотворений, написанное Минсоком, особенно сильно запало в его душу. Он не знал отчего, но строки успокаивали его разодранное сердце, вносили в него какую-то легкость и умиротворение. Со старшим омегой Пак созванивался иногда, спрашивая, как у того идут дела в Китае. Минсок же всегда отвечал так радостно и с таким счастьем, что его позитивный настрой давал Чимину возможность на некоторое время позабыть о всех своих печалях. Слушая рассказы Кима о его счастливых днях с Чондэ, в сердце Пака зарождался крохотный стебелёк надежды на то, что вскоре и его чёрная полоса жизни пройдёт, уступая место чему-то новому, светлому. Чимин ещё некоторое время лениво пробегает глазами по другим стихотворениям и зарисовкам, а после поднимает голову, смотря в большое окно на всю стену в нескольких метрах от себя. На улице, впервые за последнее время, солнечная погода. В лазурном небе нет ни облачка, листья деревьев повсюду разукрашены в самые яркие цвета: багряно-красные, золотистые, зеленые, оранжевые. Пак переводит взгляд в сторону, замечая, как невдалеке от студии, в уютном сквере, гуляют люди, наслаждаясь редким октябрьским теплом: мужчина и женщина идут вместе, держась за руки, в то время как в нескольких шагах от них, играя с опавшими листьями, громко смеётся маленькая девочка со смешными косичками. «Такие счастливые». Думает Пак, наблюдая за тем, как взрослые улыбаются, глядя на свою дочь. В следующее мгновение она подбегает к ним, неуклюже падая в объятия отца, который, подхватив её, начинает кружить в своих руках, в то время как рядом стоящая женщина только насмешливо качает головой, с улыбкой глядя на свою семью. Чимин не замечает, как по щекам начинают катиться слезы, и он только молча смаргивает их ресницами, а после отводит от радостной сцены глаза. Он знает, чем вызвана его грусть. Потому что в тот самый момент, когда мужчина прижал к себе ребёнка, а после поцеловал в лоб свою жену, он вдруг представил себе похожую картину. Только в ней был он и Юнги. И в своих руках хён держал их ребёнка. Боль в груди становится невыносимой, и Чимин с силой захлопывает тетрадь в своих руках, кладя ее на пол рядом с собой. Он сжимает пальцами ткань белоснежной рубашки возле сердца, сжимая зубы и заставляя себя прекратить. Прекратить думать о Юнги, прекратить думать об их возможном будущем, не обернись все так, как обернулось. Он глотает горькие слезы, крепко зажмуривая веки и прикусывая нижнюю губу. Хватит. Прекрати. Так тебе будет только хуже. К пульсирующей боли в сердце добавляется тянущее чувство внизу живота. Все ухудшает ещё и туман в голове, от которого темнеет в глазах. В последнее время такие приступы случаются с ним довольно часто. Как только он начинает думать о Юнги, с его организмом происходит что-то странное. Что-то внутри омеги как будто бы противится его попыткам забыть Мина, раз за разом вызывая в его памяти запах хёна и его нежные прикосновения. Чимин ударяет кулаком по полу, проклиная собственные реакции тела, а затем старается подняться на ноги, чтобы перекрыть поток ненужных чувств, продолжив тренировку. Однако, когда он уже почти выпрямляется, поднимая голову, то вдруг неожиданно ощущает, как сильная режущая боль мгновенно пронзает его внутренности, заставляя ноги Чимина подкоситься. А затем он просто валится обратно на землю, больно ударяясь коленками о твёрдую поверхность и раздирая кожу в кровь. Из груди омеги вырывается пронзительный вскрик, когда он ощущает, как очередная болезненная судорога проходит сквозь его тело, заставляя его скукожиться на холодном полу. Не понимая что происходит, Пак опирается на руки, чуть приподнимая корпус, но перед глазами его всё расплывается, а в ушах застывает звенящий гул, от которого все становится только хуже. Чимину больно. Чимину страшно. Он как будто со стороны смотрит на своё скорчившееся на твёрдой поверхности тело, которое сейчас ему словно не принадлежит. Внутренности дрожат в страшной агонии, органы как будто бы запихнули в маленькую коробку, а затем ещё больше сжали. Он не в силах описать ту боль, которая сейчас огнём охватывает его маленькое