The Teen in Question

I was broken from a young age Taking my soul into the masses Writing my poems for the few That looked at me took to me, shook to me, feeling me. Singing from heartache, from the pain Taking my message from the veins Speaking my lesson from the brain Seeing the beauty through the… Pain!       Когда брат КёнСу однажды за ужином заявляет, что он собирается жениться – никто не воспринимает это всерьёз. В конце-концов, ему всего четыре года, и у него есть ещё целых четырнадцать лет, чтобы передумать, и решить не жениться никогда. Но когда маленький ХёнСу говорит, что хочет, чтобы его свидетелем на свадьбе был Чонин — это сильно бьёт по гордости КёнСу. Потому что Чонин всего лишь воспитатель в детском саду, а КёнСу пусть и учится далеко — но всё ещё старший брат. И обидно, что его, похоже, на этот праздник жизни звать даже не собираются.       — Ну что ты хочешь от него? — говорит мама, когда КёнСу, измученный переживаниями, всё-таки отвечает ей, почему он так тяжело вздыхает всё время, — ты же постоянно учишься, не играешь с ним, не гуляешь с ним. А ему хочется внимания, понимаешь?       КёнСу понимает, а вот все вокруг, похоже, не очень. Да, он много учится, и, да, он много упускает из-за этого, но сегодняшние лишения — это завтрашняя свобода выбора. Его образование — это своеобразный трамплин, способный перенести его семью из маленькой квартирки в роскошный дом, а его самого — поднять с задворок бесперспективного среднего класса до уровня профессиональной элиты.       Ведь пусть бог не дал ему лёгкую жизнь и богатую родню, зато он дал ему мозги. И было бы глупым с его стороны не воспользоваться этим.       Однако, как бы умён и целеустремлён не был КёнСу, в этом мире всё ещё есть вещи, которые его расстраивают. Много вещей. Например, то, как счастлив его младший брат, когда КёнСу снова приходится возвращаться в школу-пансион.       — Наконец-то я снова буду один в комнате, — радостно говорит маленький ХёнСу какой-то девочке, сидящей напротив (наверное, его невесте), пока КёнСу борется со шнуровкой на маленьких ботинках. Сегодня последний день каникул: он должен собирать чемоданы и готовиться к отъезду, но вместо этого добровольно тащится в неведомую даль, чтобы забрать младшего брата из детского сада. Впервые в жизни.       — Хэй, пилот! — раздаётся за спиной КёнСу, и маленький ХёнСу испускает радостный вопль, — не забудь свой самолёт.       — Хён, хён! — ХёнСу вырывается из рук брата и спешит к кому-то сзади него, звеня развязанными шнурками об пол, — Хён, у меня теперь будет своя комната, представляешь?       КёнСу буравит взглядом пустую скамейку, на которой только что сидел его брат, когда до него доносится чужой низкий смех и настырный голос ребёнка, требующий, чтобы его взяли на ручки. Чувствуя, как кровь внутри закипает, КёнСу медленно поворачивается к сладкой парочке для того, чтобы увидеть, как ХёнСу, цепляясь своими руками за штанину какого-то парня, пытается залезть на него, как на дерево.       Когда парень всё-таки сдаётся и поднимает ХёнСу в воздух, ребёнок издаёт победный клич, и КёнСу сразу становится стыдно, что он стал свидетелем победы неандертальца над человеком разумным.       — Хён, ты ведь переедешь ко мне жить вместо КёнСу, да? — маленькие ладони обхватывают чужое лицо, и ХёнСу со всей силы ударяет своим лбом по лбу непутёвого воспитателя.       Парень кричит, его крик перемешивается с детским смехом, а КёнСу поднимается с колен, отряхивает джинсы от невидимой грязи, и закатывает глаза, пытаясь представить, что его здесь нет, — ты ведь переедешь, да? Пожалуйста, переезжай, Чонин-хён!       Чонин-хён смеётся; его плечи подрагивают, он морщит нос, как щенок, и его улыбка обнажает ряд белых зубов.       «Вот он, Чонин», — думает КёнСу, рассматривая фигуру своего врага и с разочарованием отмечая, что ему не к чему придраться. Чонин-хён высокий, статный, плечистый и держит на своих руках четырёхлетнее чудовище так, как будто оно ничего не весит. Ему осталось только оказаться наследником какой-то огромной корпорации, чтобы окончательно заставить КёнСу завидовать.       Хотя, чего там — он уже.       Когда их взгляды встречаются, КёнСу приходится приложить огромные усилия для того, чтобы не отвернуться.       — Прости, ХёнСу-я, я бы очень хотел жить с тобой, — наконец говорит Чонин: его голос настолько сладкий, что его можно добавлять в чай вместо мёда (но, по правде говоря, КёнСу никогда не любил сладкий чай), — но я думаю, что твой братец будет против этого.       Чонин смотрит на КёнСу, его улыбка насмешкой рассекает красивое лицо, а глаза сияют ожиданием и интересом. КёнСу не нужно много времени для того, чтобы понять, чего именно ждёт воспитатель, поэтому он мысленно собирается с силами и делает шаг на встречу.       — Да нет, в общем-то, переезжайте. Только имейте ввиду — это монстр, а не ребёнок, — ХёнСу возмущённо кричит, Чонин усмехается, явно оценив чужую шутку, а КёнСу, стараясь унять внутреннюю дрожь, вытягивает вперёд раскрытую ладонь, — До КёнСу, старший брат ХёнСу.       — Ким Чонин, второй пилот на самолёте ХёнСу! — под звонкий детский смех Чонин отдаёт честь, а потом крепко сжимает ладонь КёнСу в своей, и от одного этого касания До обдаёт волной тепла, — рад познакомиться, До КёнСу.       — Взаимно, — КёнСу улыбается и спешит убрать свою руку из чужого захвата. Перед тем, как отпустить его, Чонин проводит большим пальцем по внешней стороне ладони КёнСу – жест нежный, интимный и ничего не значащий. Однако КёнСу думает о нём, пока Чонин уговаривает ХёнСу пойти домой; думает о нём, пока слушает бессвязную болтовню брата, ведя его по знакомым улицам; думает о нём, когда глотает прощальный ужин, приготовленный его мамой.       Следующим утром, когда машина отца подхватывает его, чтобы снова отвести в школу, голова КёнСу забита уже совсем другими вещами.

***

      Он снова вспоминает об этом нелепом случае через две недели после начала учёбы. Прошло всего ничего времени, а его голова уже гудит от формул и дат, опухолью разбухающих под черепной коробкой, поэтому он решает на время отложить учебники и прерваться на пятиминутный отдых. «Пятиминутный отдых» оборачивается двумя часами тотальной деградации в ближайшем кафе, где они с БэкХёном оккупируют столик, чтобы сидеть, уткнувшись каждый в свой телефон.       КёнСу бездумно листает ленту обновлений в инстаграме, время от времени отхлёбывая от своего американо, а БэкХён смотрит какую-то дораму на планшете, заедая просмотр уже второй порцией чизкейка. КёнСу не слышит его смех; не обращает внимания на официанток, снующих мимо их столика, на короткие видео о кулинарии/реслинге /плетении феничек, мелькающие на экране его смартфона. Зато он прекрасно слышит аплодисменты толпы, чувствует тяжесть награды в своих руках, видит рыдающую от гордости мать в первом ряду зрительского зала и своего младшего брата, с восхищением смотрящего на-       Подождите.       Танцующего Чонина?       КёнСу нужно пять секунд, чтобы понять, что забыл Чонин в его фантазиях о получении Нобелевской премии, и ещё десять, чтобы осознать, что это ни черта не фантазии. Чонин и вправду танцует, только в экране его телефона.       — Боже, КёнСу, что это? — БэкХён, похоже, закончивший смотреть очередную серию дорамы, перегибается через весь стол, только чтобы увидеть видео, из-за которого лицо КёнСу приобрело такое хмурое выражение.       — Хотел бы я знать, — траурно говорит КёнСу, и вправду не имея ни малейшего понятия о том, что Ким Чонин забыл в его ленте обновлений. Он уже хочет промотать видео вниз, но грациозные движения приковывают его взгляд, и школьник не может перестать смотреть на плавно изгибающееся тело.       Леди Эластика, блин.       — Что ты думаешь? — спрашивает КёнСу напряжённо смотрящего в его телефон БэкХёна, сам не зная, чего хочет услышать в ответ.       — О чём? Об этом парне?       — Да.       — Я думаю, что он гей.       Что?       КёнСу поднимает озадаченный взгляд на БэкХёна, пытаясь понять, как его друг смог сделать вывод об ориентации танцора, просмотрев всего лишь несколько секунд видео.       БэкХён, чувствуя на себе чужой скептический взгляд, отрывается от экрана телефона и с самым невинным видом спрашивает:       — Что?       — Почему ты решил, что он гей? — голос КёнСу звучит недоверчиво, и БэкХён, разочарованный чужой реакцией, закатывает глаза и тяжело вздыхает. Он всегда обращается с КёнСу так, будто тот упускает что-то невероятно важное в этой жизни, и До не устаёт поражаться тому, какими самонадеянными, оказывается, бывают люди. Удивительно.       — Ну, понимаешь, он похож на Чондэ, — пространно объясняет БэкХён, жестикулируя и растягивая гласные, — у него такая же аура. А люди, похожие на Чондэ, не могут быть натуралами.       Какая интересная логика.       — А с чего ты решил, что Чондэ — гей? — КёнСу не знает, откуда пошла эта байка про ориентацию их местного фрика, но он относится к ней со всем скептицизмом, на который только способно его рациональное мышление, - ты что, свечку держал?       — Нет, у меня просто потрясающий гей-радар, — гордо заявляет БэкХён, высоко задирая нос, будто он военная собака, распознающая геев по запаху, — я чую голубых за километр.       КёнСу закатывает глаза, стараясь не очень сильно раздражаться из-за звуков чужого смеха.       Когда приходит время расплачиваться, КёнСу обнаруживает, что денег на карточке не достаточно, чтобы заплатить за чёртов американо. Он бледнеет на глазах, когда видит экран терминала, говорящий о недостатке средств, и под смущённым и растерянным взглядом официантки ему хочется провалиться под землю. В его кошельке, как назло, ни гроша, и он невольно задаётся вопросом, какого чёрта кофе стоит так дорого, что он не может его себе позволить.       Почему это происходит именно с ним?       — Я плачу за двоих, — безмятежно говорит БэкХён, доставая бумажник, и КёнСу с апатией и злостью наблюдает за чужими ухоженными пальцами, достающими тысячные купюры.       — Не надо, — слабо говорит КёнСу, пытаясь защитить остатки своей гордости: он прекрасно понимает, что другого выхода нет, но ему невероятно стыдно признавать это.       — Да ладно тебе! — БэкХён улыбается кланяющейся официантке и переводит радостный взгляд на До, — зачем нужны друзья, если они не платят за тебя в кафе?       КёнСу задаётся вопросом, как часто БэкХёну приходилось платить за своих богатых приятелей. Он сильно сомневается, что с кем-то из них в принципе случалось что-то подобное.       — Я верну тебе деньги, — тихо говорит КёнСу, суетливо собираясь и избегая смотреть на БэкХёна.       — Конечно.

