The Teen in Question

«I sought after, after reasons to stay. I was lost, I was lost. Then the sky turned black, And the rains poured down. I was waiting, waiting to be found. Oh, no.» Ким МинСок, 16 лет, дневник подсчёта калорий

***

— Я не голоден,— говорит МинСок, когда ЧонДэ в очередной раз настойчиво зовёт его пообедать вместе с ними. В эту секунду Ким по праву гордится собой – ему действительно не хочется есть. Больше не хочется. — Странное дело, чувак, — говорит ЧонДэ, по-дружески приобнимая одноклассника за плечи, и МинСок может видеть кусочек татуировки, выглядывающий из-под белого воротника: она, конечно, не настоящая, из хны, но ЧонДэ очень громко кичился ей в раздевалке, когда они переодевались на физкультуру. — Мы с тобой уже год как учимся вместе, а я ни разу не видел, чтобы ты обедал в столовой. — Я не люблю людные места и предпочитаю есть в перерывах между уроками, — с самым невинным выражением лица врёт МинСок, не желая давать повода для слухов. ЧонДэ недоверчиво выгибает бровь, а МинСок неловко улыбается – он уже в который раз отказывает ему в просьбе поесть вместе, хотя ценит каждую попытку одноклассника добраться до него. Но ЧонДэ – он общий, рядом с ним всегда околачивается куча народу, и он принадлежит всем и никому. А МинСок не может так – ему некомфортно, он чувствует себя лишним, ему кажется, что его никто не замечает, и вместе с тем все пристально рассматривают, отмечая каждый его недостаток. Ему лучше в одиночестве, чем в компании незнакомых людей, а сегодняшняя компания ЧонДэ - БэкХён и КёнСу, чьи имена МинСок постоянно путает, потому что они всегда вместе,- не вызывают у него желания познакомиться с ними поближе. И мешать их сплетням и ругани он тоже не хочет. — Как знаешь, — говорит наконец ЧонДэ, хлопая МинСока по плечу, и по его взгляду ясно: ни черта он не верит в эти байки про перекусы. МинСок спешит исправить ситуацию: — Давай в следующий раз, — поспешно говорит он, хотя точно знает, что «следующий раз» не наступит, — я знаю отличное кафе рядом со школой, можем наведаться в выходные. Я слышал, у тебя свой бизнес. Было бы здорово послушать про него. ЧонДэ смеётся – он всегда оказывается обезоружен, когда разговор заходит о его маленькой самодеятельности. — Бизнес – это громко сказано! — хитро улыбается он, но его голос звучит польщённо, будто ему действительно приятно то, что МинСоку интересно. Он лёгким движением руки сбрасывает рюкзак с плеча и расстёгивает молнию, - я скорее так, шью понемногу, хотя в будущем, конечно, планирую заниматься этим серьёзнее. МинСок растеряно улыбается, когда ЧонДэ протягивает ему значок: он совершенно не понимает, что он должен делать. ЧонДэ раздосадовано выдыхает и принимается крепить значок к серой жилетке, пока МинСок следит за его действиями с нескрываемым удивлением. — Это тебе, — поясняет ЧонДэ, пока его пальцы ловко накалывают булавку на ткань, — хотел на обеде отдать, но раз уж так вышло – дарю сейчас. — Эммм… спасибо? – МинСок гладит нитки мулине, сплётшиеся в узор на его груди, а потом непонимающе смотрит на ЧонДэ, — так это… для меня, да? А почему якорь? ЧонДэ хитро улыбается. — Чтобы ты знал, когда остановиться.

***

МинСок знает, когда остановиться, с этим у него проблем абсолютно точно нет. Он чётко представляет себе, сколько должен съесть в день, чтобы не поправиться, и сколько упражнений сделать, чтобы похудеть. С самоконтролем у него тоже всё в порядке – он никогда не срывается, а если вдруг такое и случается, он без промедления суёт два пальца в рот и его тело выгибается под страшным углом, пока он выблёвывает из себя пищу. Это чертовски неприятный процесс, после этого всё горло саднит, как будто его исцарапали изнутри, и именно поэтому МинСок не любит ездить домой. Дело в том, что в те редкие выходные, когда он переступает порог маминой квартиры, у них обычно много гостей, перед которыми она воображает себя великой хозяйкой, а великие хозяйки, конечно, много и вкусно готовят, а их дети едят с наслаждением и аппетитом. МинСок не отходит от традиции: послушно ест, а после того, как вежливо кланяется гостям на прощание, полночи проводит в туалете, смывая в унитаз желудочный сок вперемешку со слезами, и только тогда успокаивается, когда чувствует себя полностью пустым. МинСок знает, что его методы могут встретить неодобрение у людей, но его это не волнует – всё в порядке, пока он видит результат. Стыдно признаться, что когда-то при росте 169 МинСок весил 70 килограмм – но всё это в прошлом. Такими темпами за год он похудел на 25 кило, но это только звучит внушительно – МинСок по-прежнему жирный и некрасивый, и единственный способ бороться с этим – диеты и физические нагрузки. И пластика. Но это только после совершеннолетия. Из-за изнурительных голодовок килограммы тают, испаряются в воздухе, смываются в унитаз, а МинСоку всё больше хочется разбить все зеркала в школе. Почему у него ничего не получается? Почему, как бы он не похудел, этого оказывается недостаточно? Почему он такой урод? МинСоку физически противно быть собой: ему хочется содрать с себя кожу, выцарапать себе глаза и вспороть себе грудную клетку – может быть, тогда он наконец-то сможет дышать свободно. Ему душно, ему тесно, ему жарко, ему хочется рыдать, когда он видит себя в зеркале, потому что как бы он не старался, он всё равно остаётся уродливым и толстым. Ему стыдно появляться на людях, ведь они видят все его изъяны и их глаза оскорбляются, когда они натыкаются на него взглядом в толпе. А МинСок ничего не может поделать с этим – только продолжить влачить своё жалкое существование и… худеть. Изначально цель МинСока – 50 килограммов. Потом этого оказывается мало, и он решает скинуть до 45. Когда весы показывают эту цифру, ему приходится признать, что этого недостаточно, что нужно худеть до 40. Но ни один здравомыслящий человек не остановится на сорока килограммах, когда идеальная цифра тридцать становится такой реальной. Сосед МинСока смотрит на него, как на ожившего скелета, но МинСок худеет не для него. Лица людей вокруг него приобретают скорбное выражение, но они ничего не говорят, и МинСок им благодарен – ему не нужны чужие нотации. Он знает, что делает, у него всё под контролем. Когда приходит мороз – первое дыхание надвигающейся зимы, - МинСоку становится нестерпимо холодно. Когда он сидит в отопляемом классе – его трясёт, ручка в его руках не слушается, вырисовывая в тетради какие-то неприличные неровные каракули, и как бы он не кутался в одеяло и плед, он всё равно не может заснуть ночью. Болезненная бессонница поражает его организм. Ему чертовски хочется спать, но он не может даже закрыть глаз: он бесцельно вглядывается в давящую темноту, и от этого его голова раскалывается, будто кто-то ударил его в самое темечко. Мысли, словно рой надоедливых мух, наводняют его прогнившую от раздумий голову, и он чувствует, что каждая минута, проведённая в нездоровом смаковании своих страданий, действует на него, словно яд. Он пьёт таблетки и всё равно не высыпается; он буквально заставляет себя просуществовать ещё один день, потому что «жизнью» назвать свою рутину у него язык никак не поворачивается. Разве это жизнь, если живот постоянно сводит в болезненном спазме, на подушке остаются клоки волос и даже такая мелочь, как солнечный свет, пугает и раздражает? Эта учёба его когда-нибудь убьёт. МинСока радует только одно – ему больше не хочется есть. Совсем.

***

МинСок падает в обморок прямо в кабинете математики во время решения квадратного уравнения у доски.

***

Когда МинСок впервые встречает Лу Ханя, он сильнее, чем когда-либо, жалеет о том, что врачи привели его в чувство. Лучше бы он умер. Ведь Лу Хань так чертовски красив. МинСоку неловко: он в одной комнате с божеством, слушает шелест страниц и тайком смотрит на изящные пальцы, обтянутые нежной кожей. У парня перед ним светлая копна волос, нимбом вьющаяся над его головой в дневном свете, а выражение его лица слишком серьёзное и сосредоточенное для такого юного возраста. «Он похож на куклу, на идеал, на мечту, на Бога,» - перебирает в голове МинСок, с горечью понимая, что мальчишка, стоящий перед ним, может погубить его одним взмахом ресниц. Морозный зимний ветер вторгается в стерильно чистый кабинет, вздымая лёгкие занавески, будто паруса судна, и МинСок сильнее кутается в вязаный серый свитер. Холод пробирает его до костей, но он старается сидеть настолько тихо, насколько это возможно, чтобы не привлечь к себе внимания. Хотя ему чертовски хочется, чтобы кто-нибудь закрыл окно. — Почему Вы один? — голос парня слишком твёрдый и неторопливый для его возраста; МинСок и не знал, что студенты могут говорить так уверенно, — кажется, Вы должны были прийти с родителями. — Где врач? — тихо спрашивает МинСок вместо ответа на вопрос, опуская голову как можно ниже, чтобы не было видно его лица, - мне нужно кое-что у него спросить. — Я здесь, задавайте свой вопрос. МинСок удивляется и на секунду поднимает свой взгляд на парня напротив и тут же отводит глаза, замечая, что теперь тот смотрит прямо на него. МинСок ощущает этот взгляд, как удар током, и ему становится неудобно за собственное существование. Ему почти жаль этого доктора напротив: в мире столько красивых людей, но в его кресле оказался именно МинСок. — Это ошибка, — наконец говорит он, его голос слабый и сиплый, а внутри бьётся только одна мысль: «не смотри на меня», — я не должен быть здесь. Я согласен с тем, что я болен, но у меня лишь переутомление и пищевое расстройство. Я не псих какой-нибудь, чтобы наблюдаться у психотерапевта. Доктор хмыкает и снова утыкается в документы у него в руках. Он начинает медленно подходить к столу, его новые дизайнерские кроссовки бесшумно ступают по паркету, а белый халат колышется сзади, словно мантия. МинСок смотрит, как заворожённый. — Ким МинСок, — когда этот голос называет МинСока по имени, тот вздрагивает и от неожиданности поднимает глаза: красивое лицо напротив игриво улыбается и смотрит весело и лукаво, будто есть что-то невероятно забавное в сложившейся ситуации, — Вашей истории болезни позавидует большинство «психов», с которыми я имел дело. Вам диагностировали депрессию в тринадцать, в четырнадцать вы совершили попытку самоубийства, а последующие полгода наблюдались в психиатрической клинике. — Парень говорит об этом так легко, как будто это какой-то анекдот, а не история болезни, и МинСок с удивлением для себя отмечает явный китайский акцент в некоторых словах. — И вот, вы снова здесь. МинСок молчит, рассматривая деревянный узор на паркете под своими кроссовками. Он не знает, что сказать; он даже не знает, расстроен ли он или ему всё равно на то, что кому-то его попытки продеть голову в петлю могут показаться шуткой. Он просто хочет, чтобы кто-то закрыл окно. Похоже, понимая, что МинСок не собирается отвечать, парень решает продолжить свой монолог. — За последний год вы похудели на тридцать пять килограмм, — МинСок слышит, как шуршат колёсики отодвигаемого стула и представляет, что молодой доктор сидит за столом, упёршись подбородком в ладони, и внимательно изучает своего пациента, — как ощущения? «Вы издеваетесь надо мной,» — зло думает МинСок, безуспешно пытаясь согреть ладони друг о друга, — «вам-то уж точно не надо худеть». — Просто отлично, — тихо сипит МинСок, но доктор слышит, он уверен: кресло скрипит под чужим весом, внимательно слушая, — собираюсь скинуть ещё пару кило. — Вы знаете, чем грозит потеря больше пятидесяти процентов веса от нормы? МинСок чувствует, как в нём медленно вскипает раздражение — он уже предвкушает предстоящие нотации по поводу важности веса и уродства чрезмерной худобы, но что понимают эти люди? Они никогда не были на его месте, какое право они имеют его судить? — Я сброшу до тридцати килограммов и остановлюсь, — нервно отвечает МинСок, его плечи дёргаются от холода и он весь сжимается, пытаясь хоть как-то защитить себя. — Конечно, остановитесь, — беззаботно говорит парень, и МинСок видит, как игриво отражает солнечный свет имя на бейджике: «Лу Хань», — насколько я знаю, мёртвые люди не могут худеть.