тело, заставляя всего его трястись и кричать. Пак одной рукой держит себя за живот, кривя губы от боли и тяжело дыша, а затем, через силу заставляя себя подняться, опираясь на стену, медленными шагами, шатаясь, еле-еле доходит до рядом стоящей аптечки, которая находится в студии, чтобы в случае чего, можно было найти нужные лекарства. Чимин не знает, что с ним происходит. Голова отказывается соображать, поскольку сознание затапливает кроющая боль, в ушах вновь звенит, а чёрная пелена постепенно заволакивает туманом глаза. Он тянется рукой за коробкой, стоящей на полке, но, как только пальцы трогают заветную крышку, ноги его подкашиваются вновь из-за странной пульсации, отдающей ударами изнутри. Чимин падает, и за ним на пол летит и аптечка, из которой в следующую секунду выпадают все коробочки, раскатываясь по полу в разные стороны. Омега стонет, чувствуя, как слезы из-за невыносимой боли сильнее катятся из глаз, заставляя весь окружающий мир расплываться. Он царапает ногтями пол, ощущая, как внутри все скручивается в тугой комок, а затем принимается искать в рассыпанных лекарствах то, что сможет облегчить его страдания. Он думает найти простое обезболивающее, но в следующую секунду взгляд выхватывает название препарата, который он так часто видел в доме у Тэ. Подавители. В голове всплывает догадка того, что с ним сейчас может происходить, когда помимо боли Чимин начинает ощущать невыносимую тяжесть в области таза, давящую на пах. Он судорожно глотает воздух, а затем с ужасом ощущает, как что-то влажное начинает стекать по его бёдрам, пропитывая ткань нижнего белья и прилегающих брюк. Течка. И когда осознание яркой вспышкой ослепляет его, Чимин, не медля ни секунды, автоматически хватает трясущимися пальцами белый блистер с ярко-синими таблетками, а затем открывает его, вытаскивая сразу две пилюли и заталкивая их себе в рот. Из-за недостатка слюны таблетки проходят туго, едва не застревая в горле, но Пак все равно умудряется их проглотить. Он не понимает, отчего впервые за десять лет течка обрушилась на него, но это не имеет значения. Единственное, чего он хочет — это остановить чудовищную боль, разрывающую тело, избавиться от неприятного мокрого ощущения меж ног. Он все так же лежит на полу, скорчившись от мелких судорог, подтянув ноги к груди, и ему кажется, что прошла уже целая вечность, однако боль все не уходит, а только становится сильней. Чимин не понимает, что ему делать: звать на помощь неоткуда, голос пропал, а телефон лежит в рюкзаке на другой стороне студии, и ему до него не добраться. Поэтому ему остаётся только одно. Он, сам до конца не осознавая своих действий, вновь берет таблетки и вновь принимает их, в надежде, что вскоре станет легче. В глубине своего сознания он понимает, что не должен пить их так много, но, кажется, прямо сейчас он не повелевает своим телом. Чимин дышит тяжело, но, как ни странно, спустя пару минут, боль, кажется, становится слабей, вот только… Вместо неё тело заполняет странная непонятная слабость, а к горлу подступает тошнота. Ему внезапно становится страшно, потому что он осознаёт, что не может пошевелиться. Все его конечности немеют, а в коже ощущается легкое покалывание, от которого легко вибрирует в костях. Пак пытается бороться с накатывающей темнотой, пытается очнуться от пугающей мглы, с каждой секундой подступающей всё ближе к нему, но он не может. Его глаза закрываются, и последнее, что он успевает почувствовать перед тем, как его сознание накрывает чёрная завеса, — чей-то незнакомый взволнованный голос, зовущий как будто издалека, и прикосновение прохладных рук к своей коже.