***

      КёнСу звонит маме каждый вечер для того, чтобы выслушать тысячу и одну историю и успокоить своё воющее сиреной чувство долга. За это БэкХён ехидно называет его «маменькин сынок», но КёнСу плевать на то, что думает этот ребёнок, выращенный банкоматами, а не живыми людьми. Ведь не только совесть заставляет До с поразительным упорством снова и снова набирать знакомый номер: иногда это невысказанная тоска, иногда – молчаливое отчаяние, но чаще всего – слепое желание услышать слова поддержки, которое никогда не бывает удовлетворено.       — Ты представляешь, невеста ХёнСу оказалась мальчиком! — КёнСу, честно, не представляет; в ответ маминому взбудораженному голосу он что-то неопределённо мычит в трубку, пока его руки складывают самолётик из бумаги, — я теперь даже не знаю, как объяснить ему, что это неправильно.       — Что неправильно?       — Мальчикам влюбляться в мальчиков.       КёнСу хмурится, когда понимает, что вместо самолёта сложил какое-то кривое чудовище, и, еле сдерживая раздражённый вздох, разглаживает бумагу, чтобы начать сначала.       — А почему ему не сказали об этом в детском саду? — спрашивает КёнСу, чтобы реалистично поддержать иллюзию своего участия в разговоре, пока вся его мозговая активность направлена на попытки вспомнить уроки оригами из начальной школы.       — Я говорила об этом с Чонином, он сказал, что не видит в этом ничего такого, — пальцы КёнСу замирают: непрошенное касание горит клеймом на его ладони, а за озабоченным голосом матери он может чётко расслышать раздражающий смех БэкХёна, — в конце-концов, они всего лишь дети.       «В конце-концов, они всего лишь будущие геи», — саркастично думает КёнСу, внутренне вопрошая, что же за человек этот Ким Чонин, и почему он делает так много сомнительных вещей. Однако догадки о том, что воспитатель может как-то плохо повлиять на маленького ХёнСу, До оставляет при себе и вместо этого говорит:       — Что ж, в чём-то он прав: они действительно всего лишь дети. Они ещё не знают, что хорошо, а что — плохо. Им нужно объяснить.       — Возможно, ты прав.       Пауза затягивается, и КёнСу понимает, что все отвлечённые темы для разговора кончились и настало время побеседовать о том, что уже несколько дней не выходит у него из головы. Его долг БэкХёну. КёнСу не любит разговоры о деньгах, если быть точнее — об их отсутствии, а когда он говорит об этом со своими родителями, он чувствует себя уличной попрошайкой, молящей о милостыне где-то в переходах метро. Это всегда стыдно, нелепо и неловко, но До не может постричься в монахи и начать вести аскетический образ жизни: так он точно будет выделяться из толпы богатых одноклассников. Поэтому всё, что может сделать КёнСу — это дождаться правильного момента и многозначно молчать в трубку, намекая на то, что если родителям выдали зарплату — было бы неплохо поделиться ей со своим старшим сыном.       — КёнСу-я, я видела, что у тебя кончились деньги на карточке, — голос матери звучит заранее извиняющимся, и КёнСу весь напрягается, смутно подозревая, что ему не понравится то, что она собирается сказать, — но папе опять задержали зарплату.       — Ничего страшного, я всё понимаю, — на самом деле, КёнСу ни черта не понимает, но его отцу уже столько раз задерживали зарплату, что ему пришлось смириться с тем, что иной раз рабочих даже за людей не держат. Он настолько привык к этому, что перестал рассчитывать, что те скудные деньги, которые платят родителю, вовремя пополнят их семейный бюджет. Поэтому эти несколько дней, что он ходил с пустым бумажником, он больше надеялся на то, что маме доплатят за сверхурочные работы, чем на что-либо другое.       — Поэтому нам нужно как-то прожить на мою зарплату, пока папе не перечислили деньги. — Да, но ведь, — КёнСу осекается, не зная, имеет ли он право допрашивать собственную мать об её доходе, — ты много работала в этом месяце. Госпожа Сон… не собирается тебя поощрить?       По неловкой тишине, раздающейся в ответ, КёнСу понимает, что госпожа Сон, похоже, та ещё стерва, раз до сих пор не уяснила, что в их стране отменено рабство и теперь любой труд должен быть оплачен. Что сложного в том, чтобы доплатить своей уборщице лишние пятьдесят тысяч вон за сверхурочную работу? Госпожа Сон это даже за деньги не считает, тогда почему ей так тяжело расстаться с этой суммой? Такие богатые люди вообще не должны скупиться на зарплату своим работникам, ведь они покупают вещи по заоблачным ценам, а чем человеческий труд хуже вещей?       — Мам, — в одном слове — всё бессилие человеческого социума, в котором бедные должны ползать в ногах у богатых, чтобы им перепали крошки с барского стола; и нет, КёнСу не драматичен, просто он уже устал от из раза в раз повторяющейся несправедливости, — мам, ты не должна позволять им так с собой обращаться, — КёнСу кажется, что он уже натёр мозоль на языке: так часто он повторял эту фразу. — Они обращаются с тобой, как с дерьмом, ты не должна это терпеть. Почему ты должна бежать к ним домой по первому зову, сидеть с их детьми и по полдня убирать свинарник в их квартире, если они не могут нормально заплатить тебе за это?       — КёнСу-       — Что «КёнСу»? КёнСу, прими, что к твоей маме обращаются «эй, ты»? КёнСу, смирись с тем, что твой отец ещё один станок на заводе? КёнСу, признай, что тебя ждёт то же самое?! — До почти перешёл на крик, не считая нужным сдерживать эмоции в пустой комнате. — У нас тоже есть гордость! Пора вспомнить про неё и уволиться!       — Успокойся, КёнСу, — мамин голос звучит так устало, что это действует моментально: на КёнСу будто выливают ушат воды, и он остывает, и только кривой излом губ выдаёт остатки прежней ярости, — я понимаю, почему ты возмущён, но есть вещи, с которыми нужно просто смириться. Когда ты не можешь что-то изменить, надо относиться к этому философски.       КёнСу смотрит в квадратную рамку окна, за которой разгорается пламя заката, и ему нестерпимо хочется уйти куда-нибудь за горизонт, где ему не нужно будет мириться с лишениями, экономить каждую вону и гнить от зависти, наблюдая за богатыми одноклассниками, способными купить весь мир в личное пользование просто потому, что им повезло. КёнСу бы хотел жить в мире, где нет денег, образования, иерархии и социальных статусов; где все живут вместе, но каждый сам по себе; где все люди разные, но каждый доволен тем, что имеет. Если бы КёнСу был богом, он бы построил именно такой мир. Но он не бог, а лишь жалкий человек, наглухо запертый в четырёх стенах своей комнаты.       — Су-я, насчёт карточки…       — У меня осталась наличка, — без труда врёт КёнСу, думая, что, похоже, БэкХёну придётся подождать, — не беспокойся об этом.       Когда разговор заканчивается, КёнСу хочет осторожно положить телефон на стол, но получается слишком резко, и девайс ударяется боком прямо о белый подоконник. Несколько секунд КёнСу сидит неподвижно, всё ещё слыша в своей голове измученный и уставший голос матери, и ему хочется перевернуть стол, выбить стёкла из окна и кричать, пока в лёгких не останется воздуха. Ему хочется выплакаться небу о том, как ему нужны эти никчёмные пятьдесят тысяч вон, как они нужны его семье и как он готов убить за них, потому что уже нет никаких сил так жить, ни-ка-ких.       Но КёнСу не бесится и не плачет. Вместо этого он берёт в руки свой самодельный бумажный самолёт и пускает его в воздух, в полёт. Полёта не получается: самолёт с гулким стуком ударяется об оконное стекло и стремительно пикирует вниз, падая на стопку учебников. КёнСу следит за ним равнодушно, а потом тянется руками к месту падения. Из огромного нагромождения книг он вытаскивает одну наугад и открывает на случайной странице.       Пусть кто-то другой мирится с превратностями судьбы, а он не готов. Если понадобится, он утопит страницы учебников в слезах и поте, не будет спать ночами и забьёт на личную жизнь: если это плата за то, чтобы его родители и будущие дети жили в мире без забот, то КёнСу готов заплатить её.       «Просто иногда», — думает КёнСу растирая солёную каплю по исписанной чёрным бумаге, — «немного тяжело».       Когда приходит ночь, КёнСу перестаёт понимать смысл написанного, но всё равно с непримиримым упорством пялится в учебник.       Из оцепенения его выводит пришедшее на телефон уведомление. КёнСу заторможено откладывает книгу в сторону и берёт в руки смартфон, одним движением пальца освещая темноту молчаливой комнаты.       «Kimkaaaa начал трансляцию в инстаграме»