***

Лу Хань дерьмовый врач – в этом МинСок уверен наверняка. Рядом с ним нет надежды, он не сможет никого спасти, потому что не знает, каково это – тонуть, захлёбываясь в собственных слезах и рвущейся наружу тошноте. Но не то, чтобы МинСоку нужно, чтобы его спасали. Когда тесная больничная палата на одного распахивает для Кима свои объятия, он заходится в истерике, не доходя до кровати, падая прямо на пол. Последние две недели он провёл в больницах, слушая крики и рыдания матери, которая не могла поверить, что это случилось именно с ней. Её приходы и уходы сопровождались вспышками фотокамер и щёлканьем затворов, и МинСок всегда чувствовал себя под прицелом, ощущая напряжение каждой клеточкой своего тела. Две недели капельниц и больничных туалетов, в которых он выблёвывал из себя пресную еду, две недели родительских скандалов, решивших выяснять отношения прямо в его больничной палате, две недели беспрерывной головной боли. И ещё несколько месяцев всего этого психиатрического дерьма. «Идиоты», - думает МинСок, оглядывая свою клетку, в которой не было ничего, кроме шкафа, тумбочки, кровати и исполосованных решётками окон, будто он действительно мог бы убиться, если бы решил сигануть вниз с первого этажа. Больше в его комнате ничего нет. Наверное, это самое унылое заключение, в котором когда-либо пребывал человек.

***

Чем больше времени проходит, тем менее безумной МинСоку кажется идея разбить окно и сбежать отсюда к чёртовой матери. Ему нельзя перенапрягаться, ему нельзя волноваться, ему нельзя сидеть в интернете больше двух часов в день и заходить на некоторые сайты. Ему можно только спать, глотать горстями таблетки, ходить на терапию и есть. Есть как можно больше, откармливая себя, как свинью на убой, и МинСока это бесит, бесит, бесит. Он не может видеть пресную еду, которую ему суют на завтрак, обед и ужин, он не хочет есть, и его желудок сам стремится избавить себя от ненужного хлама, вынуждая МинСока впопыхах хвататься за дверцу туалета. Первое время его всего обкалывают иголками, вводя в кровь какие-то лекарства и, кажется, питание, и он может несколько часов лежать на кровати, пялясь в потолок и с ужасом чувствуя инородное тело под тонкой кожей предплечья. Когда врач-диетолог почему-то решает, что жидкая еда МинСоку больше не понадобится, он начинает мучить его, допрашивая так, будто он свидетель какого-то особо тяжкого преступления. Примерно за три такие беседы диетолог расписывает весь его рацион до миллиграммов и отдаёт его медсёстрам. После этого подросток его почти не видит, но он и счастлив – по крайней мере, его больше не раздражают тупыми вопросами о еде, от которых блевать тянет. С тех пор жизнь МинСока такая же пресная, как и котлеты, которые он проглатывает на ужин: дверь в его комнату плотно закрыта и открывается только медсёстрами, которые либо приносят ему еду, либо зовут его на терапию. Его никто не навещает: друзей у него нет, его родители бесконечно заняты выяснением отношений друг с другом, а бабушка даже не знает, что он заперт в диспансере – у неё больное сердце, она не переживёт, если узнает, что внучок свихнулся (по крайней мере, так считает его мать). Поэтому жизнь МинСока крутится вокруг глянцевых плиток туалета, медсестёр, не смотрящих на него, и Лу Ханя. Иногда, смотря на себя в зеркало, МинСок представляет лицо своего доктора и думает, каково это – быть им. Носить серьгу в ухе, обручальное кольцо на пальце, белый халат поверх брендовой худи и каждый день видеть перед собой лицо своего пациента: страшное, заплывшее от слёз и злости ко всему окружающему миру. Если бы МинСок был Лу Ханем, он бы уже возненавидел себя. Они видятся несколько раз в неделю, и все их встречи сводятся к трём вещам: разговорам о еде, просьбам МинСока отпустить его и вопросам Лу Ханя, сбивающим с толку. МинСок не знает, как на них ответить, поэтому всегда возвращается с сеансов злой и растерянный. Он лежит на кровати, обнимая подушку, и душит в белой ткани сдавленные всхлипы; он несколько раз порывисто хватает телефон, чтобы позвонить своей маме и попросить её забрать его отсюда или хотя бы перевести к другому врачу, потому что Лу Хань ничем ему не поможет. Лу Хань безнадёжен, и МинСок хочет сказать об этом молчаливым медсёстрам, забирающим тарелки с едой, к которой он даже не притронулся. Он колеблется лишь мгновение, но его хватает, чтобы входная дверь палаты оказалась плотно закрытой, и в следующую секунду он вновь находит себя лежащим на кровати. На его груди мягко вибрирует ноутбук, его лицо озаряет бледный свет экрана, а впереди у него ещё два часа времени. И всё это время он проведёт на страничках своего психотерапевта в социальных сетях. МинСок, пусть и ненавидит Лу Ханя, парадоксально хочет знать о нём всё. Лу Хань родился в Пекине и учился в школе с углублённым изучением корейского, который так достал его, что первой записью в его блоге было «я ненавижу корейский» на довольно неплохом хангыле. Всё остальное было написано на китайском, но это не помешало МинСоку узнать, что на фотографиях Лу Хань выглядит хуже, чем в жизни, но всё ещё прекрасней большей части человечества. Лу Хань учился в Шанхайском университете и закончил его с красным дипломом, и МинСок даже посмотрел какое-то видео ужасного качества, сделанное во время попойки по этому случаю. Там было сложно что-то разглядеть, а понять – ещё сложнее, но всё, что ему нужно было видеть – он увидел, например, как Лу Хань, абсолютно пьяный, сосётся с какой-то девушкой под одобряющие китайские крики. «Шлюха», — думает МинСок, считая, что это просто какая-то девчонка, отдавшаяся любви и страсти пьяного и счастливого Лу Ханя. А потом оказывается, что это его девушка. Иероглифы в её имени МинСок не сможет прочитать никогда, но он знает, что она очень красивая, безумно худая и они с Лу Ханем помолвлены. На стене у психотерапевта сотни их совместных фотографий с сияющими улыбками и парными кольцами, и примерно на двадцатой МинСок не выдерживает и захлопывает крышку ноутбука до того, как истекают его законные два часа. Он лежит в объятиях вечерней темноты, смотрит в белый потолок, поглощённый мраком, и чувствует себя невозможно странно. — МинСок, почему Вы не смотрите на меня? — мягко спрашивает Лу Хань, вырывая МинСока из оцепенения. Несмотря на солнечный свет, купающий взгляд в своей неге, подросток будто всё ещё лежит в тёмной комнате и смотрит в потолок, думая о Лу Хане и его девушке и о том, что ему, вообще-то… 25 лет. Это на девять лет больше, чем МинСоку. Хотя поставь их рядом – и сложится впечатление, будто они ровесники. — Потому что сначала Ваша красота ослепит меня, — бормочет МинСок, всё так же не поднимая взгляда, — а потом убьёт. МинСока убивает не красота Лу Ханя, а его собственное уродство, его слабость, его беспомощность. Он не понимает, какой смысл во всех этих сеансах, если он каждый раз уходит из кабинета разбитый и потерянный и собирает себя по кусочкам в своей комнате только тогда, когда забывает о той колоссальной пропасти, которая лежит между ним и Лу Ханем. Между МинСоком, у которого никогда не было друзей и Лу Ханем, которого приятели регулярно приезжают навестить из Китая. Между МинСоком, который всегда будет один, и Лу Ханем, у которого идеальные отношения со своей красивой и худой девушкой. Лу Хань просто не сможет понять.. у таких, как он, всё просто: есть они, а есть мир, который вертится вокруг них. А МинСок даже не уверен в том, что существует. За своими размышлениями МинСок упускает момент, когда Лу Хань огибает свой большой письменный стол и садится на корточки перед ним. МинСок выше, МинСок над Лу Ханем, и он прекрасно видит и игривую улыбку на алых губах, и трепетание ресниц, и золотистый блеск в самой глубине карих глаз и ему почти физически больно. Он может чувствовать чужое свежее дыхание, и оно обжигает его, опаляет смертоносным жаром, и он бы непременно отвёл взгляд, если бы не был так горд и упрям. — Что-то я не вижу, чтобы Вы корчились в предсмертных муках, — смеётся Лу Хань; он наклоняет голову, золотые пряди спадают ему на лицо и МинСоку кажется, будто так и должно быть, будто солнечный цвет – это естественный цвет Лу Ханя. — Просто подождите. МинСок знает – Лу Хань подождёт. Он будет смотреть на него этим понимающим и всеобъемлющим взглядом и ждать, когда же яд начнёт действовать и вены на шее МинСока взбухнут, выдавая внутреннюю борьбу. У Лу Ханя нет никаких проблем с тем, чтобы смущать умирающих людей своим вниманием. Несколько дней назад МинСок случайно подписался на его страничку (абсолютно случайно, палец соскользнул), и чуть не умер от страха, когда посреди ночи ему пришло уведомление о сообщении. «Не спится?~~» МинСок тогда захлопнул крышку ноутбука и остался в кромешной тьме, наедине с бешеным стуком своего сердца, разволновавшегося непонятно почему. — Почему вы так боитесь красоты, МинСок? – спрашивает Лу Хань, его кулак подпирает щёку, сияя обручальным кольцом, и его глаза горят живым, искренним огнём, будто ему действительно интересно узнать о ранах, которые скрывает под одеждой пятнадцатилетний подросток. «Потому что всегда хотел достичь её, но никогда не был достоин этого», — молчит МинСок и в тайне от себя надеется, что Лу Хань прочтёт этот ответ в его глазах.