***

Юнги безразлично смотрит на то, как зажатая меж пальцев сигарета медленно тлеет, серым пеплом осыпаясь под ноги, а после делает затяжку, чувствуя, как лёгкие заполняет едкий дым, дурманящий, отравляющий, но приносящий малую часть облегчения. Он сквозь затемнённые стекла машины смотрит на яркое солнце, едва скрытое облаками, горько усмехаясь самому себе. Потому что солнце его собственной жизни потухло в тот момент, когда он увидел прах сожжённых надежд в пустых глазах Чимина и слезы, градом катившиеся по его пухлым щекам; когда он увидел исказившееся в ужасе лицо и боль от предательства, засевшую на глубине скрытых под пеленой слез зрачков. Вот уже как две недели Юнги не живёт. Две недели как яркий лучик света, в лице юного мальчишки с нежной улыбкой и самым красивым в мире смехом покинул его, погружая Мина в кромешную темноту, безвозвратную и губительную. Две недели, как его сердце не прекращает болеть. И две недели с того момента, как он возненавидел самого себя. О да. Он ненавидит себя так сильно, что это чувство медленно, день за днём, сжирает его заживо, заставляя по ночам стонать от кошмаров и заламывать в отчаянии руки. Мин ненавидит себя так отчаянно, что даже не в силах смотреть на себя в зеркало, раз за разом видя в нем монстра и зверя. Он ненавидит себя за то, что причинил боль самому дорогому человеку своей глупостью, повлёкшей за собой неисправимое. Он разбил своему Чиминни сердце и не знает, как всё исправить. После того, как Мин просмотрел видеозапись того вечера, он, несмотря на то состояние, в котором пребывал, немедленно принялся звонить Чимину, пытаясь узнать, где он. Но, к несчастью, телефон беты был недоступен, так же, как и его друга, Ким Тэхёна. Юнги подозревал, что Пак, увидев ту сцену, наверняка решил оборвать с ним все связи, ведь выражение лица его в тот день было красноречивей всех слов. Но Мин не собирался сдаваться просто так. Какую бы сильную вину он не чувствовал перед Чимином, он знал, что произошедшее в тот вечер с Лу Ханем — не более, чем чудовищная ошибка. Как оказалось позже, в том злосчастном переулке Хань оказался потому, что его муж выгнал из собственного дома. Лу рассказал Юнги, что его альфе нужен был лишь наследник от Ханя по договору между их родителями. Но сколько бы омега не старался забеременеть, у него не получалось. Врачи только обречённо взмахивали руками, не понимая, в чем, собственно, дело, в то время как мужа Лу такой расклад не устраивал. Последней надеждой Ханя была приближающаяся течка, которую он хотел провести с супругом, но когда он вернулся домой, то застал его с очередным любовником. И вместо того, чтобы извиниться, объясниться, подвыпивший альфа лишь наорал на своего омегу и просто-напросто выгнал его из дома, без вещей, денег, одного, с наступающей течкой. Лу хотел тут же поехать к родителям, но был так растерян и ошеломлён, что случайно оказался рядом с домом Юнги, где уже после чуть не случилась та самая ошибка, которая все же разрушила зародившиеся отношения Мина с Паком. Словами не передать, как Хань раскаивался. Он чуть ли не плакал, бесконечно извиняясь перед Юнги за то, что случилось, но альфа не мог злиться на омегу. Он осознавал, что в произошедшем виноваты они оба, и винить Лу было бы громадной ошибкой. В конце концов, Хань в то же утро уехал из его дома к родителям, — его ещё ждали разбирательства с мужем. А Юнги принялся искать Чимина, узнавать, где тот мог сейчас быть. Судя по словам сотрудников, в тот день Пака из отеля забрал его друг, и первый, на кого пало подозрение, был уже знакомый альфе Ким Тэхён. Но его номер так же был недоступен, а в социальных сетях, как ни странно, открытых аккаунтов не было. Юнги проклинал огромный Сеул с многомиллионным населением, поскольку найти в городе Чимина было так же трудно, как иголку в стоге сена. После того, как эти поиски не увенчались успехами, Юнги, сходящего с ума от волнения, внезапно осенило: он ведь и не подумал о том, что Чимин сейчас мог быть со своей семьёй. Узнав, где находится теперешний дом Сокджина, Мин тут же ринулся туда, однако там его ждал лишь пустующий особняк и соседи, рассказавшие о том, что хозяева вот уже как несколько недель здесь не живут. Альфа не знал, что делать. Он был растерян, и всё его существо наполнил страх за Чимина. Кто знал, где сейчас мог находиться его мальчик? Что он чувствовал? Неужели он и правда решил навсегда вычеркнуть его из своей жизни? Мысль о том, что он никогда больше не увидит яркой улыбки Чимина, его искрящихся тепло-карих глаз, не услышит его чудесного смеха, заставляла внутреннего зверя Мина, как и