***

      — Су?... КёнСу? — голос БэкХёна звучит всё чётче в сумбурном гуле коридора, и До крупно вздрагивает, когда чужая ладонь ложится на его плечо; одно нервное касание пальца, и изображение Чонина на экране его телефона потухает, — есть планы на вечер?       — Завтра контрольная по алгебре, нужно подготовиться, — бубнит КёнСу, сбрасывая с себя руку БэкХёна, — поэтому, если ты хотел позвать меня на свидание, я согласен только на библиотеку.       Разочарованный вопль БэкХёна разрезает пространство коридора и барабанные перепонки КёнСу заодно.       — Ты уже неделю готовишься к этой контрольной, сколько можно? Ты так всю жизнь пропустишь! — Возмущённо заявляет БэкХён, и в этот момент КёнСу как никогда хочется врезать по его беззаботной, не видевшей тягот жизни роже.       КёнСу хорошо помнит день, когда он впервые встречает БэкХёна: они сидят в просторном зале в ожидании речи директора, их плечи завёрнуты в свежую серую форму, словно конфеты - в фантики, и они жмурятся от яркого солнечного света, проникающего в помещение сквозь большие незашторенные окна. КёнСу смущается при виде родителей, фотографирующих его, и мысленно надеется на то, что скоро они перестанут позорить его перед будущими одноклассниками. Парень рядом с ним уже минут пять ведёт отчаянную борьбу со своим галстуком, сначала жалуясь, что «эта штука душит меня», а потом картинно страдая из-за того, что не может завязать «бесполезную тряпку» обратно.       Когда КёнСу решает помочь бедному парню, он даже не догадывается, что завязывает галстук будущему лучшему другу. БэкХён отражает своей улыбкой солнце, смущённо смеётся и лепечет что-то про кривые руки и плохую организацию, и уже через несколько минут они с КёнСу обсуждают сидящих вокруг людей, директора и того болезненно выглядящего полного мальчика сзади, который в последствии оказывается Ким МинСоком.       Когда они впервые собираются в столовой после школьного собрания, они с умным видом обсуждают Шекспира и Алигьери, сравнивают Густава Климта и Эгона Шиле, и весь их стол с шумом и энтузиазмом подключается к разговору. КёнСу закручивает в дикий калейдоскоп вкусной еды, терпкого парфюма ЧунМёна, пронзительного голоса спорящего с БэкХёном ЧонДэ и вороха планов и ожиданий, взметающегося над их столом словно лепестки сакуры, предвкушающие появление сладких ягод.       В этот момент КёнСу чувствует себя частью всеобщего целого, и он верит в то, что его место — здесь, за этим столом, рядом с этими людьми, возбуждённо обсуждающими теорию струн и нынешнюю политическую ситуацию в стране. Очень скоро для КёнСу становится очевидным, насколько он ошибался. Ведь пропасть их социального положения пусть и не видима, но перешагнуть через неё невозможно.       Потому что КёнСу не может отделаться от мысли, что родители каждого из его одноклассников могут быть потенциальными начальниками его матери или отца.       В итоге КёнСу осознаёт, что никакого «целого» на самом деле нет: есть только «они» и «он». И вскоре приходится свыкнуться с мыслью о том, что танцы и дискотеки интересуют БэкХёна гораздо больше, чем литература, а ЧунМён приходит в библиотеку чисто за компанию с До: потому что никому из них, этих детей богатых Буратино, не нужно учиться столько же, сколько КёнСу. В конце-концов, за них же заплатили, чтобы они поступили в лучшую школу в Корее – значит и за лучший университет заплатят, не проблема. Это только КёнСу нужно надрываться и с замиранием сердца вглядываться в результаты полугодовых экзаменов: потому что именно от них зависит, как сложится его дальнейшая судьба.       — Лучше отсутствие жизни, чем такая бесполезная, как у тебя, — огрызается КёнСу, но БэкХён только фыркает на это, привыкший к чужой грубой манере общения.       — Ну хоть пообедать ты с нами пойдёшь? Мы с ЧонДэ собрались в «Беверли-хиллз», там офигенно вкусные коктейли.       КёнСу закатывает глаза: знает он эти коктейли, каждый из них стоит, как его почка.       — Я куплю что-нибудь в школе.       — Тебе не хочется есть в «Беверли»?       — Мне не хочется есть с вами.       БэкХён ранен в самое сердце: он хватается за грудь и разражается фальшивыми рыданиями, привлекая внимание проходящих мимо школьников. КёнСу хочется отцепить его от себя и раздавить, как надоедливую пиявку, потому что на самом деле это он – тот, кто должен рыдать. Ведь ему очень хочется пойти с другом, но у него абсолютно нет на это денег.       Наблюдая из окна своей комнаты, как БэкХён и ЧонДэ покидают территорию школы, КёнСу с грустью думает, что с каждым днём невидимая пропасть становится всё больше, а у него до сих пор нет никакой возможности перебраться на другой берег.       Когда закат проливает оранжевый на коряво выписанные в тетради уравнения, мозг КёнСу уже отказывается перерабатывать информацию. После пяти минут бесполезных попыток вспомнить квадрат восьми, перемешанных с мыслями об отличном аттестате, коктейлях из Беверли и, почему-то, Ким Чонине, КёнСу бросает это бесполезное дело и решает проветриться.       Впервые за день он покидает территорию школы с пустым кошельком и таким же пустым желудком. На нём свободная белая футболка с безумным цветным принтом, и тёплый осенний ветер забирается своими руками под ткань, пуская мурашки по голой коже, пока КёнСу шаркает кроссовками в сторону ближайшего к школе парка. Он часто ходит туда, когда одиночество пустой библиотеки начинает безмерно давить на плечи или клаустрофобия застаёт его врасплох посреди маленькой комнаты общежития. Взметая в воздух опавшие листья пустынных аллей, КёнСу чувствует себя свободным. Сидя на скамейке в размашистой тени ветвистого дерева, КёнСу может вздохнуть полной грудью и закрыть глаза.       Вокруг ничего нет.       Есть только он и его болезненные желания.       В этих желаниях его лакированные ботинки с небольшим каблуком отбивают прерывистый ритм, пока он идёт по коридорам Оксфордского Университета. Он серьёзный и классный; студенты, кучками раскиданные то тут, то там, приветствуют его, провожая восхищёнными улыбками, пока он сдержанно делает им знак рукой. Секундами позже он выпархивает из здания колледжа; его тяжёлая чёрная мантия развивается от порывов прохладного английского ветра, и он цепляется руками за ускользающие края, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Жмурясь от холода, КёнСу спешит к беседке, он знает, там его терпеливо ждёт-       КёнСу открывает глаза и раздражённо смотрит в сторону источника противного смеха. Прямо напротив него сидит счастливая пара: он обнимает её за плечи, она держит в руке смартфон, и они делают нелепые рожи на камеру. КёнСу физически больно смотреть на этот цирк; он закатывает глаза и поднимается       со скамейки.       Любовь делает людей нелепыми.       Невероятно нелепыми.       После возвращения в общежитие КёнСу пытается прочитать параграф для завтрашнего урока географии, но вскоре понимает, что абсолютно не может сосредоточиться. Тогда он кладёт раскрытый учебник себе на живот и, вглядываясь в пустоту висящего над ним потолка, пытается забыть о том, что он совершенно один.       Иногда ему интересно, какого это — быть с кем-то? Какого хотеть? Какого ждать? Какого любить?       Чарующая полутьма вечера располагает к бестолковым мыслям, и КёнСу на секунду кажется, что если бы он сейчас лежал на своей одноместной кровати не один, возможно, страх бы отступил, и ему стало бы чуточку легче верить в то, что всё будет хорошо. Иногда даже капля лекарства способна облегчить страдания.       Чувствуя себя невероятно жалким, КёнСу ложится на бок и завёртывает себя в свободный край одеяла, представляя себе, что это объятия. Делать что-то подобное было бы неловко, если бы в комнате был кто-то ещё, но пока он один — он может позволить себе эту маленькую слабость. До думает о той парочке, которую встретил в парке, о том случайном касании, взбудоражившем его воображение и о нелепых трансляциях пьяного Чонина, которые тот делает для кучки друзей из танцевальной команды и школьника с тотальным отсутствием личной жизни.       Интересно, мог ли бы кто-то такой, как Чонин, полюбить кого-то такого, как КёнСу?       С мыслями об этом подросток закрывает глаза.       Он засыпает в кольце чужих рук, прислонившись спиной к широкой груди, убаюканный горячим дыханием на своей шее.