***

МинСок знает – Лу Ханю не понять. Лу Хань говорит о таблетках, о весе, о важности здоровой самооценки, а когда МинСок жалуется ему на боли в животе, головокружение и бессонницу, он просто выписывает ему новые лекарства и говорит больше есть, как будто проблема действительно заключается в этом. Доктор много думает о здоровье, потому что ему никогда не нужно было думать о внешности – ведь всё было при нём, начиная с университета точно, и ему ни с чем и никогда не нужно было заморачиваться. Возможно, даже его красный аттестат не был действительно заслуженным: с таким лицом ему стоило только улыбнуться экзаменатору, чтобы тот поставил ему зачёт. Ким так много думает об этом, что в конце-концов не выдерживает: — Кто делал вам пластику? – прерывает он Лу Ханя, распинающегося о том, что если МинСок и дальше будет отказываться есть, он впихнёт в него зонд и будет пускать ему еду через трубочку. Лу Хань всегда шутливо ругает МинСока, когда выясняется, что он опять ничего не съел или съел, но цифры на весах не изменились, однако в этот раз он выглядит действительно рассерженным. МинСоку плевать. Его волнует другое. — Я не делал пластику, — удивлённо отвечает Лу Хань, на время оставляя в покое ежедневник подростка, на страницах которого тот бессовестно врёт о количестве съеденной еды. — Да бросьте, в этом нет ничего такого. Моя мама топ-модель, но она перекроила себе всё лицо, — пожимает плечами МинСок, вспоминая далёкий женский образ. Ким не часто видит маму, но каждый раз, когда он встречает её вновь, она выглядит немного по-другому. В последний раз они не виделись так долго, что МинСоку даже не пришлось напрягаться, чтобы понять, что именно она в себе изменила. Её линия подбородка стала острее – похоже, она подпилила себе челюсть. Это плохо – пластика челюсти чревата осложнениями. Может быть, именно поэтому она не навещает его? — Всё нормально, все это делают. — Может быть, — Лу Хань игриво улыбается и наклоняет голову на бок, и МинСоку кажется, что он сидит в кафе со своим другом и болтает о тех бессмысленных пустяках, о которых обычно болтают закадычные приятели, — но не я. И даже если бы делал, зачем вам? — Хочу себе лицо как у вас. Лу Хань реагирует на заявление подростка удивительно комично, выгибая брови дугами и вытаращивая на собеседника свои огромные глаза. Уже через секунду его выражение лица сменяется и подростку кажется, что терапевт готов толкнуть серьёзную и поучительную речь о том, как плохо равняться на других и как важно любить себя со всеми недостатками, но вместо долгих и занудных нотаций с языка доктора слетает всего один вопрос: — Зачем? МинСок слегка шокирован нелепостью вопроса и очевидностью ответа. Лу Хань будто и вправду не понимает, какие преимущества получает из-за своей сладкой внешности. — Хочу быть таким же красивым, как и вы, — неуверенно отвечает МинСок. — Почему вы думаете, что вы некрасивый? — А вы не видите? — Нет. МинСок нетерпеливо вздыхает, раздражаясь и нервничая одновременно. — Понимаете, — начинает он, чувствуя, как дыхание учащается. Его пальцы находят календарь на чужом столе и начинают бестолково перелистывать страницы, — когда я был младше я… я всегда… ммм.. был жирным, понимаете? Большим и толстым. А люди вокруг меня они… ну, моя мама - модель, и круг её общения, они все… красивые, понимаете? И тут я, — он поднимает глаза на доктора, и, убедившись, что тот его слушает, продолжает. — Большой, толстый, косоглазый. Урод. Все удивлялись, как кто-то как я мог родиться у таких красивых родителей. А мама… мама раньше выглядела, как я. До всех этих операций. МинСок остановился, наблюдая за тем, как Лу Хань достаёт свой планшет и начинает что-то увлечённо на нём набирать. — Вы поэтому решили похудеть, да? — Не- Да. Я.. думал, что диета поможет, — МинСок сглатывает слова, чуть не вырвавшиеся наружу и нервно кусает губу, когда Лу Хань бросает на него пронзительный взгляд. «Он заметил,» - думает МинСок, но у него нет никакого желания говорить о том долгом пути от грязного асфальта до карниза, который он однажды проделал, — но когда я начал худеть, я заметил, что… я не становлюсь худее… точнее, каким бы худым я не был, этого было недостаточно. Понимаете, щёки, — он тычет себе пальцем в острую скулу, — они остаются такими же большими. Даже сейчас. — Нет, — говорит Лу Хань, растягивая гласные и мотая головой, — сейчас у вас нет щёк, МинСок. У вас вообще ничего нет. Доктор переворачивает планшет экраном к МинСоку, и подросток может видеть своё изображение. Это одно из тех десятков мероприятий, на которых когда-то его звёздная мама использовала его вместо миниатюрной и злой собачки. Фото было снято полтора или два года назад, до того, как он начал активно худеть. Он выглядит непропорционально круглым, как вздутый шар, его маленькие глаза скрываются за стёклами очков, а щёки уродливо висят, выпихнутые за пределы лица корявой улыбкой. МинСок морщится и пытается закрыть вкладку, но Лу Хань не даёт ему сделать это. — Кого вы видите здесь, МинСок? — спрашивает он, держа планшет на безопасном расстоянии от пациента. — Уродца, — лаконично и недовольно отвечает МинСок, и Лу Хань смеётся, смотря на его скривлённое от отвращения лицо. — Интересно, — отвечает он в своей привычной игривой манере, — потому что я просто вижу здорового и счастливого ребёнка, который в будущем станет прекрасным юношей. — Вы льстите этому ребёнку, — хмыкает МинСок. Он бы посмотрел на Лу Ханя, если бы его девушку так разнесло. — Совсем нет. И не такой уж вы были и толстый. Ожирения у вас точно не было. — Меня это не успокаивает. Ожирение не ожирение, а рожа всё равно страшная. МинСок закатывает глаза и откидывается на спинку кресла. Разбередённые бессмысленным трёпом раны ноют под его серой безразмерной худи, и он коротко бросает взгляд на часы, висящие на стене. Когда же этот кошмар наконец закончится? От всех этих глупостей у него снова начинает болеть голова. — Пойдёмте, — Лу Хань хлопает МинСока по плечу, призывая его встать и пойти за ним, — я вам кое-что покажу. Раздражённый, МинСок тяжело вздыхает и, поднимаясь с кресла, чуть не падает: в последнее время ноги его совсем не держат. Лу Хань придерживает пациента за локоть, помогая ему установить равновесие, а потом медленно подводит его к зеркалу. МинСок смотрит на своё отражение в недоумении и хмурится, когда Лу Хань встаёт рядом с ним. Теперь это и вовсе похоже на пытку – рядом с доктором МинСок выглядит ещё уродливей. — Скажите, МинСок, вам нравится то, что вы видите? — мягко спрашивает Лу Хань, и МинСок щурит глаза, всматриваясь в острый силуэт напротив. МинСок проводит пальцами по истончившимся за последнее время волосам, приглаживая хлипкую причёску, прижимает свободные линии худи к талии, оценивая обхват, оттягивает ворот, обнажая выступающие острые ключицы. Смотрит на отражение Лу Ханя, терпеливо наблюдающего за его действиями, и хмурится ещё сильнее. — Нет, — отвечает МинСок, закончив со своими махинациями, и стыдливо оттягивает рукава своей худи вниз, — поэтому я и хочу похудеть ещё больше. — Хорошо, тогда давайте поставим вопрос так: то, как вы выглядите сейчас, выглядит лучше чем то, как вы выглядели раньше? «Конечно!» — хочет воскликнуть МинСок, но застывает. Он смотрит на себя в зеркале и вспоминает себя неделю назад, месяц назад, год назад и не может понять. Был ли он когда-нибудь по-настоящему доволен своей диетой? Возможно, только первое время. Но чем больше времени проходило, тем сильнее он разочаровывался в себе и зацикливался на результате. Возможно, Лу Хань прав, и он действительно не остановится, пока не умрёт. — Я не знаю, — говорит МинСок после продолжительного молчания, и всё в нём рвётся и скрипит от раздирающих внутренности противоречий. — Тогда стоило ли всё это потраченных усилий? Слабея, МинСок опускается на корточки и обхватывает коленки руками. Острая боль в животе снова даёт о себе знать. Его сейчас стошнит.

***

— Тридцать восемь, — ручка Лу Ханя скрипит, проворно записывая цифру в его ежедневник, — это, конечно, мало, но какой-никакой прогресс. — Прогресс, — глухо повторяет МинСок, вглядываясь в показатели весов у него под глазами: он не может поверить, что его снова заставляют возвращаться к прежнему весу после всех тех усилий, которые он приложил, чтобы от него избавиться. Когда его показатели уменьшались, он чувствовал себя героем. Теперь, когда они растут обратно, он чувствует себя бесполезной свиньёй. Ему кажется, что он каждой косточкой может ощущать тяжесть лишних килограмм, и ему хочется вспороть себе живот, лишь бы избавиться от этого чувства. — У вас стальная воля, МинСок, — Лу Хань листает дневник подсчёта калорий пациента, который они договорились вести, и в эту секунду МинСок ненавидит его, — вы потеряли так много килограмм, но если вы захотите, вы легко наберёте их обратно. — Но я не хочу, — выходит немного капризно и по-детски, и Лу Хань отрывается от тетради подростка, чтобы одарить того скептичным взглядом, — я всё ещё недостаточно хорош. — Когда вы умрёте, ваша внешность перестанет иметь значение, — Лу Хань захлопывает ежедневник и огибает стол, чтобы присесть на свое место. МинСок также следует к своему креслу напротив. — А такими темпами, вы умрёте очень скоро. МинСок знает. В последнее время его состояние всё сильнее ухудшается: у него постоянно болит живот, выпадают волосы, его мучает бессонница, и даже один кусочек еды вызывает у него чувство перенасыщения. Где-то на периферии сознания уже маячит мысль, что пора бы остановиться, но МинСок разогнался слишком сильно, чтобы уцепиться за неё. — Вы хотя бы сами пробовали ту еду, которую нам здесь дают? — говорит МинСок, следя за тем, как Лу Хань что-то озабоченно записывает, — она отвратительная. Кусок в горло не лезет, а если и лезет, то желудок не может переварить, сам выталкивает её. — Ооо, дело не в еде, — тянет Лу Хань и вдруг замирает. Лицо врача освещает хитрая и предвкушающая улыбка, когда его взгляд встречается со взглядом МинСока. И в этот момент недоумевающий подросток понимает, что, что бы не значило это выражение лица — оно не принесёт ему ничего хорошего, — у меня есть идея! В нетерпении, Лу Хань поднимается из-за стола и торжественной походкой начинает ходить по кабинету: — Если вам так не нравится здешняя еда, значит, мы будем ходить есть туда, где вкусно готовят. И я, — он хлопает себя по груди, пока дьявольская улыбка рассекает его прекрасное лицо, — буду лично следить за тем, чтобы вы съели всё до последнего кусочка. МинСок пытается сопротивляться, но Лу Хань не слушает: окрылённый революционной идеей, он уже представляет себе, как, шатаясь по кафешкам, откармливает МинСока до состояния воздушного шара и отпускает его лететь в мир (где в итоге он, такой большой и надутый, лопнет, но кого это волнует). Во взволнованной и быстрой речи терапевта всё больше прослеживается китайский акцент, когда он говорит МинСоку определиться с местом и сказать ему, иначе они пойдут туда, куда захочет Лу Хань (и это, почему-то, звучит как угроза). МинСок не хочет никуда идти. Мысль о предстоящем походе не даёт ему покоя, и он хочет рвать остатки своих волос от мысли о том, что все, абсолютно все смогут увидеть, насколько прекрасен Лу Хань, и уродлив – МинСок. Он слюнявит подушку, кусая её и жмуря глаза до жёлтых пятен, стараясь унять резкую боль в груди, и его отпускает только тогда, когда занёсшая ужин медсестра вкалывает ему седативное. Смотря, как багровеет красками заката потолок, МинСок чувствует, как его медленно отпускает, и уже через полтора часа слёзы на его щеках высыхают, а дышать становится легче. Укрытый ночной темнотой и прохладой, МинСок смотрит на то единственное сообщение, присланное Лу Ханем, на которое он так и не соизволил ответить. Он закрывает вкладку и путешествует по альбому с фотографиями, куда доктор выкладывает фотографии еды, кота, девушки и брендовых шмоток. МинСок смотрит на улыбающееся лицо Ханя, делающего селфи с недовольным котом, и ему резко хочется чизкейка. Клубничного. С шоколадом. МинСок уверяет себя в том, что всё нормально, что Лу Хань сам попросил ему написать, но почему-то дико волнуется, набирая сообщение врачу. «Хочу в старбакс», — его палец нажимает на enter, и он закрывает крышку ноутбука, чувствуя, как разбушевался насос в груди. Он лежит на кровати и пялится в темноту, пока не приходит уведомление о сообщении. «Супер! Как раз хотел туда пойти :D Чувствую, мы сойдёмся во вкусах. До завтра!~~~» МинСок перечитывает это сообщение раз пятнадцать, а потом не может заснуть.