его самого, сходить с ума от бессилия и отчаяния. Конечно же, его состояние заметили. И первым обо всём узнал Хосок. Лучший друг, выслушав его, непривычно долго молчал, а после, тяжело вздохнув, нахмурился и сказал, что сделает все, что в его силах, чтобы помочь Юнги найти Чимина. И в тот момент альфа как никогда был благодарен Чону за его поддержку и обнадеживающие слова. К несчастью, помимо всех этих событий, свалившихся на Мина, еще и отец его приболел. Из-за проблем с сердцем он неделю лежал на обследовании в одной из лучших больниц города, главным спонсором которой был сам Юнги. Однако, к облегчению матери и его самого, подозрения были напрасными и после необходимых наблюдений отца выписали. Оставалось лишь забрать некоторые документы, за которыми как раз и приехал темноволосый альфа. В кармане громко вибрирует телефон, вырывая Мина из глубоких размышлений, и альфа, сделав последнюю затяжку, гасит сигарету, выбрасывая её через окно машины в рядом стоящую урну. Он достаёт смартфон, замечая, что сообщение ему прислал Хосок, который писал о том, что его людям удалось найти какую-то интересную информацию насчет Чимина, и сейчас идёт ее проверка. Юнги судорожно выдыхает, надеясь, что в этот раз его поиски увенчаются успехом, а после выходит наружу, блокируя автомобиль и направляясь в сторону большого светлого здания напротив. Больница встречает его слепяще-белыми стенами и запахом лекарств, раздражающим рецепторы. Юнги, приветствуя знакомые лица, быстро поднимается на нужный этаж, чтобы поскорее забрать нужные документы, поскольку задерживаться он здесь не намерен. Как и ожидалось, встреча с лечащим врачом его отца проходит успешно, а, главное, быстро, и Мин уже выходит из кабинета, облегченно выдыхая, как вдруг, проходя по одному из бесчисленных коридоров верхних этажей, его нос улавливает знакомый запах ментола, чистый, без всяких лишних примесей. «Чонгук?» — внезапно думает Юнги, останавливаясь, поскольку мысль о том, что сын Хосока находится здесь, в больнице, кажется ему странной. — «Неужели с ним что-то случилось?» Мин волнуется, поскольку Чон Чонгука он знает весьма хорошо. Восемнадцатилетний альфа являлся сыном его лучшего друга, и, конечно же, Юнги не мог с ним не познакомиться. Особенно, когда каждый раз Хосок не уставал повторять, какой молодец его сын. Да и Мину не раз удавалось в этом убедиться: помимо прекрасного характера и внутреннего стержня, Чонгук был буквально золотым ребёнком. Отличник в школе, чемпион Кореи по плаванию среди юниоров, делающий успехи и в танцах, и в других видах искусства, этот пацан и правда заслуживал уважения старшего. Он заканчивал в этом году школу и собирался поступать в художественный университет. Юнги направляется туда, где, как ему кажется, должен находиться молодой альфа, и в следующее мгновение глаза его находят сидящего напротив одной из дверей темноволосого парня. — Чонгуки, — зовёт его Мин, и на его голос юноша оборачивается, чтобы удивлёнными оленьими глазами остановиться на фигуре старшего. — Хён! — тут же поднимается с места Чон, с восторгом глядя на Юнги, и альфа замечает, что младший, несмотря на надетый сверху белый больничный халат, выглядит здоровым, как обычно. «Ещё сильнее вымахал». — неудовлетворённо думает Мин, подмечая, что Чонгук уже давно перегнал его в росте, и, кажется, на достигнутом результате останавливаться не собирается. — Хён, что ты здесь делаешь? — хлопает длинными ресницами младший, и Мин усмехается, потому что, несмотря на крепкое телосложение Чон все ещё такой ребёнок. — Пришёл забрать некоторые документы, — только и произносит Юнги, кивая на папку в своих руках. — Лучше скажи, что ты здесь делаешь. Хосок вроде мне ничего не говорил. — Да тут такое дело, — чешет затылок Чонгук, топчась на месте. — Один мой знакомый попал в беду, и в общем… Младший продолжает говорить, и Юнги уже готовится внимательно его слушать, как внезапно Мина чуть ли не электрическим разрядом прошибает, заставляя альфу оцепенеть. Потому что, в одно мгновение, помимо запаха лекарств и природного аромата стоящего перед ним парня, нечто странное