***

«Ты не поверишь, у кого я ночевал сегодня! У Пака-мечты-всех-дам-ЧанЁля!»       «Почему же не поверю?» — думает КёнСу, распаковывая картонную упаковку с купленными в аптеке таблетками, — «ты можешь быть где угодно, с тебя станется»       Следующее сообщение БэкХёна приходит через несколько секунд после первого, и До фыркает при виде фотографии друга, запечатлевшего себя на камеру со спиной ничего не подозревающего ЧанЁля. Это смешно и нелепо, прямо в стиле Бёна, и КёнСу не может удержаться от язвительного комментария. «БэкХён, ты в курсе, что взламывать квартиры незаконно?» «Завидуй молча :P»       КёнСу усмехается и откладывает телефон в сторону: больше он сегодня не намерен созерцать безумные выходки друга. Потому что это как воздушному змею гоняться за ветром: как бы сильно ты не старался улететь, всё равно накрепко прикован к месту чьей-то несломимой волей. КёнСу не знает, какой мудак вздумал определять за него судьбу, но раньше он твёрдо верил в то, что чужие козни не помешают ему прожить так, как он захочет.       Когда КёнСу видит результаты контрольных по английскому и математике, ему кажется, что этот мудак — это он сам.       Пока БэкХён и Чондэ плачут от счастья и водят хороводы вокруг своих несчастных тридцати баллов, потому что «о, чёрт возьми, я ни хрена не готовился» и «бог халявы услышал наши молитвы!», КёнСу не может поверить в то, что получил грёбанные восемьдесят восемь. Да он даже в душ ходил не иначе, как с учебником английского в обнимку, почему его результат не перешёл порог девяноста?       И это, мать вашу, не в первый раз.       КёнСу думает о грустной тенденции в своём образовании всю неделю, пока пускает по ветру обрывки контрольных и обманутых ожиданий. Он на половину высовывается из окна библиотеки, его пальцы с лёгкостью рвут исписанную красным бумагу, и флегматичная мысль о том, что надо что-то с этим делать, то и дело проскальзывает у него в голове. Его руки горят зудом желания наконец взяться за очередной учебник, но он не может заставить себя. Какой смысл тратить столько сил на что-то, что не даёт удовлетворительных результатов? Это как поддерживать отношения, обречённые на провал: не важно, сколько цветов и конфет ты подаришь этой девушке – она всё равно уйдёт, так на кой чёрт тратить деньги?       Ну, если только ты не Бён БэкХён, который может себе это позволить.       Учителя говорят КёнСу, что его результаты одни из лучших в классе, и ему не о чем беспокоиться; мама говорит ему расслабиться и получать удовольствие от жизни, пока он молод и беззаботен; одноклассники недоумевают и смеются, когда видят его поджатые губы и недовольно сведённые на переносице брови. Он то и дело слышит, что это глупо – расстраиваться из-за восьмидесяти восьми баллов и что он слишком много хочет, а КёнСу только пожимает плечами, хотя ему очень хочется наорать на всех и уйти, хлопнув дверью. Потому что они не понимают, что если ему хочется когда-нибудь иметь возможность ходить в «Беверли хиллз», не переживая о том, хватит ли ему денег – он должен положить на это всю свою жизнь (если не больше, потому что его результаты показывают, что одной жизни, похоже, не достаточно).       КёнСу никому не говорит, но чувство тревоги в последнее время не покидает его, и у него не хватает сил даже на то, чтобы сосредоточиться на уроках. Ночью он подолгу не может заснуть, прокручивая в голове сюжеты возможного будущего, превращающиеся в кошмары, и в итоге до самого рассвета сидит в инстаграме и других социальных сетях, пытаясь успокоить себя.       Глубоко внутри он хочет рассказать хоть кому-нибудь о том, как он обессилен и подавлен, но он не может позволить себе выглядеть слабым, потому что это точно разрушит его. В моменты молчаливого отчаяния ему хочется поговорить хоть с кем-нибудь, и он еле сдерживается от того, чтобы написать Чонину — человеку, который его никогда не знал, но который бы точно понял. Почему-то КёнСу уверен, что понял бы.       КёнСу не может спросить у матери, как избавиться от тревоги, потому что она крутится в мыле и поте, как белка в колесе, а До поступал в эту школу, чтобы облегчить её жизнь, а не наводнить её новыми проблемами. Он самостоятельно отыскивает решение на медицинских форумах в интернете и покупает в аптеке транквилизатор с каким-то зубодробительным названием.       Доставая таблетки из упаковки, КёнСу думает, что они похожи на маленькие жемчужины. Он берёт стакан с водой и залпом глотает одну из них.

***

      БэкХён ведёт себя, как настоящее кидалово, бросая КёнСу одного ради выходных с кумиром малолеток, но не то, чтобы До переживал. Вообще-то, так даже лучше: никто не пересказывает тебе тупые мемы, захлёбываясь собственным смехом, и не раздражает своим ничего-не-деланием. КёнСу прекрасно существует в гармонии с собой, переваривая жемчужины глубоко в пустом желудке, и наслаждается удобным ему ритмом жизни.       После занятий он делает домашнее задание, и, только покончив с ним, сменяет свою форму на обычную одежду и отправляется в бесцельные скитания по Сеулу. У него нет ни пункта назначения, ни денег, чтобы придумать его, но так До нравится даже больше. Шум автострад и тишина парков, многолюдность проспектов и пустынность переулков: всё это обрамляет мир КёнСу, ставит его фантазии в красивую рамку, пока вместо сеульских многоэтажек он видит кирпичные лондонские дома. Люди проходят мимо него, безликие и чужие, автомобили освистывают его гудками, когда он, забывшись, идёт на красный свет, но ему всё равно. Пока ноги ведут его по оплёванному сигаретными окурками асфальту, он чувствует себя живым.       И однажды, в момент храбрости и прилива энтузиазма, он решается познакомиться с тем, за чьей жизнью так давно наблюдает издалека.       Входная дверь скрипит, и тепло помещения обнимает КёнСу, прохладного с вечернего мороза. Крики ХёнСу и других детей доносятся из игровой комнаты, и До застывает в раздевалке, не уверенный в том, что должен сделать.       Когда Чонин выходит из комнаты проверить, кто пришёл, КёнСу окончательно теряется.       — Я-       — КёнСу, — улыбается Чонин, указывая пальцем на школьника, — До КёнСу, я помню.       Как в самых сопливых дорамах сердце КёнСу пропускает удар, и на секунду ему кажется, что Чонин ждёт его давным-давно.

***

      День, когда у КёнСу на карточке всё-таки появляются деньги, школьник собирается отпраздновать так, чтобы снова голодать весь следующий месяц. БэкХён воспринимает это известие с энтузиазмом и восторгом и сбегает с последнего урока, чтобы занять им места в их любимой лапшичной, которая во время обеда вечно переполнена галдящими школьниками и японскими туристами. КёнСу не останавливает его и даже не ворчит: он бы и сам с удовольствием сбежал с химии, но положение обязывает.       После звонка КёнСу подрывается, как ошпаренный, и, на ходу запихивая вещи в рюкзак, пытается протиснуться к выходу из кабинета. Ему почти это удаётся, когда он неловким движением вышибает портфель из рук Чондэ.       Пока школьники вытекают из класса, КёнСу лихорадочно помогает Чондэ собирать раскиданные по полу вещи.       — Ты сегодня сам не свой, — насмешливо говорит Ким, распихивая по карманам клубы разноцветных ниток, — неужели БэкХён решил познакомить тебя со своим звёздным дружком, и это привело тебя в экстаз?       — Конечно, — усмехается КёнСу, мысленно говоря себе понизить градус восторженности, - спешу и падаю, чтобы получить автограф.       Они поднимаются с пола, и, пока Чондэ придирчиво отряхивает брюки от невидимой пыли, взгляд КёнСу цепляется за трясущуюся серёжку в его левом ухе.       — Ещё одна дырка? — спрашивает он, и, ловя широкую улыбку вместо ответа, фыркает, — в этой школе за формой следят серьёзнее, чем в любой колонии строгого режима. Поражаюсь, как они до сих пор не вышвырнули тебя.       — Они боятся меня, — игриво подмигивает Чондэ, а потом, прикрывая рот ладонью, заговорщически шепчет КёнСу прямо на ухо, — потому что у меня есть… супер-способности! Только ты никому не рассказывай, хорошо?       Чондэ громко смеётся над своей искромётной шуткой, его серёжки и фенечки на руках восторженно дёргаются. КёнСу смотрит на него с плохо скрываемым весельем, и невольная мысль о том, что «супер-способности» Чондэ могут ограничиваться влиятельностью его семьи, проскальзывает у него в голове. Вместе с этой мыслью к нему приходит осознание того, что он абсолютно не знает, кто такой Ким Чондэ.       В этой школе легко можно сказать, чьи родители какой пост занимают в правительстве, какой семье принадлежит какая фирма и чьи портреты то и дело всплывают в СМИ. И, как бы горько это не было признавать, КёнСу уверен, что все знают, кем работают его мама и папа, поэтому ему всегда нужно держать стойку, чтобы не дать чужому самомнению задавить себя. Однако когда КёнСу смотрит на Чондэ, у него нет ни малейшего понятия о том, откуда пришёл этот человек и почему он здесь. Это парадоксально, ведь Ким внушает доверие и абсолютно точно знает обо всех вокруг даже то, о чём они сами не подозревают.       — Это ещё цветочки, — продолжает Чондэ, отсмеявшись, — в будущем я хочу нашить свастику поверх эмблемы школы. Вот тогда меня точно выгонят.       — Не волнуйся, мы устроим тебе грандиозную прощальную вечеринку, — усмехается КёнСу, и Чондэ смеётся в голос.       Когда они доходят до развилки в коридоре, Чондэ хватает КёнСу за рукав.       — У меня есть кое-что для тебя, — Ким достаёт из рюкзака свёрток и отдаёт его однокласснику, — зацени, теперь у нас есть упаковка.       До принимает свёрток из рук одноклассника и аккуратно развёртывает его.       — Крест? — скептично спрашивает КёнСу, рассматривая вышитый мулине значок, — я что, Иисус? Или ты таким образом пытаешься затащить меня в свою секту?       — Ооо да, секта поклонников творчества Ким Чондэ.       — Прости, я пас, — КёнСу закидывает значок в карман рюкзака и машет Чондэ на прощание, — ещё, чего доброго, вместе с вами, психами, попрут из школы.       У самого выхода его настигает чужой голос, приглушённый расстоянием.       — Я так и знал, что тебе не нужен крест, — кричит Чондэ издалека, но КёнСу уже почти его не слышит, — у тебя ведь уже есть один!       КёнСу даже не оборачивается, просто с усилием толкает тяжёлую дверь и покидает здание.

