петля

« 30 сентября, 1929. Как прекрасно это слово – дом. Звучит так по-русски и глухо, будто из чащи лесной! А, тем не менее, для человека, в итоге, - самое главное. Где тебя будут любить так же, как дома? Если думаешь, что есть такое место на Земле, значит не познал того тяжелого и грустного одиночества, которое пробирается в души, покинувшие родные края. Порой, пересекая время, возвращаясь в прошлое, я вижу родную усадьбу с яблоневыми деревьями вокруг дома, ставни с узорами и тихие коридоры в утренних солнечных лучах. Дом очень далек. Он остался в России, там, где матушка готовит пасху и красит яйца луковой шелухой, там, где отец дарит на Рождество лакомый пряник и учит правильно читать Пушкина. Нам некуда убежать от тоски. И пусть красоты Европы пленят глаз, пусть завораживают переплетения Эйфелевой башни и пробуждает аппетит аромат свежего круасана, печальные воспоминания о месте, где нет нас, но есть наш разум, не дадут нам спокойно спать. И снова, и снова судьба заставляет меня бежать. Невидимый поток толкает в спину, выбрасывая в открытое пространство, где я более не поэт, не сын, не брат и не друг; где я – сошка, живущая памятью. Повторю, нет на Земле места, где будут любить тебя так, как дома. А дом там, где живет твое прошлое. М.Ф.» Бегло осмотрев, что начертала ручка, Мирон Федоров закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Не однотонно серое небо укрывало город и было похоже на запыленную вату. Под окнами слышалось непрерывное движение: машины, люди; ведь в этот выходной день многие все равно шли работать. Мирон глянул на простоватые настенные часы: половина девятого. Понимая, что должен прийти во время, он встал из-за стола и осторожно, будто она сейчас рассыплется в его руках, спрятал под матрасом тетрадь. Оказавшись зажатым в этой барочно-готической тюрьме, он мог спасаться только тем, что вел дневники и продолжал писать. Как-то, еще будучи в Стамбуле, он подумывал, что умрет, если не напишет хотя бы строчки. Это было тяжкое время, если не смотреть на происходящее сегодня. И вчера, и еще многие недели назад. Перед выходом Федоров внимательно оглядел свое отражение в коротком зеркале. Волосы он зачесал расческой назад, но они все продолжали виться и назойливо лезть в глаза – еврейское наследство отца. Гладко выбритый, в отглаженной белой рубашке, Мирон выглядел достойно. Но нет, это был не совсем шафер у богатого мсье Англада, поэтика сквозила в каждом его движении и слове. Хотя, конечно, не та классическая и заскорузлая шекспировская. Он на мгновение запнулся, и взгляд уперся в стену с персиковыми обоями. Снова накатило чувство, что все это предназначено не ему, а какому-нибудь молодому французу или другому русскому. Мирон Янович вновь столкнулся лицом к лицу с нарастающим одиночеством и скручивающим страхом. Будто в него вбивали длинные гвозди, проворачивая на все 360 градусов. Должно быть, любому человеку предоставлена возможность испытать то, что сейчас проедает его внутренности. И вслед за этим появилась срочная потребность писать. Да такая, что любая из естественных нужд забивалась в угол и ждала своей очереди. - Твою мать, почему же именно сейчас?! Мирон бросил ботинок, который расшнуровал, и мысленно проклял миг, когда позволил вдохновению взять верх над необходимостью выжить. Из своего чемодана, спрятанного в недрах шкафа, он достал потертую полную записную книжку и вернулся за стол. Рифмы, смыслы, речевые обороты наполняли его голову и грозили исчезнуть в одну секунду, как дым. Это производило впечатление лошадиных скачек, полных адреналина и счастливых слез. На бумагу тут же стали выходить слова. Корявым почерком со съезжающими вверх-вниз строчками Мирон заполнял страницу за страницей. Не упуская ни единой мысли, он изверг все, что кололо его прошлой ночью и этим утром. На импульсе Федоров быстро закрыл записную книжку и отправил обратно в чемодан. Ощущение сравнимое с шикарным сексом. Он выдохнул и сдержал подкативший к горлу комок. Но теперь в груди и во всем теле разливалась не эта мерзкая многотонная тяжесть, а, как свежий воздух, простая легкость. Мирон быстро исчез из комнаты, обулся и вышел. Затем пересек улицу и по тротуару направился к метро. Улица Сен-Пол, как настенная полка с сувенирами, была уставлена магазинами и кафе. Он проходил мимо пустующих бутиков с мужской и женской одеждой, мимо парфюмерных лавок, ресторанов и бистро. Желудок разъедало от голода. - Если повезет, я успею позавтракать на кухне, - шепотом произнес Федоров, петляя в толпе людей и спускаясь в подземку. В этих тоннелях и лабиринтах, пронизывающих Париж, всегда было душно и как-то гулко. Эхом раздавались чужие шаги, принимаемые за свои. Все спешили, все были грустны и озабочены. Мирон ничем не отличался. Он пулей несся через людской поток, а в вагонах поезда вставал ближе к двери, чтобы потом скорее удрать на поверхность. Несмотря на то, что подземка многое отбирала, легкость, которую подарила Мирону поэзия, она присвоить не смогла. Лица, лица и лица. Может, одно и похоже на другое, но, в сущности, все они разнятся. Как калейдоскоп, перед глазами мелькали человеческие гримасы. Кто в берете, кто в шляпе, кто смотрит в пол, кто перед собой, кто… Мирон резко остановился, не успевая опомниться и унять бешеное сердце. Ему показалось? Что это только что было, черт возьми? Он огляделся, пытаясь выследить знакомое лицо высокого молодого человека, который ведь действительно прошел мимо него. И случилось это прямо сейчас. -Слава? – вполголоса изумился Федоров, вертя головой и хмуря брови. Только что в этом смешавшем краски водовороте было лицо Карелина. Эта тень из прошлого. Видение или истинная правда? Мирон не мог разобраться, а просто высматривал в толпе знакомого человека. Он часто дышал, чувствовал терпкий мистицизм произошедшего и целую волну холодных северных воспоминаний.