и, кажется, что-то очень знакомое доносится до мужчины, отчего ему едва удаётся устоять на месте. «Что это?» — ошарашенно думает Юнги, чувствуя, как с каждым вздохом в его организме начинает происходить нечто странное. Кровь, кажется, с невероятной скоростью бежит по венам, сердце бьётся быстрее, намного быстрее, чем обычно, а из головы разом выбивает все мысли, заставляя Мина недоумевать и теряться в догадках. Он заторможенно смотрит перед собой, а затем, когда Чонгук подступает к нему на шаг ближе, весь мир вокруг Юнги как будто бы раскалывается на мириады осколков, а затем вдруг собирается воедино. Вот только… Запах. Лёгкий, едва уловимый, но всё же ощущаемый сладковатый запах омеги, которым пронизан воздух, заполняет легкие Мина, и Юнги, впервые в своей жизни, вдруг понимает, что готов вдыхать и вдыхать этот аромат бесконечно долго. Потому что чувства, что с головой накрывают его в этот момент, словами передать нельзя. Это невероятная эйфория, юношеский восторг и радость, это дрожь во всем теле и безудержное желание присвоить обладателя этого запаха себе. Зверь внутри просыпается, впервые за долгое время не воет от тоски и отчаяния, не скребется, а восторженно зовёт кого-то, как будто старается донести до Юнги: «ну же, скорее, найди, найди его, давай же», и альфа с головой погружается в инстинкты, в чувства, в этот взрыв непередаваемых ощущений, разносящихся по крови огнём. Мин не знает, что делает. Он без слов проходит мимо удивлённого Чонгука, не обращая внимания на предупреждающие возгласы за спиной. Ноги сами несут его туда, откуда доносится невозможный аромат, заставляющий душу Юнги как-то преображаться, а все внутри него неизбежно меняться. Альфа замечает, как с каждым шагом к простой белой двери ощущения внутри него обостряются, и за секунду до того, как он распахивает дверь, он осознаёт, что прежним ничего не будет. Юнги тяжело сглатывает, ощущая, как дрожат пальцы на руках, а затем заходит в палату. И осознаёт, что, кажется, умирает. Сладковатый нежный аромат миндального масла, розовых лепестков и ещё чего-то неуловимого, непередаваемого, кажется, заполнил все пространство комнаты, не оставляя ни единого места свободным от себя; он проникает в каждую клеточку тела Юнги, вытесняя собой все остальное, и альфе кажется, что теперь до конца жизни он будет чувствовать лишь этот запах, чарующий, дурманящий, с каждым мгновением оседающий на лёгких еле осязаемой пеленой. Альфа дышит размеренно, глубоко, ощущая как с каждым вздохом сильней начинает кружиться голова и все вокруг него. Юнги на мгновение замирает, наслаждаясь захватившими его эмоциями, а после устремляет взгляд вперёд, в дальнюю часть палаты, где находится тот, кто является эпицентром происходящего. Он видит, как мирно вздымается грудь лежащего на постели темноволосого юноши, рука которого оплетена тоненькими проводками, а после подходит ближе, заворожённый тем, что с каждым шагом сладковатый флёр становится сильней. Юнги внезапно чувствует, как помимо всех новых эмоций что-то очень знакомое и тёплое поднимается в его душе. Он сглатывает поднимая глаза на лицо омеги, а после… А после Юнги, кажется, забывает как дышать. Его грудь в одно мгновение сжимает сильный спазм, и альфа чувствует, как подгибаются его колени. Он еле удерживает равновесие, рывками глотая воздух, не в силах глаз оторвать от лежащего перед ним юноши. Потому что альфа внезапно ясно видит того, кого он уже безнадежно и отчаянно ищет на протяжении последних двух недель. Чимин лежит на больничной кровати, и его болезненно-белая, словно фарфоровая кожа с просвечивающими голубыми веточками вен, сливающаяся с простынями, кажется такой хрупкой и тонкой, что, кажется, дотронься до него, и мальчик рассыпется. Юнги скользит взглядом по непривычным ему темным волосам, замечая, как каштановые пряди, спадая на лоб, контрастируют с неестественно-светлым тоном лица, на котором выделяются синяки под веками и покраснение в уголках глаз. У мальчика перед ним впавшие щеки с сильно обозначенными скулами, обескровленные губы, и вид его настолько измождённый, настолько ранимый, что у