***

      Ночной воздух наполняет лёгкие дыханием надвигающейся зимы, и клубы согретого телом пара дрожат в свете фонарей. Тишина спрятанной от посторонних глаз детской площадки прерывается только чужим прерывистым топотом и скрипом качелей. КёнСу, тяжело дыша после быстрого бега, в нерешительности застывает перед калиткой.       Ему требуется несколько секунд, чтобы привести себя в чувство и подойти к сидящему на качелях Ким Чонину. Длинные ноги воспитателя выставлены вперёд, на обозрение искусственного света, а его взгляд направлен на громадный комплекс, по которому непоседливой обезьянкой передвигается тень маленького ХёнСу.       КёнСу смотрит на младшего брата, и ему невольно вспоминается тот единственный раз, когда он ходил с ним на прогулку. Пока мелкий играл с другими детьми в песочнице, КёнСу готовился к важному тесту, который должен был быть на следующий день, и в какой-то момент понял, что потерял ХёнСу из виду. Он поймал мелкого ровно за секунду до того, как тот вывалился на проезжую часть. Никто не знает об этом. Он чуть не умер тогда от страха.       Спеша отогнать неприятные воспоминания, КёнСу обращается к Чонину.       — Простите, — говорит он, и его тело сгибается в поклоне, выражая сожаление, - мама позвонила мне, и я…       — Не парься, — вальяжным движением руки Чонин обрывает извинения КёнСу, и мягкий свет фонаря освещает понимающую улыбку на его лице, — все мы люди, всякое бывает.       КёнСу поражён тем, что Чонин может оставаться таким спокойным, даже когда ему пришлось проработать ещё полтора часа после окончания смены из-за того, что госпожу До задержали на работе и она не сразу сообразила, что её старший сын мог бы прийти за младшим вместо неё. Если бы КёнСу был на месте Чонина, даже холод осеннего вечера не смог бы потушить его злость. Но Ким выглядит абсолютно спокойным.       «Может быть, это только кажется», - отстранённо думает КёнСу.       Но почему тогда Чонин не спешит вставать с качелей?       — Спасибо, — детский визг пополам со смехом разрезает тишину, и КёнСу поворачивает голову туда, где силуэт его брата скатывается с крутой горки, — не знаю, что бы мы без вас делали.       — Эй, не обращайся ко мне на «вы» — я не такой старый, как ты думаешь, — неловко смеётся Чонин; вместе с его голосом из груди вырываются клубы пара, — Мне всего 23, между нами не такая уж и большая разница.       КёнСу знает. Однажды во время трансляции Чонин ужаснулся, что в следующем году ему исполняется двадцать четыре, а он до сих пор чувствует себя четырнадцатилетним пацаном. Чонин в принципе говорит много всего, и КёнСу впитывает его слова, как губка. Иногда До кажется, что он смотрит глупый сериал для подростков, выходящий раз в неделю по пятницам, а Чонин в нём – его любимый персонаж, за которым ему особенно интересно наблюдать.       — Семь лет, — говорит КёнСу: качели скрипят под его весом, и он легонько отталкивается от земли, начиная раскачиваться, — между нами семь лет разницы.       — Между моими родителями двенадцать. Это в два раза больше.       КёнСу кивает. Об этом он тоже знает из еженедельных трансляций. Он никогда не перестанет задаваться вопросом, почему подобная информация сохраняется в его мозгу, а вот даты Опиумных войн не задерживаются в нём дольше десяти минут, сколько бы раз он не повторял их.       — Я вообще не понимаю эту систему с возрастами и статусами, — продолжает Чонин, и КёнСу ловит движение его губ периферийным зрением, делая вид, что смотрит куда-то в пустоту, — она ставит между людьми границы, делает их одинокими и чужими друг другу. Это не то, каким должен быть мир. Поэтому я люблю детей — их всё это дерьмо не волнует.       КёнСу слушает, как его слова слетают с чужих уст, и он мог бы расписаться под каждой фразой, сказанной Чонином, если бы это могло на что-то повлиять. Но это не изменило бы ничего, даже серого мира КёнСу, в котором его грудь стиснута тканью однотонной жилетки, провозглашающей его очередным рабом системы.       — Вы- ты прав, но ты бы не говорил так, если бы был ключевым игроком на шахматной доске, — наконец отвечает КёнСу, вспоминая своих одноклассников, которых, вероятней всего, никогда не волновали подобные вопросы. — Люди всегда жалуются на систему, пока они бедны и унижены, но стоит им комфортно устроиться в жизни, как их сразу начинает всё устраивать. Ты ненавидишь систему не потому, что хотел бы избавиться от неё, а потому, что хотел бы управлять ей.       Чонин смеётся, и КёнСу смотрит на него с недоумением и раздражением, вспоминая, почему когда-то не любил этого парня.       — Что? — резко спрашивает КёнСу: его лицо выглядит грозно в вечерних тенях, но Чонин только громче смеётся.       — Ты такой злой, — говорит, наконец, воспитатель. Его смех звучит оскорбительно для КёнСу, но улыбка у него добрая и извиняющаяся, — ты мог бы стать писателем и обличать уродства нашего общества, если бы захотел.       КёнСу когда-то думал над этим, но в итоге отказался от этой идеи. Писатели не получают много денег.       — Но ты не прав насчёт меня, — продолжает Чонин, потирая руки от холода, — мне не нужны деньги и власть. Я просто надеюсь заработать достаточно для того, чтобы открыть свою танцевальную студию.       «Это всем известно», — думает КёнСу, — «ты постоянно говоришь об этом».       В голове До всплывает пост Чонина в инстаграме, в котором говорилось о том, что они с ТэМином нашли отличное помещение для аренды, но у них не хватает денег. КёнСу недолго колебался перед тем, как перекинуть несколько тысяч вон на указанный киви кошелёк.       — А ты? — голос Чонина вырывает КёнСу из собственных мыслей.       — В смысле, «я»?       — Чем бы хотел заняться ты? — уточняет Чонин с ухмылкой, — кроме того, чтобы стать Урсулой человеческого мира, конечно.       КёнСу открывает рот, чтобы дать молниеносный ответ, но не может. Он переводит взгляд туда, где в темноте его младший брат катается на карусели. Он хочет вспомнить хоть один из тех грандиозных планов, намеченных им, но не может. Даже образ матери не приходит ему на ум.       Вместо этого он думает о том, что хотел бы взять ХёнСу и БэкХёна и уехать с ними за город. Они бы бегали по размытым летними дождями дорогам, ели бы бутерброды в тени деревьев и прыгали бы в озеро с тарзанки. И ХёнСу всегда бы оставался маленьким мальчиком, а они с БэкХёном — беззаботными подростками, плещущимися в воде.       Но это, конечно, глупая и невыполнимая мечта.

***

      — У тебя очень любвеобильный брат, — как-то говорит Чонин, пока они неспешно идут от детского сада до дома. Ночь уже вступила в свои права, зажигая глаза фонарей, но они всё равно выбирают длинную дорогу, ведущую через сад, — за эту неделю он сменил уже четыре невесты. Но ты можешь быть спокоен — он на каждой обещал жениться.       КёнСу криво усмехается, поглядывая на притихшего ребёнка, держащего Чонина за руку: ХёнСу так истощён активными играми в детском саду, что у него даже нет сил возмущаться. В последнее время КёнСу часто видит эту картину: его мать нашла ещё одну работу и теперь ей редко когда удаётся самой заходить за младшим сыном. Поэтому вместо неё этим занимается КёнСу.       — Всё в порядке, пока он не обещает жениться на мальчиках, — беззаботно произносит КёнСу, но его зоркие глаза следят за реакцией Чонина. В тусклом свете фонарей лицо воспитателя остаётся нечитаемым, но косые тени, очерчивающие изломы бровей и губ, не могут ускользнуть от пристального внимания КёнСу. И пусть он читает лица так же хорошо, как БэкХён — распознаёт геев, в этот раз, КёнСу почти уверен, они оба оказались правы.       Чонин пинает мысками ботинок опавшую листву, пока неловкая тишина свистит между ними дыханием ветра, заставляя сильнее кутаться в тёплые куртки. Чонин нагибается к ХёнСу, чтобы поправить съехавшую на бок шапку и натянуть варежки на маленькие ладони. Смотря на то, как Ким возится с ребёнком, КёнСу не может отделаться от мысли, что этот парень будет отличным отцом.       — Ты что, имеешь что-то против геев? — Запоздало реагирует Чонин с усмешкой, когда они снова продолжают движение вдоль аллеи. — Ты что, не толерантный? И этот человек ещё хотел учиться в Европе!       Чонин дразнит его — отчётливо понимает КёнСу, но ещё он понимает, что и его возмущённый тон, и комично округлённые глаза — всё это фальшиво. Несмотря на это, он принимает правила игры.       — Ну всё, теперь мне в Оксфорд точно путь заказан, — тяжело вздыхает КёнСу, пряча окоченевшие на холоде руки в карманы, — я-то думал, что не смогу поступить туда из-за денег, а оказывается, это из-за того, что я – гомофоб.       — Ух, раньше я хотел, чтобы ты пришёл к власти, но теперь мне страшно представить, какую политику будет вести такой консервативный человек, как ты.       — Я не гомофоб, Чонин, — почему-то решает оправдаться КёнСу, чувствуя, что разговор начинает выходить из-под контроля, — это шутка.       — Я знаю, — спокойно отвечает Чонин, сверкая глазами, — я тоже просто шучу.       «Ну и шуточки у вас», — хмуро думает КёнСу, чувствуя себя некомфортно в повисшей между ними тишине. Если бы Чонин был БэкХёном или ЧонДэ (или хоть самой королевой Англии, в самом деле!), КёнСу бы не беспокоился об эффекте, произведённом его словами. Но обычно улыбающееся лицо Чонина сейчас выглядит расстроенно и мрачно, и КёнСу неловко осознавать, что именно он стал причиной такой радикальной перемены.       Но кто же знал, что это настолько щепетильная тема?       — Я правда ничего не имею против геев, - неожиданно начинает КёнСу: ему не хочется, чтобы Чонин думал о нём невесть что, — я… мне нравится Стивен Фрай. Отличный мужик, хорошо играет, и так по нему и не скажешь, что любит парней.       КёнСу поднимает голову, чтобы посмотреть на реакцию Кима, и тут же опускает взгляд: Чонин смотрит на него со смесью озадаченности и веселья на лице.       Кляня всё на свете (и свой длинный язык в первую очередь), КёнСу молчаливо молится всем известным богам, чтобы они избавили его от этого унижения (и чтобы никто и никогда не узнал о его позоре). Чонин молчит, ожидая продолжения, и КёнСу не может отказать ему в развлечении.       — И Чо ИнСон. Тоже отличный актёр, красавчик. И пусть он никак не комментировал слухи о своей ориентации, моя тётя как-то раз видела его в гей-клубе, — невозмутимо продолжает КёнСу, бессовестно завираясь: у него никогда не было тёти, а слухи о гомосексуальности актёра были очередным локальным мемом в его школе. — А Наруто и Саске? Если бы они не сдерживали себя и просто потрахались, всё аниме можно было бы уложить в две серии, содержащие в себе только страстное порно и больше ничего. И я не могу сказать, что это было бы хуже, чем эти пятьсот с половиной эпизодов нудятины.       Чонин смеётся в голос, и КёнСу чувствует какое-то непонятное облегчение, слыша его смех. Чонин очень красив, когда его улыбка обнажает ряд белоснежных зубов, а глаза превращаются в полумесяцы. И КёнСу, пялясь на него с каким-то нелепым обожанием, думает о том, что готов вечно выглядеть идиотом, если это доставляет Киму удовольствие.       — Я даже плакал, когда смотрел «Горбатую гору», — многозначительно говорит КёнСу, опуская тот факт, что об этом фильме он лишь однажды слышал от БэкХёна, — подумать только, как общество бывает жестоко. Но я, — он делает паузу, смотря в глаза развеселённого Чонина, — не такой. Я не лезу в чужую постель.       — Хорошо, уговорил, — сквозь смех заверяет Чонин, хлопая КёнСу по плечу, и младшему становится всё тяжелее и тяжелее сдерживать ответную улыбку, — я проголосую за тебя на выборах. У тебя, по крайней мере, есть чувство юмора.       — Я рад, что моя предвыборная кампания оказалась успешной.       Их смех устремляется в небо вместе с клубами горячего дыхания, пока они беззаботно петляют по улицам в сторону дома. КёнСу наслаждается этой прогулкой, когда Чонин просит сфотографировать его рядом с какой-то статуей; наслаждается, когда они решаются разориться на напитки и Чонину наливают кофе вместо какао (о, это лицо надо видеть); наслаждается, когда они спорят, кто должен понести на своей спине заснувшего ХёнСу. В итоге маленькое чудовище тащит на себе Чонин, а КёнСу идёт рядом и допивает кофе, которое он уговорил старшего не выбрасывать.       Ночь звёздная и прямо-таки волшебная: КёнСу не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым. После того, как он поступил в «Сигор», всё поблёкло для него: остались только он, его цель и бесконечная дорога, идущая в неизвестность.       — Спасибо, что проводил, — говорит КёнСу, принимая ребёнка из чужих рук, — было бы тяжело тащить это чучело на себе весь путь от детского сада.       — Всё для будущего президента, — улыбается Чонин игриво, и КёнСу чувствует, как предательски горят его щёки. Он может поклясться чем угодно, что он не сопливая двенадцатилетняя девочка, но, Боже, он сейчас растает.       — Постарайся не разозлить меня до выборов, может быть, тогда я не забуду тебя, — говорит КёнСу, пряча своё неприлично счастливое выражение лица в шарфе.       — Что значит «может быть»? Мне нужны гарантии.       — Ладно, — КёнСу закатывает глаза, и, будто не хотя, произносит, — я не забуду тебя.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Чонин улыбается широко и счастливо, и КёнСу чего-то ждёт от этой улыбки. Чего-то, в чём он не может признаться даже самому себе.       — Я буду ждать тебя, КёнСу, — говорит Чонин на прощание, скрываясь в темноте неосвещённой улицы.       И сердце, беспорядочно бьющееся во взволнованной грудной клетке КёнСу, кричит ему вслед: «я тоже, я тоже буду ждать тебя».