***

Лу Хань говорит МинСоку надеть что-нибудь яркое, но МинСок так давно кутается в серый цвет, что даже не сразу понимает, о чём его просят. Он роется в горе своих вещей часами, ничем не занятый и напуганный до дрожи в руках, и в итоге ожидает Лу Ханя в простой белой футболке и приколотом к ней значке, темнеющем синей кляксой. Когда дверь в его комнату скрипит, он почти готов морально – почти, потому что всё равно задерживает дыхание, когда Лу Хань одним движением своей руки выманивает его наружу. МинСок думает, что это крайне неловко – обедать в молодёжном кафе со своим психотерапевтом, но он волнуется зря: без своего халата Лу Хань больше напоминает его одноклассника, а не лечащего врача. Наверное, со стороны кажется, что они просто два друга-школьника, которые зашли перекусить между учёбой и вечерними курсами, и МинСоку, почему-то, эта фантазия не даёт покоя. При мысли о том, сколько калорий в чизкейке, МинСока начинает тошнить, но Лу Хань и не думает покупать ему торт: врач уговаривает МинСока взять себе йогурт с мюсли, уверяя его, что это вкусная, полезная и низкокалорийная пища, и МинСок соглашается. Вкус йогурта приходится ему по душе, хотя в первый раз он не может съесть даже половину: буквально после пяти ложек ему становится тяжело и его начинает мутить, но Лу Хань не настаивает на том, чтобы он доедал всё. Он просит только каждый новый раз съедать чуть больше, чем в предыдущий, и МинСок благодарен ему, потому что, похоже, проблема действительно не в еде, а в нём самом. Несмотря на то, что МинСок не может есть, ему доставляет настоящее удовольствие смотреть на то, как ест Лу Хань. Как он, из соображений аккуратности, помогает себе второй рукой, чтобы еда не упала на стол; как дёргается его кадык, когда он пьёт кофе (любимый кофе МинСока, которым он запивал свой голод, когда было совсем тяжело); когда он, смотря в пустую тарелку, раздумывает, взять ли ему ещё печенье. МинСок смотрит на Лу Ханя, на его удивительно красивые черты и тонкие, ухоженные пальцы, которыми он сжимает ложку, вилку, палочки, и выпадает из реальности. Он больше не в шумном кафе: весь его мир это стук столовых приборов, ровные белые зубы, скрывающиеся за красными губами, и идеальная острая челюсть, двигающаяся, пока Лу Хань с наслаждением пережёвывает пищу. — Как вы можете столько есть и не толстеть? — озадаченно спрашивает распластавшийся на столе МинСок: он почти доел баночку с йогуртом, но ему снова поплохело, и он еле сдерживается, чтобы не вскочить в бездумном стремлении попасть в туалет. — Я хожу в спортзал, — гордо отвечает Лу Хань, и его лицо светится самодовольной улыбкой, словно солнце, и МинСок закрывает глаза, греясь в его лучах. Теперь МинСок не может не признать, что проводить занятия в кафе было отличной идеей. Он дышит холодным воздухом через плотную ткань своего шарфа в клетку, он смотрит на людей из-под капюшона своей худи, и якорь, поселившийся у него на груди, совсем не тянет его вниз, а, наоборот, каким-то невообразимым образом выталкивает его наверх. Они с Лу Ханем бродят от одного уютного местечка до другого, пробуя всё и по чуть-чуть, и МинСоку везде нравится, и везде он чувствует себя комфортней, чем в стерильном, холодном кабинете. И этот простой Лу Хань в странной, смешной шапке и цветастой толстовке нравится ему больше, чем тот непонятный мужчина в белом халате, который шутит про смерть и отчитывает его за ложь в дневнике калорий. Этому Лу Ханю, фотографирующему еду на свой айфон, он открывается с гораздо большей охотой, чем кому-то, кто запретил ему заходить на половину интернет-ресурсов. Их занятия проходят настолько расслабленно и волшебно, что они даже не похожи на занятия. Они много разговаривают: Лу Хань спрашивает подростка о доме, о семье, об отношениях с одноклассниками, и МинСок, расплавленный жаром чая-латте, рассказывает, что до одиннадцати лет прожил с бабушкой и дедушкой в деревне, потому что у родителей, занятых своими карьерами, не было времени на него. Зато было время выяснять отношения друг с другом и судиться после расторжения брака, но это ничего, правда, МинСок никогда и не верил в то, что у него идеальная семья. С одноклассниками тоже как-то не задалось: то ли ему было сложно сходиться с людьми, то ли люди его не принимали, но одно МинСок знает точно: — Не хочется столкнуться ни с кем из них сейчас, — мямлит он, натягивая на себя капюшон и прячась за спиной Лу Ханя, завертевшегося юлой, пытаясь увидеть, чего так сильно испугался подросток. За соседним столиком от них сидит одноклассник МинСока – улыбчивый мальчишка с возмутительно громким голосом и режущим уши смехом, один из тех, с кем любит посплетничать за обедом ЧонДэ. — Кто это? — спрашивает Лу Хань, пока за его спиной незнакомый ему парень кормит с ложечки своего спрятавшегося за козырьком кепки компаньона. — Это мой одноклассник, — тихо поясняет МинСок, перегибаясь к Лу Ханю через столик, чтобы тот мог лучше его расслышать, — его зовут… то ли БэкХён, то ли КёнСу, я точно не помню, — Лу Хань ухмыляется, услышав чужие неуверенные слова, и медленно поворачивается к МинСоку, одаривая его насмешливым и снисходительным взглядом. Их лица так близко, что МинСок может чувствовать чужое дыхание на своих губах. Он отклоняется назад, стараясь отвоевать себе хоть чуть-чуть личного пространства. — Что? — Возмущённо шепчет МинСок, замечая снисхождение взрослого. — Эти ребята всегда ходят вместе, как я должен их запоминать? Для меня они слились в одного человека. И потом, я всё равно, скорее всего, сменю школу. — А потом кое-кто удивляется, почему у него проблемы, — смеётся Лу Хань, и МинСок с грохотом падает на свой стул. БэкХёнСу, увлечённый флиртом со своим большим собеседником, даже не обращает внимания на шум. — Люди имеют склонность отвечать взаимностью на чужие чувства. Если тебе наплевать на людей, почему им не должно быть плевать на тебя? МинСок молчит. Из уст Лу Ханя это звучит так просто и красиво, словно истина в последней инстанции, и МинСоку очень хочется верить в то, что это правда. Было бы здорово жить в мире, в котором люди относятся к тебе так же, как и ты к ним, но МинСок, к сожалению, знает, что нервная система человеческого социума устроена совсем по-другому. Просто Лу Хань, запертый в священном храме своей прекрасной внешности, не видел реального мира, не вкушал его кислых ягод, не валялся ничком на грязной земле, пока его- — Всё в порядке, МинСок? — холодная ладонь ложится на лоб МинСока, тронутый испариной, и подросток только сейчас замечает, что вцепился пальцами в деревянные подлокотники и тяжело дышит, словно ему не хватает воздуха. БэкХёнСу и его большой друг обеспокоенно смотрят на него, но не узнают. Зато взгляд Лу Ханя, осознанный и тревожный, направлен прямо на него. — Да, — говорит МинСок, растягивая губы в искусственную улыбку, — всё в порядке. Лу Хань смотрит на него скептично, в его взгляде – ни капли доверия, и МинСок думает, что это к лучшему. К лучшему, что Лу Хань не знает, что такое социум. Это как глоток свежего воздуха. МинСока пугает то, с какой скоростью он привязывается к Лу Ханю. Каждый вечер он засыпает с мыслью о будущих занятиях, и каждое утро открывает глаза, предвкушая сегодняшний поход в кафе. Вселенная вертится вокруг Лу Ханя, и МинСок, одурманенный светом его очарования, готов присоединиться ко всему миру, вращающемуся на одной и той же орбите. И чем больше времени проходит, тем меньше хочется ему сбежать — ведь купаться в лучах улыбки Лу Ханя так хорошо, даже если они выставляют напоказ все недостатки МинСока. Лу Хань умный, красивый и образованный, а его обезоруживающая наивность и бесподобная беспечность всего лишь следствие удачи, позволившей Лу Ханю родиться в хорошей семье и с прекрасным лицом. Но главное, что приводит МинСока в неописуемый восторг и изумление – не это. А то, как поразительно много общего у них, несмотря на пропасть десятилетия, разверзнувшуюся между ними. Они любят чизкейки, маффины с черникой, сезонные напитки в старбаксе и мексиканскую кухню. Раз за разом, не сговариваясь, они заказывают одно и то же, и МинСок сначала относится к этому подозрительно, но потом встречается точно такой же озадаченный взгляд психотерапевта и перестаёт хмуриться. В конце-концов, различия в пристрастиях бывают только у тех, кто ничего не понимает. Тем же, у кого хороший вкус, нравится одно и то же. Что ж, их общий вкус, похоже, безупречен. Они оба любят Lana del Rey и утопают в музыке, когда песни из её репертуара начинают звучать в кафе. Они болеют за одну и ту же футбольную команду и смотрят все её матчи, разрывая глотки криками разочарования и ликования. Они упиваются фильмами Тарантино и не очень любят читать книжки, но если и говорить о литературе, то Гарри Поттера они читали, и оба остались в полном восторге. Где-то между обсуждением последнего матча «United Seoul» и «фантастических тварей» они переходят на «ты», потому что Лу Ханю, на самом деле, не нравятся все эти условности, а МинСок просто окончательно забыл, где он находится. — Ты бы был в Равенкло, — говорит Лу Хань, и МинСок не успевает закрыться от прицела фотоаппарата: Лу Хань нажимает на кнопку и айфон издаёт характерный звук. — Что ты делаешь? — неуверенно спрашивает МинСок, и сам удивляется тому, как легко и непринуждённо неформальная речь слетает с его языка. — Фотографирую тебя, — хитро улыбается Лу Хань, и когда МинСок недоверчиво выгибает бровь, добавляет, — ты здорово выглядишь, когда не думаешь о диетах и калориях. Хочу выложить тебя в свой инстаграмм. МинСок не верит Лу Ханю. Как бы сладки не были его речи, Лу Хань и его улыбка – лишь туман, но ни в коем случае не маяк. Рядом с ним МинСок скорее заблудится, чем найдёт дорогу домой, и, когда Лу Хань оставит его, ему придётся разбираться со всем этим дерьмом в одиночку. Но МинСок даже не злится, когда действительно видит свою фотографию в ленте инстаграма – а это плохой знак. В тот день, когда они стоят в прихожей, надевая на себя шапки и зимние пальто, МинСоку приходится ждать, пока Лу Хань перешнурует свои ботинки. Взгляд подростка скользит по зеркалу, как по отражающей поверхности воды, и останавливается, когда он с ужасом понимает одну вещь. Он не узнаёт себя. Его нет в этом зеркале. Всего одна секунда перед тем, как Лу Хань выпрямится во весь рост рядом с ним – но этой секунды достаточно МинСоку, чтобы в ужасном, уродливом скелете напротив увидеть… … себя. Его щёки впали, острые скулы выступают наружу, под глазами огромные чёрные круги, а на голове почти не осталось волос. МинСок подносит костлявую, трясущуюся ладонь к своему лицу, и думает о том, что он этими самыми руками в погоне за призрачным идеалом красоты превратил себя в монстра. — Пойдём, МинСок? — молодое, красивое, улыбающееся лицо Лу Ханя отражается в зеркале прямо рядом с иссохшим, серым лицом МинСока, и ему становится предельно ясно: Лу Хань жив, а он – мёртв. И всё это время их разделяли не десять лет, а грёбанная река Стикс. МинСок разворачивается и молча идёт к выходу.

***

МинСок довольно стойко переживает собственное уродство. Пусть он не может перестать трогать своё лицо, шарить ладонями по телу, пересчитывая рёбра, пусть не может забыть того странного человека в зеркале – он не запирается. Он оставляет дверь в свою комнату открытой и терпеливо ждёт, когда Лу Хань заберёт его в кафе. И пусть подушка МинСока мокрая от солёной воды, и сам он, в ночных приступах отчаяния, паучьими пальцами выдирал остатки редких волос – он не забьётся под кровать, как щенок, лелеющий собственные раны. Он просто надвинет козырёк кепки сильнее на лицо, и спрячет взгляд, когда будет здороваться с Лу Ханем. Всего-то. Хах. Всего-то? МинСок останавливается перед выходом из больницы, подаётся всем телом назад, круто разворачивается на пятках и, путаясь в собственных ногах, чуть не падает на глянцевую плитку. Лу Хань держит его ладонь крепко, с усилием, в его глазах удивление, растерянность, страх, и МинСок почти висит на нём, перекладывая всю тяжесть своего веса на чужие напряжённые мышцы. Никто не смотрит на них, никому не интересно – здесь часто у какого-нибудь психа да сносит крышу, поэтому фойе больше напоминает цирк уродов, дающий концерты время от времени. Но МинСоку кажется, что тысячи глаз прожигают его, и каждый думает, что он- Лу Хань берёт его за плечи и отводит в сторону, туда, где у их интимного разговора не будет свидетелей. — Я… монстр, — говорит МинСок после продолжительного молчания: его голос пуст, взгляд направлен в пол и МинСок надеется, что никто не увидит, как солёный дождь исчезает в воротнике его пальто. — Нет, МинСок, — мягко говорит Лу Хань, сжимая плечи МинСока так, будто он упадёт, если его отпустить, — ты просто болен. Позволь мне помочь тебе. «Рядом с Лу Ханем нет надежды, нет надежды», — МинСока лихорадит, он сходит с ума от жара. Сердце в его костлявой груди бьётся так болезненно и сильно, что МинСоку кажется, оно через секунду-другую-сейчас пробьёт грудную клетку, и МинСок сгорит этим пожаром внутри, — «рядом с Лу Ханем нет надежды, нет, никакой надежды рядом с Лу Ханем нет-» Но так хочется, чтобы была. МинСок падает лицом в чужой шарф и вцепляется пальцами шершавую ткань пальто. Он стоит, скованный кольцом чужих рук, и представляет, что его больше нет в этом мире – что он исчез, растворился в чужом дыхании и навек слился с запахом, окутавшим его. У Лу Ханя приятный одеколон. МинСока разрывает от рыданий.