Юнги щемит в груди сердце, что гулко отдаётся тревожным набатом под рёбрами. Но, самое главное, самое поразительное, что не укладывается до сих пор у альфы в голове, вызывая у него сотни вопросов, так это то, что от Чимина исходит тонкий, невероятный, омежий запах. Та­кой чу­дес­ный лёгкий флёр, непохожий на другие ароматы омег, который дополняет его собственный терпкий аромат, наконец, завершая идеальную картину. — Чи­мин­ни… — шеп­чет Юн­ги, под­хо­дя бли­же к тем­но­воло­сому юно­ше и при­сажи­ва­ясь на стул воз­ле не­го. Грудь юно­ши ти­хо взды­ма­ет­ся, а гу­бы его ед­ва при­от­кры­ты, и че­рез них вы­рыва­ют­ся ти­хие вздо­хи. Альфа, чуть ли не ды­ша, ос­то­рож­но берет юношу за тон­кое за­пястье, сво­бод­ное от про­вод­ков, под­но­ся блед­ные паль­цы к сво­им губам и неж­но це­лу­ет по­оче­рёд­но каж­дый из них, лас­кая ды­хани­ем холодную кожу, такую нежную, словно лепестки роз, и пахнущую цветами и миндалем. Пара. Истинная пара. — нашёптывает ему сознание, и альфа не может позволить себе поверить в это. После стольких лет… Но когда он в оче­ред­ной раз де­ла­ет глу­бокий вдох, от­че­го его грудь за­тап­ли­ва­ет не­выно­симой неж­ностью, лю­бовью, всем этим спек­тром силь­ней­ших чувств, аль­фа, не сом­не­ва­ясь в сво­их до­гад­ках, лишь по­ражен­но зас­ты­ва­ет, гля­дя на те­перь уже не бе­ту пе­ред со­бой. Чимин — омега. И он, именно этот юноша, это светлое и чудесное создание, которого он любит больше жизни, — его вторая половинка, истинная пара, предназначенная Мину самой судьбой. И это уму непостижимо. Настолько невероятно, что Юнги не может поверить в то, что собственными глазами видит и ощущает глубоко внутри себя. Он целует тыльную сторону ладони Чимина, переходя на запястье, оставляя мимолетные прикосновения там. Альфа вдыхает аромат его кожи, смешанный с запахом лекарств, чувствуя, как к глазам подступают слезы и тяжелеют от крохотных капелек ресницы. Он так, так давно перестал надеяться, что встретит свою истинную пару, что даже и подумать не мог, что ею окажется Чимин. Его любимый Чиминни, без которого он в последние дни чуть ли не погибал, изнемогая от невыносимого желания вновь увидеть своего мальчика. А сейчас он находится прямо перед ним. Хрупкий, тонкий, эфемерный, но все же такой настоящий, прекрасный. Юнги лбом прислоняется к его запястью, не прекращая тихо, едва шевеля губами, шептать: — Чиминни… Мой Чиминни… О том, почему он сразу не понял, кем на самом деле является юноша, Юнги даже не думает. Так же, как и о том, отчего Чимин ему ничего не сказал. Сейчас его голову заполняют лишь беспокойные мысли о том, что Пак делает в больнице и почему выглядит так болезненно. Юнги поворачивает голову, чтобы глазами остановиться на капельнице, что вставлена в другую руку омеги, а после крепко сжимает зубы, ощущая непомерный груз вины на своих плечах. Он никогда себя не простит, если это из-за его глупости с его мальчиком произошло нечто плохое. Однако Юнги не успевает ничего сделать, потому что в палату торопливо заходит одна из сотрудниц персонала, незнакомая Мину, за которой, расширив от удивления и так свои круглые глаза, следует Чонгук. — Юнги-ши… — по имени обращается к нему светловолосая женщина средних лет, хотя Мин видит её впервые. — Боюсь, что Вам здесь не… — Что с ним произошло? — тут же перебивает бету Мин, не обращая внимания на её чуть оскорбленный вид. — Как давно он здесь находится? — Юнги-ши, Вас ведь это… — Всё, что происходит с моей истинной парой, касается напрямую и меня. — только и произносит Юнги, и когда слова эти застывают в глубокой тишине, нарушаемой лишь писком аппарата неподалёку, медсестра вместе с Чонгуком одновременно чуть ли не роняют челюсти на пол, с шоком в глазах глядя на Мина. — П-простите, — заикаясь, говорит женщина, растерянно хлопая ресницами. — То есть, Вы хотите сказать… — Именно это я и хочу сказать, — начинает терять своё терпение Юнги. — Я только что нашёл свою истинную пару и должен знать, что с ним случилось и как ему помочь. Альфа говорит сквозь зубы, но совсем тихо, чтобы не потревожить, по-видимому, спящего Чимина, по-прежнему