***

      Когда КёнСу видит БэкХёна впервые после долгих выходных, он сначала радуется встрече с другом, а потом желает, чтобы тот не возвращался больше никогда. А всё потому, что после начала своих любовных подвигов с ЧанЁлем и так противный Бён стал просто невыносим.       — Я поговорил с Чанни о случившемся с МинСоком, — разглагольствует БэкХён во время обеденного перерыва, понижая голос до такой степени, что никто, кроме КёнСу, не может уcлышать его, — он сказал, что это, скорее всего, анорексия. Он часто видел такое у звёзд.       — И что? — Мрачно спрашивает КёнСу, которому нет никакого дела до того, что кто-то морит себя голодом ради глупых стандартов красоты. Он мечтает о том, чтобы каждый день обедать в лучших ресторанах мира, и ему искренне не понять людей, которые могут себе это позволить, но отказываются из-за чьих-то слов о том, что они недостаточно хороши.       — ЧанЁль постоянно сидит на каких-то диетах, — озабоченно продолжает БэкХён, и от его сладкого тона влюблённой дуры лицо КёнСу с отвращением кривится, — я боюсь, как бы его не заморили до такого же состояния.       — Для того, чтобы началась анорексия, просто не есть недостаточно, — парирует КёнСу, думая о том, что если бы это было так, он бы уже давным-давно умер, — это психическое заболевание, оно зарождается в мозгах.       — Но ЧанЁль раньше был толстым, вдруг у него появится страх, что он вернётся к прежнему состоянию?       — Если ты продолжишь называть его арбузом, то, конечно, он появится.       — Хэй, ты не помогаешь.       — Ты тоже не помогаешь ЧанЁлю, сидя у него на шее и компостируя ему мозги своими глупыми разговорами.       — Здесь ты не прав. ЧанЁль любит меня, — с торжественной улыбкой заявляет БэкХён: его глаза блестят триумфом, — а ты просто завидуешь.       КёнСу даже ничего не отвечает: ему кажется, что само выражение его лица должно сказать БэкХёну, как сильно он ошибается. Но Бён непробиваем, как танк: чужое молчание он воспринимает, как личную победу, поэтому с особенным удовольствием продолжает издеваться над своим обедом. Наблюдая за тем, как чужие зубы впиваются в жёсткий стейк, КёнСу искренне желает другу подавиться не прожаренным куском.       Когда КёнСу в гордом одиночестве покидает столовую, не в силах больше мириться с щебетанием (само)влюблённого идиота, телефон у него в кармане вибрирует, оповещая о пришедшем сообщении. «Хэй, как насчёт того, чтобы посмотреть Наруто у меня? Это, конечно, не порнушка, но тоже здорово >:D»       Надеясь, что никто не видел глупую улыбку, промелькнувшую у него на лице, КёнСу направляется в сторону класса.