***

— У тебя красивый значок, — МинСок недоверчиво косится на якорь у себя на груди; его палочки замирают в тарелке Лу Ханя, — ты знаешь, что он символизирует? — Что? — палочки цепляют сочный кусочек курицы в чужом «цезаре», и МинСок отправляет его в рот, — якорь? Ты имеешь ввиду якорь? — Да. — И что же? Что же он символизирует? — Надежду, — Лу Хань хитро улыбается, и МинСок зависает, переставая жевать, — моя девушка любит рассуждать обо всех этих христианских добродетелях, — терапевт облизывает ложку и, не замечая чужого пристального взгляда, лезет ей в чизкейк МинСока. Отношения Лу Ханя и МинСока вышли на новый уровень, потому что МинСок больше не может быть уверен, что они проводят терапию – их «сеансы» больше похожи на «свидания» (от этой мысли МинСок прячет своё лицо в подушке и сдавленно воет). Лу Хань много рассказывает о себе, но ещё больше говорит о своей девушке (вот тебе и свидание), и МинСок-таки узнаёт, как произносятся иероглифы в её имени – СяоТун. СяоТун младше Лу Ханя на пять лет и учится на косметолога здесь, в Корее, в каком-то престижном ВУЗе, название которого МинСок не запомнил. Они с Лу Ханем знакомы с детства, потому что их родители дружат, и это всё усложняет. — Её отец не любит меня, — пожимает плечами Лу Хань, когда МинСок вопросительно выгибает бровь, — чёрт знает, почему. Но меня это не очень волнует, честно говоря. Лу Хань всегда хотел пожениться, и родители дали согласие на брак с одним условием – СяоТун сначала должна закончить университет. Она всегда хотела учиться в Корее – с Лу Ханем в сопровождающих ей позволили это сделать. Здесь он снимает им квартиру, полностью содержит её на правах жениха и наслаждается совместной жизнью с любимой девушкой вдали от неодобряющего взгляда её отца. Родители Лу Ханя предлагали ему помощь с обустройством, но он отказался от неё. По крайней мере, он сам так сказал. Что было на самом деле, МинСок не знает, но вот уже полгода как Лу Хань лечит людей в одной из лучших клиник Сеула. — Это мало, — признаётся Лу Хань как-то раз, и МинСок смотрит, как пластиковая ложечка исчезает в его красном рту, — но всё, вроде, идёт успешно. По крайней мере, пока ещё никто не умер. Не вздумай стать первым, ясно тебе? — игриво заканчивает Лу Хань, и МинСоку кажется, что это мало похоже на шутку. — Тебе нравится твоя работа? — спрашивает он вместо ответа, ковыряясь своей ложкой в мороженом Лу Ханя. — Если бы не нравилась, я бы сейчас обедал не с тобой, а со своей девушкой, — Лу Хань следит за тем, как МинСок перемешивает его сладость, а потом снисходительно смеётся, — либо ешь, либо оставь в покое. МинСок отправляет наполненную ложку в рот и улыбается. Может быть, Лу Хань не самый опытный и не самый лучший врач, но он любит людей. Это всё окупает. МинСок не знает, как у Лу Ханя получается беспокоиться о таком количестве народу: он может рассказывать МинСоку о пациенте с биполярным расстройством, писать кому-то смс с названием лекарства, слушать чьи-то жалобы по телефону и всё это одновременно. Создаётся впечатление, будто Лу Хань наслаждается общением с психами: по крайней мере, об интересных случаях из практики он рассказывает с таким же энтузиазмом, как и о последних играх "Seoul United". МинСоку интересно, выделяет ли Лу Хань его из ряда своих пациентов или позволяет кушать из своей тарелки из банального человеколюбия. После того, как МинСок принимает решение довериться Лу Ханю, он безропотно выполняет всё, о чём говорит врач, пусть иногда у него и начинаются истерики при мысли о том, что он потолстел. Лу Хань запрещает ему думать о калориях, не показывает результаты взвешиваний и говорит МинСоку, что с течением времени он начинает выглядеть всё лучше и лучше. МинСок пытается сопротивляться этой очевидной лжи, но Лу Хань обманывает его так искусно, что в итоге МинСок тает и полностью покоряется чужой воле. МинСок борется с демонами внутри, запрещает себе бояться потолстеть и ставит себе за правило каждую неделю увеличивать порции. Со временем его меню увеличивается и его перестаёт тянуть в туалет после каждого приёма пищи. А ещё у него появляется странная привычка есть из тарелки Лу Ханя. Это получается спонтанно. Лу Хань всегда заказывает самые любимые блюда МинСока и ест их с невероятным аппетитом, так, что самому МинСоку остаётся только захлёбываться слюной. Подросток понимает, что сам он не сможет съесть всю порцию, но ведь никто не мешает ему чуть-чуть попробовать у Лу Ханя. Он пробует. Потом ещё. И ещё. И е- — Ты хочешь ризотто? — спрашивает Лу Хань, смотря на то, как МинСок вылавливает морских гребешков из его риса, — давай я куплю тебе. МинСок отрицательно мотает головой – его желудок пока не готов к такому. Но, возможно, однажды… Через несколько месяцев МинСока выписывают из больницы.

***

Он возвращается в школу с камнем на сердце. Когда такси останавливает его напротив железных ворот, и он видит, как безликие толпы учеников стекаются в свой привычный муравейник после выходных, проведённых с родителями – ему хочется разрыдаться. Он сжимает ручку своего чемодана посильнее, и, закрывая глаза, смешивается с копошащейся толпой. Скоро он снова наденет школьную форму и станет таким же серым, как они: почему-то здесь верят, что слепить удачную ячейку общества из кого-то, кто носит яркие вещи, невозможно. Коридор общежития сопровождает МинСока десятками взглядов и ворохом перешептываний, взметающимся в воздух, пока ректор ведёт его к его новой комнате. Обычно строгий мужчина обращается с МинСоком, как с хрустальной вазой редкой работы, за которую придётся заплатить состояние, есть вдруг её разбить, и МинСок невольно задаётся вопросом, правда ли он выглядит настолько хреново. — Я ЧунМён, — его новый сосед заходит за ним после уроков; он неловко улыбается и протягивает ему ладонь для рукопожатия, и МинСок не может вспомнить, где он уже видел это породистое лицо, — я староста в твоём классе. Губы МинСока расползаются в зыбкой и извиняющейся улыбке. Он не планировал задерживаться в этой школе надолго, и потому держать в своей голове столько ненужных имён не казалось ему целесообразным. Вот стыдоба. — МинСок, — он протягивает свою ладонь, а потом, видя, насколько костлявой она кажется рядом с квадратной ладонью ЧунМёна, убирает её. ЧунМён не даёт ему сделать этого: он хватает ладонь одноклассника и начинает трясти её. Его выражение лица нечитаемо, — приятно познакомиться. — Теперь мы соседи, — странно хихикает ЧунМён, и, оглядывая вещи МинСока, сваленные на кровати, продолжает, — я вижу, ты уже раскладываешься… что ж… чувствуй себя, как дома, — он улыбается МинСоку, МинСок улыбается в ответ, и между ними повисает неудобная тишина, — но давай… давай ты продолжишь позже, хорошо? Нужно сходить пообедать. Понимаешь, мне сказали… МинСок натыкается на его извиняющийся взгляд и всё понимает без слов. Он кивает, стараясь успокоить взволнованного ЧунМёна, вынужденного быть его надзирателем, и, не говоря ни слова, подходит к столу, чтобы взять с него телефон. — Я всё расскажу тебе, — щебечет сзади ЧунМён, пока МинСок проверяет сообщения на телефоне, — что мы проходили, что изменилось. Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Не обращая внимания на шум за спиной, МинСок заходит во входящие и видит одно единственное сообщение. «Удачного первого дня в школе! Не будь букой, постарайся со всеми поладить. Вечером жду от тебя отчёт о прошедшем дне~~~». — Тебе что, девушка написала? — покрываясь красными пятнами от смущения, смеётся ЧунМён, когда МинСок поворачивается к нему, улыбаясь неприлично счастливо. — Вроде того, — хихикает МинСок, и они выходят из комнаты.