продолжая осторожно держать его маленькую ручку в своих ладонях. — Т-тогда… — заикаясь, выдаёт бета, больше не решаясь глядеть на Юнги. — т-тогда я, пожалуй, позову лечащего врача господина Пака, он сможет все Вам объяснить… Напоследок торопливо поклонившись, светловолосая выходит из палаты, тихо прикрывая за собой дверь. — Хён, — наконец, тихо обращается к нему младший альфа, все ещё стоя возле двери. — Так значит… Чонгук своё предложение не заканчивает, но Юнги и не требуется всех слов, чтобы понять, что именно имел в виду этот парень. — Он мой истинный, — на выдохе говорит старший, вновь переводя взгляд на Чимина и убирая тёмные прядки с его лба нежным прикосновением. Он чуть дольше, чем нужно задерживает пальцы на светлой коже омеги, поскольку непередаваемое желание касаться своей пары не оставляет его ни на мгновение. — Хён, я… Мне… — Чонгуку не удаётся договорить, поскольку где-то раздаётся телефонный звонок, и младший альфа резко замолкает. — Ой, хён, я сейчас… — и, извинившись перед Мином, парень выскальзывает за дверь в коридор, вновь оставляя Юнги наедине с лежащим на постели юношей. Старший только молча провожает его широкую спину глазами, а затем возвращает глаза на Пака. И понимает, что его сердце в этот момент буквально перестаёт биться. Потому что Чимин, кажется, просыпается. Он едва шевелится, и его ресницы начинают подрагивать от яркого света, что кажется поначалу непривычным. Мин заворожённо наблюдает за тем, как спустя пару секунд веки юноши окончательно распахиваются, являя его взору знакомые, тепло-карие глаза, в которых застыла пелена непонимания и замешательства. Чимин замирает на постели, пару раз моргая, стараясь привыкнуть к обстановке, а затем, видимо, почувствовав прикосновение Юнги к своей руке, переводит взгляд на ладонь альфы, осторожно держащую его запястье. Мин боится даже дышать, боится сделать лишнее движение, чтобы ненароком не напугать мальчика перед собой, а потому он продолжает молчать, крепко сцепив зубы и продолжая оставаться напряженным, словно натянутая струна. После пары мгновений, которые показались мужчине целой вечностью, Чимин, наконец, переводит взгляд на него, и когда их глаза встречаются, Мин вдруг чувствует то самое тёплое и уютное чувство в груди, которое уже успел позабыть за две недели, что провёл без младшего. Пак, неуверенно и будто бы неверяще глядя на него, как-то странно выдыхает, а затем, тихо, слабо, шёпотом произносит. — Юн… Юнги-хён? И когда имя его едва слышно срывается с губ Чимина, альфа вдруг в полной мере осознаёт, как сильно он скучал по этому голосу, по этим глазам, по своему Чиминни, сейчас такому беззащитному и хрупкому. Мин делает глубокий вдох, легко поглаживая подушечкой большого пальца внутреннюю часть ладони омеги, а после, легко улыбаясь, отвечает. — Да, Чимин. Только и может произнести Юнги, думая над тем, что именно скажет дальше. Ему хочется так о многом ему рассказать. О том, что произошло, о том, что он чувствовал и как сильно страдал без него, наконец, о том, что они — истинные, но… Но он вдруг осознаёт, что все подготовленные слова враз вылетают из головы. Потому что в ту же секунду, как выражение лица Пака принимает осмысленное выражение, к глубочайшему ужасу Юнги, знакомые искорки и свет в глазах младшего начинают стремительно таять, заменяясь пугающей пустотой и тьмой, что поглощает радужку, сливаясь со зрачком. — Хён… — снова произносит Пак, но на этот раз как-то по другому. Сейчас в его ничего не выражающем голосе царит лишь один лёд и отчуждение. И излом. Чимина словно изнутри что-то разрывает, и один лишь вид такого юноши начинает медленно уничтожать и самого Юнги. Мин задерживает дыхание, ощущая, что не в силах ничего предпринять, как вдруг чувствует, что знакомое тепло, ранее одолевавшее его, начинает незамедлительно покидать его тело, оставляя после себя лишь страх и боль. И когда Чимин медленно высвобождает свои маленькие пальчики из рук Юнги, на альфу вдруг с новой силой обрушивается страшное осознание. И подтверждает его задрожавший от слез голос темноволосого парня напротив. — Пожалуйста… Уходи, хён.