***

      — Может, тебе помочь?       КёнСу с недоверием смотрит на скворчащие на сковородке куски мяса, которые Чонин беспорядочно катает по растительному маслу деревянной лопаткой, и медленно умирает внутри, сломленный неуклюжестью и неповоротливостью чужих движений. Чонин выглядит так, будто жалеет о том, что не родился осьминогом: сейчас ему явно не помешала бы лишняя пара конечностей. По одну сторону от шипящей мясом сковородки кипит кастрюля со всплывшей вверх лапшой, а по другую – разделочная доска с нарезанными овощами, терпеливо ждущими своей очереди.       Чонин, явно никогда не готовивший раньше, растерянно смотрит то на лапшу, то на овощи, пытаясь решить, кого из них наградить своим вниманием первым.       КёнСу думает, что это самое нелепое кулинарное шоу, которое ему когда-либо приходилось смотреть.       — Нет-нет, ты гость, расслабься, отдохни, — Ким хватается двумя ладонями за пышущую паром кастрюлю, и КёнСу еле успевает подставить дуршлаг перед тем, как Чонин вываливает макароны прямо в раковину. – О, не стоило. Я умею сливать воду так, что лапша остаётся в кастрюле.       КёнСу кривит губы и смотрит на Чонина со всем скептицизмом, на который способен. Старший смущённо улыбается, будто школьник, пойманный со шпаргалкой, и забирает у КёнСу дуршлаг, чтобы вывалить макароны обратно в ёмкость. В это время мясо начинает пахнуть дымом, подгорая на оставленной без внимания сковородке, и Чонин молниеносно возвращается к пылающей синим пламенем газовой конфорке.       Когда КёнСу видит, сколько масла Ким добавляет на сковородку вслед за овощами – его сердце болезненно сжимается.       — Прости, обычно готовкой занимается ТэМин, — сконфуженно признаётся Чонин, на его губах дрожит неловкая улыбка, и КёнСу обращает на неё больше внимания, чем на летающие по комнате слова, — но я много наблюдал за ним, и, можешь быть уверен, то, что делаю я, не сильно отличается от его действий.       — Тогда, должно быть, ТэМин готовит не сильно лучше тебя, — едко замечает КёнСу, наблюдая за тем, как сочные овощи темнеют, обжигаясь маслом.       — Как ты можешь утверждать что-то подобное, пока не попробовал еду? Уверяю тебя, это божественно.       «Как и всё, что делает ТэМин», - добавляет про себя КёнСу голосом Чонина, вспоминая трансляцию, на которой впервые видит тощего парня с хитрым и пакостным, вечно что-то замышляющим выражением лица. ТэМин делит квартиру с Чонином и часто снуёт туда-сюда, пока Чонин, скучающий от бездействия, делится своей жизнью с горсткой людей из интернета. КёнСу долго не может понять, что это за странный парень, закрывающий своё лицо ладонями от обзора фронтальной камеры Кима, и только когда Чонин начинает жаловаться на то, что «с Тэмэном невозможно жить», до него доходит.       — Мы с ТэМином просто друзья, — как-то нервно оправдывается Чонин, когда КёнСу решает спросить у него про загадочного слэндермэна, то и дело мелькающего у него в инстаграме, — мы дружим с того самого момента, как впервые встретились на танцевальных соревнованиях в тринадцать лет.       Эту историю КёнСу слышал много раз: Чонин любит над ней смеяться, хотя До она кажется скорее нелепой, чем забавной. На вышеупомянутых соревнованиях ТэМин занял первое место, а Чонин всего лишь второе, и, оскорблённый в лучших чувствах, Ким ввязался в совершенно безумную драку с победителем конкурса. С тех пор они души друг в друге на чают, а КёнСу сомневается в адекватности воспитателя.       — Мне было тринадцать лет! — Говорит в свою защиту Чонин, когда КёнСу впервые комментирует эту историю, и До не может не признать, что Ким выглядит удивительно мило, когда так остро реагирует на его провокации.       — Он присоединится к нам сегодня? — Спрашивает КёнСу, переводя взгляд с рук Чонина, выдавливающих соус из пакетика, на его сосредоточенное лицо. — ТэМин.       — ТэМин? А… нет, — Горячо мотает головой Чонин, будто пытаясь отряхнуться от самой идеи о присутствии друга. — Он не любит Наруто. Говорит, что это триста серий ни о чём.       — А ты, стало быть, не согласен с ним?       — Вообще-то, я не смотрел Наруто. Но! — Чонин торжественно поднимает лопатку вверх, словно волшебную палочку, и нарезанные кусочки овощей магической пыльцой разлетаются в разные стороны. — Дети в детском саду повально смотрят это аниме. Они просто сходят по нему с ума. И мне, как главному Хокаге на деревне, нужно понимать, о чём они говорят.       Чонин выглядит счастливо и пафосно, отчеканивая вызубренный до малейших интонаций текст, и у КёнСу создаётся стойкое ощущение, что поставь этого человека перед ним на табуретку, и он ни чем не будет отличаться от детсадовцев, восторженно читающих стихотворение на утреннике. КёнСу не верит ни единому слову, сказанному этим ребёнком с деревянной лопаткой в руке, хотя бы потому, что не нужно быть экспертом в детских увлечениях, чтобы знать, что время Наруто уже давно прошло, и ему на смену пришёл, как минимум, Боруто. Но До не раздражают чужие нелепые попытки ввести его в заблуждение: они выглядят и мило, и глупо, и забавно, и оставляют после себя щемящее и тёплое чувство в груди, заставляющее сердце биться в предвкушении.       — …А тут оказывается, что тебе нравится Наруто, и я решил, что ты можешь составить мне прекрасную компанию на время-       — Вообще-то, я не очень люблю Наруто. — Перебивает КёнСу и еле сдерживается от смеха, когда Чонин обращает на него полное шока и вселенского страдания лицо. — Но у меня тоже есть младший брат, и я тоже должен быть… в тренде… Так что… Будем образовываться вместе?       Чонин неуверенно смотрит на До, явно не зная, как ему реагировать на это заявление, и это обеспокоенное выражение на его лице заставляет КёнСу забыть о лапше, безбожно подгорающей на сковородке.       Когда их странный обед (на самом деле больше похожий на ужин) оказывается окончательно готов, они, вместо того, чтобы есть на кухне, перебираются в комнату Чонина. КёнСу чувствует себя варваром, с тарелкой в руке устраиваясь на синем покрывале одноместной кровати, но его это больше будоражит, чем расстраивает. Пока Чонин возится с телевизором, среди огромного количества сериалов выискивая папку с Наруто, КёнСу осматривает помещение. Он так часто видел эту комнату в видео-трансляциях Чонина, что всё здесь, начиная с фигурок Мстителей и заканчивая плакатом с Майклом Джексоном, кажется ему родным и близким. Он представляет, как Чонин читает комиксы, сидя в кресле-качалке с леопардовым принтом; как крутится возле зеркала по утрам, решая, что ему стоит надеть; как танцует в наушниках, скользя носками по ворсу серого ковра. И смотря на Чонина, отважно сражающегося с техникой в свободных спортивных штанах и помятой футболке с Халком, До чувствует себя, как дома.       — Ты будешь гранатовый сок или апельсиновый? — Спрашивает Чонин, входя в комнату с двумя картонными пакетами в руках.       — Я видел вино у тебя на кухне, — Как бы невзначай замечает КёнСу, на самом деле рассчитывая сегодня обжечь горло чем-то покрепче, чем фруктовый нектар.       — Это ТэМина, я не пью, — Отвечает Чонин, не сразу понимая, к чему клонит младший. Только через несколько мгновений осознание чужой наглости вызывает ухмылку на его лице. — И тебе не предлагаю. Ты ещё несовершеннолетний.       КёнСу фыркает, вспоминая БэкХёна, заливающего в себя все виды алкогольных напитков во время безумных ночей в клубах, но ничего не говорит. Он покорно подставляет свой стакан под гранатовый сок и устраивается на кровати поудобнее.       КёнСу абсолютно не фанат Наруто, но, как и любой живущий в социуме человек, он тут и там видел большинство серий сего шедевра, а некоторые и по нескольку раз. Поэтому, пока Чонин выглядит действительно заинтригованным этой слезливой подростковой драмой, КёнСу куда больше волнует то, что одноместная кровать совершенно не предназначена для того, чтобы на ней сидело два человека. А это именно то, чем они здесь занимаются.       Кровать настолько узкая, что для того, чтобы не упасть, им приходится прижаться друг к другу, и КёнСу, ненавидящий делить с кем-то личное пространство, просто пылает изнутри. Пылает не потому, что злится, а потому что широкая грудь Чонина вздымается прямо под его левым плечом, а их бёдра прижимаются друг к другу настолько плотно, что кажется, будто они — чёртовы сиамские близнецы. Сердце прыгает в грудной клетке КёнСу, разгоняя по венам вместе с кровью запах чужого одеколона, а его челюсть настолько напряжена, что ему больно.       Даже пяти серий Наруто оказывается недостаточно, чтобы он смог начать нормально дышать.       Когда стакан КёнСу пустеет, он идёт на кухню, чтобы снова наполнить его. Взгляд сам собой падает на две одиноко стоящие в углу бутылки, и к До приходит неожиданное осознание того, что гранатовый сок и красное вино со стороны выглядят абсолютно одинаково.       КёнСу пусть и не такой любитель горячительных напитков, как БэкХён, но вливает в себя алкоголь не в первый раз, и всё равно чувствует эффект уже через три неторопливых глотка. Жар проходит волной по его телу, голова начинает кружиться, и он обмякает на груди Чонина, кладя свою голову на чужую расположившуюся сзади руку с таким видом, будто так и должно быть. Со временем разрозненные сцены из Наруто начинают казаться ему интересными и смешными, а главное – бессмысленными, о чём КёнСу незамедлительно сообщает во всеуслышание, получая в ответ полный удивления взгляд Чонина. Чем больше КёнСу выпивает (периодически возвращаясь на кухню, чтобы подлить себе живительного напитка), тем остроумнее и саркастичнее становятся его комментарии к аниме, которые он больше не может удержать в своей трясущейся от хохота груди.       Чонин терпит, словно стойкий оловянный солдатик. Не слишком понимая, что происходит, он то неловко улыбается, то хмурится, пытаясь расслышать реплики героев за почти истеричным смехом КёнСу (как будто Киму и вправду интересен Наруто, ей-богу). До пусть и видит и растерянное выражение лица старшего, и его красноречивые взгляды, призывающие замолчать, просто не может заставить себя заткнуться.       Или, вернее, не хочет.       Терпение Чонина заканчивается, когда КёнСу переступает все границы морального (даже по своим меркам), начиная издеваться над почившим кланом Учиха.       — Угомонись! — Как бы в шутку говорит Чонин, толкая КёнСу в плечо, но его выражение лица напряжено настолько, что До абсолютно чётко понимает: старшему хочется ударить гораздо сильнее. — Что несчастные Учиха сделали тебе? Почему ты такой злой?       Чонин берёт КёнСу за плечо и тормошит его из стороны в сторону, словно неваляшку, и КёнСу, полностью размякший под влиянием алкоголя, чуть не сваливается с кровати. Чонин успевает схватить его как раз тогда, когда голова До оказывается в десяти сантиметрах над полом, а слабая ладонь разжимается, роняя на ковёр пустой стакан. Чонин смотрит сверху испуганно и потеряно, и КёнСу, лёгким движением откидывая голову назад, бесстыдно хохочет. Над чем именно — он уже и сам понять не может.       — Ладно, КёнСу, шутки кончились, прекрати, — доносится голос Чонина из-за пелены дурмана, — серьёзно, бесишь.       — Брось! Я знаю, ты без ума от меня! — Смеётся КёнСу, но когда видит ошарашенное лицо Чонина, сам пугается слов, сорвавшихся с языка. Мысль о том, что он мог ошибиться в своих расчётах, тревожно маячит где-то на периферии сознания, но он выпил слишком много вина, чтобы остановиться. Решив, что лучшая защита – это нападение, КёнСу, подстрекаемый адреналином и алкоголем, валит Чонина на спину, не давая ему опомниться. — Ты ведь не Наруто хотел посмотреть, ммм?..       КёнСу нависает над Чонином, его коленки и ладони утыкаются в покрывало по разные стороны от оторопевшего от решительных действий Кима. До смотрит в шокированные глаза напротив, дышит на Чонина безумием и алкоголем, и при этом чувствует, что его самого шатает и он вот-вот упадёт, не в силах совладать с собственными ватными конечностями.       Он и вправду падает, только не сам: сильные руки хватают его за плечи и укладывают на кровать. Секунда – и они меняются местами. Теперь КёнСу распластан на смятом покрывале, а Чонин возвышается над ним, и в его глазах нет ни тени веселья или шутки, только какая-то чернота. КёнСу смотрит в эти глаза, как в бездну; паника волной поднимается по его беззащитной, раскрытой грудной клетке, и он инстинктивно пытается выдернуть руки из захвата, но обнаруживает себя крепко скованным кандалами чужих ладоней. От этого ощущения КёнСу трезвеет моментально. Ужас накрывает его, когда он понимает, что натворил.       Он бы сказал Чонину, что это была нелепая, ребячливая шутка, но Ким явно не был настроен шутить. Он бы попытался скинуть Чонина и сбежать, но несколько секунд борьбы оказываются безуспешными, а на большее его ватное тело, всё ещё смягчённое алкоголем, не способно. Поэтому КёнСу сдаётся. Он лежит безвольной куклой под Чонином, пытаясь утихомирить своё рвущееся на части от страха сердце, и ждёт.       — А что, если мне и вправду плевать на Наруто? — У Чонина голос низкий, терпкий, взрослый; он почти рычит, гулом отдаваясь в черепной коробке КёнСу, где шумит разогнавшаяся кровь.       КёнСу под чужим взглядом сжимается, желая исчезнуть, и жмурится до боли в глазах, когда Чонин, ожидая ответа, наклоняется к нему. Чужой лоб соприкасается с его собственным, а дыхание оседает на губах, и это всё кажется таким сумасшествием, что КёнСу жалеет, что вообще затеял эту игру, из которой с самого начала не мог выйти победителем. Но теперь уже поздно поворачивать назад, поздно сопротивляться чужому напору и дрожащим, но крепким рукам. Теперь есть только один путь – в бездну. И КёнСу, кажется, готов сделать шаг.       — Что ж, — он открывает глаза и смотрит прямо на Чонина, не веря, что решается на это, — мне тоже плевать на Наруто.       Когда Чонин целует его, ощущение падения охватывает КёнСу с головы до ног.       И это самое умопомрачительное чувство, которое он когда-либо испытывал.