***

— Тебе чертовски идёт этот значок, ты в курсе? — заискивающе говорит ЧонДэ с видом прожжённого Казановы, и МинСок чуть не выплёвывает свой кофе, когда чеширская улыбка оказывается совсем близко к нему, — он так прекрасно оттеняет твои глаза. — Он всем так говорит, — меланхолично замечает КёнСу (кажется, да, КёнСу), с хлюпанием высасывая сок из пакетика, — он просто пытается убедить тебя в том, что это вязаная хрень не бесполезна. — Неправда, я действительно так считаю! — Возмущается ЧонДэ, наконец отлипая от задержавшего дыхание МинСока, — просто всё дело в том, что я идеально сопоставляю значок и человека. Вон, как Бэкки шли мандаринки, пока их у него не отобрали. «Бэкки» что-то несвязно мямлит в ответ, остекленевшим взглядом смотря в экран телефона. МинСоку не интересно, что там, но ЧонДэ любит по секрету рассказывать всему потоку, что БэкХён сталкерит кого-то в соц. сетях. МинСок не осуждает – для него самого теперь самым большим развлечением является обновление странички Лу Ханя. Дни доктора гораздо интересней серых будней Кима, так почему бы и нет? Жизнь закрутила МинСока, стоило ему переступить порог класса во вторник утром, и из-за непривычно быстрого и напряжённого темпа МинСоку становится плохо несколько раз на дню. Учёба прожигает его мозг, одноклассники тушат об него свои горящие любопытством взгляды, словно бычки сигарет, и ему хочется хотя бы полчаса побыть в блаженном одиночестве, том самом, в котором он спиртовал себя несколько месяцев, валяясь в просторной белой палате. Он запирается в туалете, пытаясь выкроить хоть немного личного пространства, но уже через пять минут тишины обеспокоенный голос ЧунМёна окликает его. Этот парень никак не может оставить МинСока одного – такое ощущение, будто он думает, что МинСок только и мечтает выгадать возможность, чтобы повеситься. МинСок бы с удовольствием закрылся в себе, но Лу Хань настойчиво говорит ему: «социализируйся», и МинСок, за столько месяцев привыкший есть всё, о чём его просит Лу Хань, не может не повиноваться. Иногда он перекусывает с ЧонДэ и шумной компанией, собирающейся вокруг него: он честно пытается запомнить их имена и бессмысленный трёп, хотя сам большую часть времени молча жуёт свой ланч, даже не пытаясь вступить в разговор. Чаще он обедает с ЧунМёном. МинСок бы всерьёз считал этого парня роботом, если бы не бардак, который он разводит у них в комнате и нелепые шутки, которыми он пытается разрядить напряжённую атмосферу, иногда повисающую между ними. ЧунМён ответственный до абсурдного: он, как стойкий оловянный солдатик, готов выполнить любое поручение, данное ему, даже если это будет стоить ему времени, сна и личного пространства. Иногда, когда ЧунМён в очередной раз соглашается помочь их учителю по биологии с проверкой тестов, МинСоку кажется, что ЧунМён просто тряпка, которой удобно вытирать пол, но одной-единственной фразой староста выбивает одноклассника из колеи. — Связи, — говорит ЧунМён после того, как вновь даёт кому-то списать своё домашнее задание, — никогда не знаешь, как повернётся жизнь. Нужно поддерживать с людьми хорошие отношения. — Так ты здесь для того, чтобы обзавестись связями? — уточняет МинСок, не уверенный в том, что верно понял изначальный посыл. — Что-то вроде того. Вечность им с ЧунМёном быть друг другу чужими не получается. Совместное времяпрепровождения сближает, и МинСок, как минимум, уже готов смириться с существованием своей второй тени, которой важно убедиться в том, что МинСок всегда будет сыт и не захочет выпрыгнуть из окна. Со временем у них появляются общие темы для обсуждения, ночной воздух иногда располагает их к разговорам по душам и вот они уже нечто среднее между хорошими приятелями и закадычными друзьями, связанными местом, действием и временем. — Это твой друг? — спрашивает ЧунМён у МинСока, когда тот вечером возвращается в общежитие, — парень, с которым ты иногда ходишь обедать. «Нет, это мой психотерапевт,» — хочет сказать МинСок, но вместо этого неловко смеётся: — Да, друг… мы очень близки. ЧунМён улыбается и возвращается к чтению учебника, а МинСок спешит уединиться в ванной. Ким по-прежнему должен ходить на сеансы, наблюдаться у диетологов и проходить различные терапии, поэтому они с Лу Ханем продолжают практиковать свои «свидания» во время обедов. Лу Хань обычно встречает МинСока у ворот школы, и после первого же его появления там этот улей начинает гудеть. Ещё больше взглядов обращаются на МинСока, слова «красавчик», «парень» и «удивительно» становятся вечными спутниками его имени в разговорах, и МинСок буквально чувствует, как его фигура обрастает сетями сплетен и мифов, которые нравятся обсуждать даже тем, кто плохо представляет, как выглядят они с Лу Ханем. Все думают, что они – лучшие друзья, кто-то под этим словосочетанием подразумевает даже отношения более интимные, чем дружеские, и МинСок чуть не сходит с ума, когда зараза ЧонДэ начинает приставать к Лу Ханю с попытками познакомиться, и, введённый в заблуждение его внешностью, говорит с ним неформально. Лу Хань вспоминает «странного паренька» ещё долго и беззастенчиво смеётся над его глупыми вопросами, пока МинСока съедает смятение, по чайной ложечке выковыривая остатки здравого смысла из его головы. В конце-концов, он и сам запутывается в том, кто же для него Лу Хань. МинСок и не заметил, как стал зависимым: участие Лу Ханя словно вызывает привыкание, и МинСок жаждет общения с ним, желает его взглядов, шуток и спонтанных разговоров ни о чём. Это делает всё предельно сложным: Лу Хань больше не может быть просто его психотерапевтом, потому что люди не переписываются с «просто психотерапевтами» в соц. сетях и не пишут им по вечерам огромные сообщения о том, как прошёл их день и как их раздражают все вокруг. ЧунМён говорит, что это похоже на дружбу – доверять все свои мысли человеку и желать проводить с ним как можно больше времени, но МинСок всё равно не уверен. Как бы комфортно не было с Лу Ханем, когда его нет рядом, МинСок всегда ощущает эту стену, разделяющую их – стену двух поколений, сменившихся с момента рождения Лу Ханя и до рождения МинСока. И пусть непринуждённое поведение Лу Ханя изрядно дезориентирует, где-то на периферии сознания МинСока маячит та самая система, которая не позволяет ему выйти за границы формальных отношений. Но хотя в голове у МинСока до сих пор есть ограничения, по факту он уже давным-давно переступил через них. МинСок понимает это, когда впервые просыпается посреди ночи. Его сердце стучит в самой глотке, он липкий, потный и грязный, и пока он широко раскрытым ртом со свистом втягивает в лёгкие воздух, перед ним маячит обеспокоенное лицо ЧунМёна. — Всё в порядке? Тебе плохо? Ты скулил во сне, — ЧунМён протягивает бледнеющую в темноте ладонь, чтобы померить температуру МинСока, но тот испуганно отталкивает руку. — Мне… приснился кошмар, — МинСок садится на кровати, подбирая ноги под тебя и обхватывая руками свои колени, - не беспокойся, просто кошмар. В этом кошмаре Лу Хань нависал над ним, пока он мял костлявой спиной траву, и терпкий, мускусный запах поднимался в ночное небо. Лу Хань пел ему песни: его магнетический голос звучал ото всюду и наполнял трепетом и желанием самое нутро МинСока, вливаясь в его сознание через дрожащие стенки барабанной перепонки. Лу Хань пел о любви и красоте; о том, что МинСок красивый и он любит МинСока, и его тёплые руки затекали под чужую одежду и гладили беззащитную, чувствительную кожу, опускаясь всё ниже, и ниже, и ниже… Лу Хань говорит, что сексуальные фантазии – это хорошо, ведь это означает возвращение потенции. Лу Хань не знает, что главный герой сексуальных фантазий МинСока – это он.

***

МинСок думает об этом непозволительно много. Всё становится слишком сложным: их официальные сеансы, их неформальные переписки, их интимные сны (точнее, интимные сны МинСока о них). Голова раскалывается, словно черепную коробку изнутри греют газовой горелкой, и единственный способ остановить эту боль – расставить все точки над «и». После некоторого штурма странички СяоТун в соц. сетях МинСок понимает, в каком университете она учится, и однажды вместо обеда отправляется туда. Он ждёт её у ворот, теребя лямки своего рюкзака и перекатываясь с пяток на мыски, высматривая её лицо среди студентов, покидающих территорию. Волнение охватывает его: с минуты на минуту он увидит ту, кому отдано сердце Лу Ханя, и её красота, её статность и благородство оставят от надежды, зародившейся в его несчастном сердце, только горстку пепла. Но так даже лучше – лучше он будет разбитым двигаться дальше, чем, сохранив мнимое благополучие, увязнет в болоте напрасных ожиданий. Когда МинСок видит ту самую девушку, лицо которой он столько раз видел на фотографиях, внутри него всё падает. Шокированный, он смотрит, как СяоТун целует какого-то парня, ластясь к нему, словно кошка. И этот парень – явно не Лу Хань.

***

— У тебя лицо твоей матери, — говорит однажды отец МинСоку, пока они стоят на похоронах. МинСок одет в чёрный, его глаза не разлипаются, опухшие от слёз, и родительские слова звучат для него нелепо и неуместно, — когда-то я влюбился в это лицо. Но она всё испортила. Двенадцатилетний МинСок смотрел на то, как рыдает его мать, пока тяжёлый дубовый гроб опускают в дыру, выкопанную в земле, из которой никогда не восстать даже живым, не то, что мёртвым. Когда мама дрожащей ладонью кидает на крышку первую горсть земли, и грязь застревает под её длинными, яркими ногтями, МинСок не выдерживает и уходит. В толпе, занятой скорбью, никто не заметит его пропажи, а того, кто мог бы, уже через пять минут замуруют в тёмном гробу под несколькими кубометрами земли. Через несколько месяцев беспрерывных раздумий и бессонных ночей, в голове МинСока камень за камнем выстраивается стройная теория, объясняющая всё произошедшее. Его отец был прав. Во всём виновата эта жадная женщина. МинСок помнит, как дедушка узнаёт о её измене. Ему рассказывает о ней телевизор. Чем больше подробностей открываются ему, тем хуже ему становится – телефон прирастает к уху, его пальцы, опутанные вздутыми фиолетовыми венами, сжимают мобильный с невероятной силой, и МинСок может слышать взволнованный и злой голос везде, где бы он не находился. Даже его бабушка, вечно степенная и спокойная, добавляет жареные баклажаны в бибимпаб – хотя она знает, что МинСок терпеть их не может. Мальчик давится ими под шорох чужого щебетания: — Что скажут люди? Что же будет с нами? — вода шумит, бабушкины морщинистые руки пенят посуду, а МинСок ни черта не понимает, что происходит, — как эта глупая девчонка могла так поступить? Когда правда открывается МинСоку, он не знает, из-за чего злится больше – из-за того, что его родители разводятся, или из-за того, что долгожданное лето вдали от школы-пансиона оказывается испорченным. Обо всей ситуации МинСок узнаёт из новостей и отрывков разговоров взрослых. Телевизор трещит о разводе одной из самых красивых пар страны, журналисты добираются до их загородного домика в окрестностях Пусана, дедушка скрипящим голосом обвиняет собственную дочь в безнравственной измене и с криком выдворяет нежданных гостей, поминутно хватаясь за сердце. Однажды утром МинСок просыпается от жуткого грохота в коридоре и раздирающих душу криков, и первый раз становится участником этого нелепого представления. Его родители, никогда не интересовавшиеся им прежде, врываются в его комнату вихрем и начинают делить его, как какую-то вещь. МинСок помнит кричащую мать, угрожающую отцу, что она отберёт у него всё: карьеру, состояние, ребёнка, что она превратит его жизнь в Ад, и МинСок впервые в жизни кричит от ужаса и безысходности, когда спор двух взрослых и адекватных людей начинает доходить до рукоприкладства. Его дедушка разнимает их, приводит их в чувство и очень, очень много переживает. Он умирает через месяц после того, как МинСок возвращается в школу. — Сердце не выдержало, — рыдает бабушка МинСоку в трубку, пока он берёт пятиминутный перерыв во время тренировки по футболу. МинСок так и не может вернуться к игре – он отпрашивается в туалет и всё оставшееся время рыдает в раздевалке. Скандал его родителей затухает через несколько месяцев – у них слишком много компромата друг на друга, чтобы продолжать конфликт. Обида в сердце МинСока не остынет никогда. Единственное место, где он когда-то чувствовал себя, как дома, оказывается разорено и опустошено. Приезжая на несколько дней навестить бабушку, он не может не думать о том, что сидя в этом кресле, дедушка читал ему Жюль Верна; на этой тумбочке бабушка оставляла ему тёплое молоко и печенье, чтобы он перекусил на ночь глядя; что на этой лужайке за домом он учился играть в футбол и радовался, когда удавалось забить в ворота. Теперь это всё превратилось лишь в воспоминания, и ему больше не хочется возвращаться в свой загородный дом. Там никому не интересны его успехи в спорте, да и успехов этих больше нет. Там его ждёт лишь рыдающая бабушка, сжимающая его лицо своими призрачными, морщинистыми руками, и МинСоку даже не нужно подслушивать разговоры взрослых, чтобы понимать, что с ней что-то не так. Когда его мать озабоченно разговаривает по телефону с врачами, МинСок теряет дар речи от концентрации лицемерия в её голосе. Пока он следует за ней по пятам, смотря на то, как её дорогие красные каблуки отбивают ритм о мокрый асфальт, он невольно задаётся вопросом: стоила ли эта измена такого печального результата? Что было не так с его отцом? Что было не так с ним? Его мать слишком жадная – ей никогда не будет достаточно того, что у неё есть, она всегда будет жаждать большего и отравлять этим ядом не только себя, но и окружающих. Смотря на весёлого Лу Ханя, идущего рядом с ним, МинСок с горечью думает, что Сяо Тун такая же. — Значит, ты был на игре впервые за три года? — у Лу Ханя всё лицо раскрашено цветами их любимой команды; его волосы взъерошены, глаза горят, и от его улыбки веет восторгом и безумием, пока он, взбудораженный, воодушевлённо жестикулирует. МинСок не может перестать смотреть на это: ему вспоминается, как во время матча Лу Хань поспешно заглатывал хот-дог, а потом слизывал соус с испачканных ладоней. Его язык облизывал длинные изящные пальцы, и МинСок завороженно смотрел на то, как аккуратные ногти исчезаю т во влажном рту. Эта картина до сих пор стоит у него перед глазами, — ты многое пропустил. — Раньше я ходил на футбол с дедушкой, но после его смерти всё перемешалось, — МинСок выдыхает облако пара и напряжённо всматривается в то, как оно растворяется в ночном небе, — у меня нет друзей, так что ходить мне особенно не с кем. А ходить на футбол одному – всё равно, что ходить на вечеринку к незнакомым людям. Это странно. — И поэтому ты позвал меня? — смеётся Лу Хань, — чтобы по-человечески сходить на футбольный матч? — Вроде того, — лжёт МинСок: на самом же деле, это не Лу Хань был предлогом для того, чтобы сходить на футбол, а с точностью наоборот. МинСок чувствовал себя идиотом, пока сжимал вспотевшими ладонями билеты, ожидая Лу Ханя у школьных ворот. Когда светлая макушка замаячила вдалеке, он решил оставить эту затею и стыдливо спрятал билеты в карман куртки, но потом желание быть рядом с Лу Ханем пересилило неловкость. В конце-концов после того, как он увидел Сяо Тун, он больше не может запретить себе надеяться. Раньше он думал, что у него нет шансов. Сейчас он думает точно так же (но в глубине души считает, что его болезненные преданность и поклонение больше достойны любви, чем ветреное сердце какой-то китайской шлюхи). Когда Лу Хань жалуется на то, что Сяо Тун не кормит его кошку, или когда он восхищается её усердием в учёбе («она постоянно учится, мне даже жаль, ведь у нас нет времени на то, чтобы побыть вдвоём»), МинСок заставляет себя не слушать. Потому что иначе горькая желчь разольётся у него в груди и он весь изойдётся ненавистью к этой шлюхе, и, к тому же, запачкает ей и Лу Ханя. МинСок не хочет быть таким ядовитым, но он ничего не может поделать с собой: образ изменщицы Сяо Тун до сих зыбким миражем маячит у него перед глазами, и его сердце обливается кровью и жалостью, когда он видит улыбающееся лицо Лу Ханя и слышит его смех. Лу Хань ни о чём не знает. Он слеп и восторжен, как новорождённый младенец. А МинСок знает правду – и это его проклятье. Даже с лицом и характером Лу Ханя ты не можешь быть счастлив в этом мире. Это уже совсем не смешно. — Ты играешь в футбол? Лу Хань смотрит в сторону футбольного поля, точно такого же, как и все футбольные поля в школах, где учился МинСок, и его голос доносится откуда-то из-за пелены сна. Зима выдалась тёплая: снега почти нет, улицы сухие и потому ничто не мешает искусственной траве тускло зеленеть в свете уличных фонарей. МинСок беспокойным взглядом окидывает звёздное небо, заглядывает за забор и видит, как кем-то брошенный мяч белеет среди симметричной разметки площадки. — Когда-то играл, — отвечает он, и, понимая, к чему идёт разговор, поспешно добавляет, - но я плохой игрок. Не стоит. — Да ладно тебе, — беззаботно кидает Лу Хань, со скрипом толкая калитку; секунда – и его улыбка уже сияет по ту сторону ограды, — будет весело. — Нет, Хань, я пас, — МинСок отшатывается назад, но ладонь Лу Ханя крепко сжимает его в своих тисках, — поздно уже, пора по домам, - он замолкает, а потом добавляет для убедительности, — тебя Сяо Тун ждёт. — Не ждёт, — смеётся Лу Хань натянуто и требовательно и капризно трясёт ладонь МинСока, сжатую в своей, — ну же, МинСок, ты же любишь футбол, почему не хочешь сыграть? — брови Лу Ханя взметаются вверх, и его лицо приобретает очаровательно-недоумённое выражение, — просто попробуй. — Так не хочется домой? — Не переводи тему. МинСок мнётся несколько секунд, нервно кусая губы и чувствуя, как зловещее предчувствие растекается по его венам вместе с кровью. Но Лу Хань смотрит убедительно, и в итоге МинСок мнёт своими ботинками траву, недовольно семеня за старшим в сторону мяча. — Лови, МинСок! — Лови, жирдяй! МинСок инстинктивно ловит мяч руками и беспокойно оборачивается: сзади никого нет, кроме пустоты площадки и мигающего уличного фонаря. — Твои ворота слева, мои – справа, — говорит Лу Хань, возвращая внимание МинСока себе, — начинай. МинСок опускает мяч на землю и неуверенно пинает его мыском ботинка – он давно не играл, и все его движения выходят нелепыми и неуклюжими. Он медленно, но уверено ведёт мяч к воротам Лу Ханя, пока старший бегает вокруг него, пытаясь помешать ему продвинуться вперёд. В тишине ночи раздаётся лишь их учащённое дыхание и шарканье ботинок о землю. — Блять, жиртрест, дай пас! МинСок вздрагивает и не рассчитывает силу: мяч укатывается слишком далеко, и Лу Хань перехватывает инициативу. Чувствуя, как учащается сердцебиение, МинСок несётся следом за Лу Ханем, он пытается преградить старшему путь, но тот умело обходит его защиту и отправляет мяч прямо в ворота. — Я выиграл, — смеётся он, и МинСок, пытаясь отдышаться, смотрит вслед чужой раздвоившейся спине, нечёткой в тусклом свечении фонаря. Он стирает пот со лба и решительно разгибается. — Это ещё не конец. Он играет жёстко, мяч путается между его ног, мир кружится вокруг него, но он не может позволить себе проиграть. Простая игра превращается в ожесточённую борьбу, сопровождающуюся шорохом катящегося мяча, лязгом подошв о траву, чертыханиями и звучащим ото всюду смехом. — Играй жёсче, жирдяй! Понимая, что не сможет завладеть мячом первым, МинСок ставит подножку противнику. Тот издаёт удивлённый звук, но ему удаётся удержаться на ногах. МинСок уже несётся к чужим воротам. — Мой отец сказал мне, что твоя мама шлюха. Он перед ним, МинСок может видеть его ухмылку перед собой, но их вокруг десятки, а он – один. Он прикусывает губу и пытается прорвать кольцо, хотя и чувствует, что ему не хватает сноровки. — Ты безнадёжен. — Сынок шлюшки безнадёжен. — Думаешь, ты лучше нас? Да ты уродец. Такой же, как твоя пластиковая мамаша. — Жирные не должны выходить на поле. — Я НЕ ЖИРНЫЙ! — Его крик разрезает тишину, он наваливается всем своим весом на противника и падает вместе с ним на землю. Его сердце колотится в его глотке, его грудь раздирает от боли, и он, не в силах сфокусироваться, лупит своими кулаками по всему без разбору. — МинСок!.. Чёрт, МинСок! — НЕТ! Нет, не трогай меня! Не смей! НЕ СМЕЙ! Животный страх сковывает его, когда его спина оказывается придавлена к жёсткой поверхности, а на тело обрушивается нечто тяжёлое. Чужие крики проносятся у него перед глазами, он видит, как отец замахивается на мать, и испускает животный вопль. Он бежит разнимать их и оказывается в центре осуждающей толпы. Они смотрят на него, как на свинью, в их руках камни, они наступают на него, и ему становится так страшно, что его всего парализует. Ему нечем дышать, он кашляет спёртым воздухом, пытаясь впустить в лёгкие хоть немного кислорода. Когда он открывает глаза, его босые ноги стоят на краю мокрого карниза, под ним – бездна, ветер хлещет по его лицу, он открывает рот в немом крике о помощи, и, когда его пятка соскальзывает вниз, животный ужас сжимает холодной ладонью его взбесившееся сердце- — МинСок, очнись! Когда МинСок открывает глаза, жадно дыша, он видит над собой обеспокоенное лицо Лу Ханя и его встревоженный голос эхом отдаётся в черепной коробке. Над ним – звёздное небо, под ним – жёсткая трава, от которой поднимается терпкий и мускусный запах, и пальцы Лу Ханя мёртвой хваткой сжимают слабые запястья МинСока, прижимая их к земле. МинСок дышит через раз. Он закрывает глаза и открывает их; закрывает и открывает, пытаясь понять, сон ли всё происходящее, или явь. Он представляет, как губы Лу Ханя накрывают его собственные, а чужие ладони затекают к нему в штаны, под самую резинку трусов, и сжимают… МинСок закрывает глаза, не в силах справиться с пожаром в груди, и чувствует себя грешником, которого сжигают на костре. Ему хочется умереть. — Всё хорошо, МинСок, я здесь. Всё хорошо. Вес чужого тела исчезает, и МинСок чувствует, как его силой сажают и сжимают в своих объятиях. Сердце Лу Ханя бешено бьётся напротив его собственного, и МинСок даёт волю слезам, утыкаясь лицом в чужое плечо. — Прости меня, я не заметил, — шепчет Лу Хань, и его ладонь гладит чужие спутанные волосы, — я такой идиот, такой идиот, прости меня, МинСок, я должен был заметить. МинСок хочет сказать Лу Ханю, что он не Бог, что он не всезнающ и всемогущ, но у него абсолютно нет на это сил.

***

— МинСок, я ухожу, — ЧунМён стоит в дверях их общей комнаты и выглядит побито и сожалеюще, сжимая ручку своего чемодана. МинСок нехотя отрывается от своего ноутбука и поднимается с кровати, чтобы проводить соседа, — прости, что бросаю тебя одного на праздники. — Ничего, — отмахивается МинСок: в конце-концов, он сам виноват, что не хочет видеть ни маму, ни бабушку в этот Чусок. Он сам решил, что ему будет проще в школе во время праздников, он не может жаловаться на одиночество, — отдохни хорошенько. — Спасибо, — ЧунМён расплывается в улыбке, а потом мнётся несколько секунд, перед тем, как продолжить, — МинСок… пообещай мне, что будешь кушать хорошо, ладно? МинСок удивлённо смотрит на смущённое лицо ЧунМёна, мягко улыбается и заверяет его: — Да, конечно. Обещаю. Они оба знают, что он врёт. В последнее время состояние МинСока ухудшилось. Он не может смотреть на себя в зеркало без свербящего чувства в груди; он снова бегает в туалет почти после каждого приёма пищи. Он уже не понимает, зачем это делает, ведь даже если самому красивому человеку из всех, кого он знает, не удалось найти чистое счастье, для него надежды точно нет. Смывая в унитаз остатки своего здравого смысла трясущимися руками, МинСок думает, что болезнь возвращается. Но что-то останавливает его от того, чтобы сказать об этом Лу Ханю. Может быть, то, что доктор и так знает слишком много. — Если у тебя повторится паническая атака – дай мне знать, — говорит Лу Хань МинСоку в ту несчастную ночь, когда они оба растягиваются на искусственной траве и Лу Хань выглядит растеряно и разбито, — дай мне знать, хорошо? МинСок кивает, а на следующий день его впервые за несколько месяцев рвёт. Спасенье так и не приходит. Он влюбляется в Лу Ханя с невероятной скоростью, не в силах ни прекратить общения с ним, ни прийти к какому-то логическому концу. Так же стремительно возвращается его болезнь, пока он, как помешанный, рассматривает своё лицо в зеркале и думает, что не достоин Лу Ханя. Он несчастен и уродлив. Он даже хуже, чем шлюха Сяо Тун. МинСок встречает Чусок, гипнотизируя взглядом пирожное, купленное в его любимой кондитерской. Когда-то Лу Хань показал ему это замечательное место, и теперь МинСок ходит туда каждый раз, когда ему хочется чего-то сладкого. Этим вечером у него явно нет настроения для вкусной еды. — Ты уверен, что хочешь есть это? — обеспокоенный голос матери зовёт его, и МинСока передёргивает, — может, тебе стоит сесть на диету, Минни? МинСок точно знает, что в комнате один, но его сердце всё равно начинает биться быстрее, а ладони потеют. «Начинается», — думает он и поднимается, чтобы открыть окно. Ночной воздух врывается в помещение, и МинСок, облокачиваясь на подоконник, начинает глубоко дышать и пытается сосредоточиться на происходящем на улице. Он читал, что это помогает. В который раз изучая вид за окном, МинСок думает, что все школы похожи. Они как конвееры для создания новых людей: их ученики носят одинаковую серую форму, они ограждены одинаковым железным забором и их территории выложены одинаковыми каменными дорожками. Чёрные тени, скрываясь, следуют одним и тем же маршрутам, изредка проявляясь в свете уличных фонарей, и шорох в коридоре звучит так же настораживающе, как и когда-то, предупреждая о чужом приближении. МинСоку катастрофически не хватает воздуха. Он высовывается из окна почти по пояс, пытаясь вдохнуть больше, заполнить лёгкие до конца, и его голова начинает кружиться, когда он смотрит вниз, на расползающуюся по саду темноту, и запоздалая паника бьёт ему по мозгам, когда он понимает – вот она, смерть… Его грубо хватают за волосы и оттаскивают от окна. Спина саднит, когда его впечатывают в стену, и гулкая боль расползается по затылку, когда он медленно сползает вниз, сгибаясь пополам от болезненного удара в живот. — Тебе не стыдно, жиртрест? Из-за тебя мы проиграли игру! МинСок перетекает в горизонталь, слезящимися глазами смотря на несколько пар грязных ботинок, окруживших его. Когда один из них замахивается для удара, МинСок сжимается, как зверёк, загнанный в угол, в отчаянной попытке защитить живот и лицо. Первый удар приходится по ноге, и МинСок еле сдерживается, чтобы не заскулить. — Тренер сказал, что ты безнадёжен! Почему ты всё равно вышел на поле? — Если бы не ты, мы бы выиграли! — Не молчи, сучонок, скажи что-нибудь! Удары градом сыпятся на МинСока, но он терпит, стойкий оловянный солдатик, и не кричит, только тихонечко скулит себе под нос, чтобы никто не услышал. Однажды он показал им свою слабость, и они избили его ещё изощрённей, чем обычно. — Почему ты так смотришь? Почему? Думаешь, ты лучше нас?! — Какой-то жирдяй лучше нас? Да это бред! — Думаешь, если твоя мать - модель, на которую одна половина дрочит, а другая половина — кончает, тебе всё позволено? Да ты даже не похож на неё! — Кем ты, блять, себя возомнил? — Оставьте его, парни, у него нет будущего. — Точно, точно, нет! — С такой рожей… МинСок лежит на полу, скуля и трясясь, и холод затекает ему под кожу сквозь открытое окно. Он смотрит на чернеющее в квадрате небо, и желает, чтобы всё закончилось. Чтобы больше не было боли и страданий, чтобы больше не было криков и издёвок, чтобы вес его тела больше не давил на него. Он думает об этом так долго, что решается шагнуть из открытого окна прямо в темноту сада. МинСока ломает на полу, пока он хватает губами спёртый воздух, и бесцельно открывает рот, в немом крике о помощи. Небо чернеет в решётке окна, и МинСок собирает всю свою волю в кулак, пытаясь нащупать на кровати телефон. — О, МинСок, звонишь поздравить? – певучий голос Лу Ханя раздаётся в трубке, и МинСок так счастлив слышать его, что болезненный спазм, сдавливающий его грудь, превращает слова в невнятные всхлипы, — что? МинСок, что случилось? — Лу Хань, кто это? — спрашивает женский голос на том конце провода, и где-то на периферии сознания МинСок понимает, что это Сяо Тун. — Это МинСок, я рассказывал о нём тебе. МинСок, что случилось? МинСок, ответь! — Приез- приезжай, — шепчет МинСок, смаргивая слёзы, и так и остаётся лежать на полу, слушая копошение в телефоне и взволнованный женский голос, спрашивающий у Ханя, куда он собрался. Лу Хань едет вечность. Когда он, с горящими волнением глазами врывается в комнату МинСока, подросток уже оказывается распластанным о стену и абсолютно позабывшим о том, что он кого-то ждёт. — Дыши, МинСок, дыши, — тёплые руки гладят щёки МинСока, размазывая по ним горячие слёзы, — раз-два-три, раз-два-три… — Почему я не могу быть счастлив, Лу Хань? — МинСок трётся своей скулой о ладонь, и машинально хватается своими пальцами за рукава чужой куртки, — это потому что я жирный? — Нет, МинСок, ты совсем не жирный, что ты такое говоришь? Посмотри на меня, МинСок, ты красивый, верь мне, МинСок, ты красивый. — Откуда тебе знать? — МинСок отталкивает Лу Ханя от себя, и тот от неожиданности едва не падает на спину, — ты не такой, как я… ты ничего не знаешь! Такие, как ты, проживают свою жизнь в счастливом неведении… и ты ещё думаешь, что можешь кого-то спасти! Глаза Лу Ханя растеряно смотрят из темноты, и МинСок подбирает к себе ноги и обхватывает коленки руками, чтобы хоть как-то успокоить себя. — Я просто хочу быть счастлив… но ты не можешь помочь мне, ты ни черта не знаешь об этом мире, о его несправедливости и жестокости, — МинСок закрывает глаза и видит перед собой километры железных заборов и десятки безликих лиц, преследующих его, — ты не можешь даже помочь себе. — МинСок, — Лу Хань запинается, воздух свистит, наполняя его лёгкие, пока он подбирает слова, — мне многого не понять. Но кое-что я всё-таки знаю. Если ты послушаешь меня… — Ты ничего не знаешь! Ты живёшь в своём радужном мире иллюзий! Ты даже понятия не имеешь, что Сяо Тун изменяет тебе- МинСок закрывает ладонями рот, чувствуя, как дрожит подбородок и катятся слёзы по щекам. Он не хотел делать Лу Ханю больно. Кому угодно, но только не ему. — Я знаю. МинСок поднимает затравленный взгляд на Лу Ханя, и его спокойствие и серьёзность вводят подростка в недоумение. — Я знаю, что Сяо Тун изменяет мне, я же не слепой, — Лу Хань пожимает плечами, и почему-то МинСоку кажется, что ещё чуть-чуть, и человек перед ним разлетится тысячами искрящихся светлячков и больше никогда не соберётся заново, — эй, ты чего? Там всё с самого начала было сложно, не бери в голову. Тем более, я тоже ей изменял. — Что? — удивление душит и выводит из равновесия: всё это время МинСок берёг хрустальное спокойствие Лу Ханя, но выходило, что он сам себя вводил в заблуждение, — что? Разве… разве ты не любишь её? — Люблю, — голос Лу Ханя звучит печально, и его глаза, отражающие свет из коридора, смотрят куда-то мимо. Потом он кивает себе, словно подтверждая собственные слова, и повторяет, — люблю. И злюсь. МинСок не может перестать смотреть на Лу Ханя: но теперь он видит не только лицо. Нет, сейчас он видит гораздо дальше фасада. Лу Хань, оказывается, больше, чем красивая шкатулка; мелодия, льющаяся из сердца коробочки, чарующая и печальная. МинСок мог бы услышать её давно, но он, поражённый искусным узором на крышке шкатулки, даже не потрудился её открыть. Возможно, если бы МинСок перестал играть в самопожертвование, он бы понял. Возможно, если бы он смог избавиться от тяжёлых штор своей депрессии, в его комнату наконец-то проник бы свет. Подросток не дышит. Мир открылся ему заново, помножив его чувствительность на два, и ему остаётся только прислушиваться к тому, как шумит кровь в его венах и чувствовать, как чужая трагедия прорастает в его сердце и становится ближе, чем своя. В этот момент вся вселенная сжимается до размеров одной маленькой комнатки, в которой происходят события космического масштаба. В этот момент МинСок ощущает Лу Ханя так же болезненно, как самого себя. — Тогда почему ты не прекратишь? — сипло спрашивает МинСок, вглядываясь в знакомое лицо Лу Ханя и видя совершенно другого человека. — А почему ты не прекратишь худеть? Потому что ты надеешься- — Потому что я болен! Я болен, Лу Хань, болен, именно поэтому. Лу Хань смотрит на него удивлённо, и МинСок сам поражён словами, вырвавшимися из его нутра. Возможно, это и есть тот ответ, от которого они оба убегали. Нужно много мужества, чтобы осознать, что за привязанностями к идеалам и возведением в культ всегда кроется что-то нездоровое, и признание болезни – самая тяжёлая стадия лечения. Но если Лу Хань всегда будет лечить МинСока – он бы хотел никогда не выздоравливать. — Хань, скажи мне, — МинСок сглатывает и чувствует, как шатает стены и потолок от силы его сердцебиения, — а ты мог бы изменить Сяо Тун… со мной? Взрыв. Звук. Вспышка. Вселенная снова бесконечна, а МинСок встречает свой конец прямо здесь, на полу, нервно и выжидающе смотря на Лу Ханя. Баста. Лу Хань возвышается над МинСоком, его огромная тень исчезает в черноте комнаты, а его лицо спокойное и сожалеющее. Подростку кажется, будто Лу Хань – ровесник звёзд, мерцающих на чёрном полотне неба. Среди прочих небесных тел, умерших и возродившихся уже сотни раз, он бесстыдно молод, но для МинСока, простого человека, он стар, как мир. — МинСок, дело не в том, что я не смог бы изменить Сяо Тун с тобой, — наконец говорит Лу Хань, и МинСок пьёт его слова утешения, как смертельный яд, — дело в том, что ты заслуживаешь гораздо большего. «Мы все заслуживаем гораздо большего,» — думает МинСок, смотря на сломанную фигуру напротив, — «и, одновременно, не заслуживаем ничего». Жизнь — это вечная погоня за ускользающим счастьем, у которой нет ни конца, ни начала. Даже если человеку кажется, что он ухватил удачу за хвост, она, как ящерица, отбрасывает его, и человек остаёмся ни с чем. Так отец МинСока, имея деньги, не смог удержать жену. Так Лу Хань, имея прекрасное лицо, оказался одурачен девушкой. Так мать МинСока, имея всё, вечно жаждет большего. Так чего ждать МинСоку, у которого нет ничего? Раньше эта мысль приводила его в отчаяние. Но сейчас, когда Лу Хань, по тем или иным причинам, готов бросить всё и примчаться к нему по первому зову- Ему уже не так страшно. — Тогда я подожду, пока ты бросишь Сяо Тун, — говорит МинСок. Страшно шатаясь, он опирается о стену и встаёт на ноги, улыбкой встречая чужой удивлённый взгляд, — и тогда тебе не придётся изменять ей снова. Рядом с Лу Ханем для МинСока нет надежды. Но рядом с МинСоком для Лу Ханя – есть.

***

Проходит полтора месяца перед тем, как Лу Хань вновь обновляет страницу в социальных сетях своим селфи с котом. На фотографии он целует животное в сморщенную морду, на его пальце нет кольца, а подпись снизу гласит: «Остались вдвоём в холостяцкой квартире! Мяу~~» В этот день МинСок не может сосредоточиться на занятиях. Его голова заполнена розовым туманом, зрение притуплено и все его мысли обращены только в сторону телефона, лежащего в его рюкзаке. Написать Лу Ханю сейчас или подождать? Позвать его на встречу или дождаться приёма? У него скоро день рождения, стоит ли ему подарить- — Ким МинСок, — отвратительного цвета вельветовый жилет, обтягивающий внушительную грудь замирает у подростка перед глазами, и он, понимая, что забылся, спешит принять соответствующее прилежному ученику положение. — Да, мэм. — Мне кажется, ты сегодня не с нами, МинСок. У тебя сегодня праздник? — Нет, мэм. — Тогда почему ты надел сегодня брошку? МинСок быстрым взглядом окидывает якорь у себя на груди и, не медля ни секунды, уверенно отчеканивает: — Люблю брошки, мэм. — Уставом школы запрещено носить украшения, — в поле зрения МинСока появляется раскрытая ладонь, — отдай её мне. — Нет, - МинСок поднимает глаза, встречаясь с удивлённым взглядом учительницы, и по классу проносится взволнованный шёпот, — она моя. А что моё, то я никому не отдам. Учительница стоит в замешательстве некоторое время. Её разукрашенное белым лицо покрывается стыдливым румянцем, когда она просит МинСока спрятать значок в рюкзак, а сама поспешно возвращается к уроку. МинСок ловит восхищённую улыбку ЧонДэ и улыбается в ответ.