***

      В мире КёнСу по-прежнему много раздражающих вещей. Например, он ненавидит, когда БэкХён, забывший полотенце, голым выпархивает из ванной и размазывает воду по полу комнаты, сверкая плоской задницей. Ещё КёнСу бесится, когда его старый телефон зависает и ему приходится ждать чёртовы десять минут, пока он заработает. А самое первое место в его списке ненависти занимают счастливые рожи одноклассников, обсуждающих планы на выходные, пока он с остервенением вгрызается в гранит науки.       Но все эти вещи отходят на второй план, когда он видит высокую фигуру Чонина, замотанную в чёрное пальто. В эти моменты КёнСу думает, что мир должен отдать Чонину должное: если бы не он, КёнСу бы уже от этой вселенной и камня на камне не оставил.       КёнСу никогда не думал, что будет встречаться с парнем, но вот он – млеет от чужой улыбки, будто хладнокровная тварь, выползшая погреться на солнышке. Чонину хочется романтики, развлечений, свиданий, и то, что у КёнСу нет денег ни на что из перечисленного, не останавливает его: он водит КёнСу в парки развлечений и кинотеатры, анти-кафе и рестораны и покупает ему еду, когда они гуляют по вечернему городу, держась за руки. До открещивается от всего, что ему дают, отказывается принимать подачки и говорит, что он с большим удовольствием проведёт время дома, чем в «Lotte World», но Чонин не слушает его и торжественно вручает ему сахарную вату, обещая, что взыщет с него всё до последней воны, когда тот станет президентом. Ким, конечно, шутит, но КёнСу серьёзно настроен не только вернуть ему долг, но и купить ему виллу во Франции и построить хоспис его имени. Потому что меньшего Чонин и не заслуживает.       Когда они всё же остаются дома в выходные (дома у Чонина, в котором КёнСу скоро станет третьим жильцом), они занимаются самыми разными вещами, продуктивными и не очень. Однажды они целый день не вылезают из тесной одноместной кровати, и смуглые руки Чонина то и дело ласкают расслабленное тело КёнСу, гладя его спину, зарываясь в волосы и затекая под свободную футболку. Череда бессмысленных фильмов сменяет друг друга на широком экране телевизора, но До не обращает на них внимания, отвлечённый горячим дыханием, опаляющим его ухо, и любопытными губами, нежно и лениво пробующими его кожу на вкус. КёнСу знает: каждому из них хочется большего, но никто не смеет об этом простить. И пусть он сам отчётливо ощущает чужое возбуждение и жар, тяжелеющий внизу собственного живота, он не может решиться действовать.       Большую часть дней они проводят менее бестолково. Они часто разговаривают, и Чонин рассказывает ему о том, что ему приятней общаться с детьми, чем со взрослыми, поэтому он и пошёл на детского психолога. Впрочем, он собирался посвятить свою жизнь танцам и даже не думал работать по профессии, но чтобы собрать серьёзную команду, им с ТэМином нужна студия, вот Чонин и принял предложение родственника поработать в детском саду, пока воспитательница сидит в декрете.       — Это должна была быть временная работа, но что-то пошло не так, — говорит Чонин, задумчиво перебирая пряди волос КёнСу, — но не сказать, что я этому не рад.       Если они не разговаривают, то они, как правило, занимаются каждый своими делами. КёнСу учится, обкладываясь учебниками и конспектами, а Чонин старательно разводит вокруг себя суету. Он то смотрит фильмы, то учится играть на гитаре, иногда фальшиво подвывая, то делает зарядку, то шумит на кухне водой, моя посуду. Чонин не может сидеть на месте — ему нужна деятельность, движение, и КёнСу иногда кажется, что его оставили присматривать за ребёнком с гиперактивностью. По идее, настойчивые попытки Чонина помешать ему учиться должны раздражать его, но он спокоен, как удав, и иногда даже отвлекается, чтобы послушать игру Кима и похвалить её.       Пока КёнСу часами не меняет своего положения, сгорбившись за столом, Чонин успевает переделать сотни дел. Но есть одна вещь, которую Ким ни под какими уговорами не станет делать перед младшим.       — Почему ты никогда не танцуешь? — Спрашивает однажды КёнСу, потягиваясь, чтобы размять затёкшие плечи. — Ты же великий танцор, мог бы и впечатлить меня своим талантом.       — Нет, — Смеётся Чонин неловко, его улыбка очерчивается очаровательными ямочками на щеках, а глаза смущённо щурятся. — Я стесняюсь тебя. Не хочу облажаться перед тобой.       КёнСу считает, что Чонину впору стесняться своего пения, а не танца, но ничего не говорит. Хотя он до безумия хочет увидеть старшего, танцующего вживую.       И, тем не менее, в конце дня бывают моменты, когда батарейки Кима разряжаются, и он заваливается на кровать с какой-нибудь книгой или комиксом. Обычно он даже не читает их: либо бездумно листает, либо пялится в потолок. Правда, чаще всего КёнСу ловит его изучающий взгляд на себе, и это мешает учиться больше, чем вся суматошная деятельность Чонина вместе взятая.       — Ты потрясающий, КёнСу, — однажды говорит Чонин, когда До, неудовлетворённый своими результатами, целый день проводит за столом, с особым остервенением изучая материал. — Ты просто невероятен. Ты так тяжело трудишься… это поражает и вдохновляет.       КёнСу ничего не отвечает старшему, только смотрит ему в глаза и чувствует, как неведомая сила разлагает его изнутри. КёнСу не знает, почему, но отчего-то слова Чонина, созданные быть лекарством, оборачиваются смертоносным ядом: услышав их, До уже не может ни на чём сосредоточиться и смотрит не на буквы, а куда-то между строк. Ему стыдно признаться, но следующие несколько минут он борется с желанием выкинуть все свои учебники в окно и разрыдаться, потому что никто за эти десять лет каторги ни разу не говорил ему ничего подобного.       Ему кажется, что всё, что он делал до этого: все эти ночи без сна, все эти злые слёзы усталости и бессилия, все эти заглотанные залпом жемчужины, призванные унять тревожность и дрожь в руках – всё это было сделано ради этого единственного момента поддержки и одобрения. Ради того, чтобы однажды Ким Чонин какие-то жалкие несколько секунд смотрел на него с восторгом и любовью. Ради этого КёнСу готов вечность обессиленно тыкать кисточкой в воздух, пытаясь рисовать за пределами рамки, ограничивающей его жизнь по праву наследия. И пусть его родители, ради которых он пашет, как конь, смотрят на него со скорбью и сожалением. И пусть его одноклассники глядят на него с безразличием и непониманием. И пусть всему миру всё равно на тот цирк, который устроил КёнСу, рисуя невидимую дорогу в будущее, он будет продолжать, пока взгляд Чонина горит восхищением и любовью.       Только в этот момент КёнСу понимает, как всё это время было сложно справляться со всем в одиночку.       Но теперь, когда он не один, его уже ни что не остановит. Потому что взгляд Чонина не только красит его щёки алым и путает мысли, но ещё и вселяет веру в светлое будущее.

***

      — Мои родители едут летом в Калифорнию. Опять! — Возмущённо восклицает ЧонДэ, беспардонно присаживаясь за столик. Встречая скептичный взгляд КёнСу, он интерпретирует его по-своему. — Я имею ввиду, они уже несколько лет подряд ездят туда и меня за собой таскают. А я хочу увидеть мир, понимаете? Мир!       Слушая задыхающегося от возмущения Чондэ, КёнСу думает, что был бы счастлив, если бы его мир помимо Сеула включал в себя какой-нибудь Сан-Франциско или Лос-Анджелес.       — Может, у кого-то из твоих родителей там любовник? — Спрашивает БэкХён с таким видом, будто это обычное дело, тащить всю свою семью на другой конец земного шара, чтобы провести пару жарких ночей с кем-то на стороне.       — Я не удивлюсь, если у них обоих кто-то есть, иначе как объяснить, что их будто примагнитило к этой несчастной Калифорнии? — Чондэ, кажется, предположение БэкХёна нисколько не задело, хотя КёнСу на его месте уже был бы оскорблён до глубины души. — В любом случае, я надеюсь уговорить их отпустить меня одного в Италию в этот раз. Наплету им что-нибудь про искусство и Милан, я уверен, это растрогает их.       — Ты просто счастливчик, — БэкХён уныло ковыряет вилкой пресную кашу, смотря на неё с отвращением и неприязнью. «Мы же элитная школа, почему здесь кормят так плохо?» — восклицает он каждый раз, когда обстоятельства приводят его в школьную столовую, а потом всё время ноет, что надо было пойти в какую-нибудь кафешку. — У тебя хотя бы есть право выбора. Мой отец отсылает меня на всё лето в Англию. Он говорит, мол, это ради того, чтоб я улучшил свой английский, но это всё бред: старик просто хочет сплавить меня куда-нибудь.       КёнСу, пустой кошелёк которого не оставляет ему другого выбора, кроме как давиться противной кашей, замирает. БэкХён до этого уже жаловался ему, что хотел бы провести всё лето с «Чанни», а его заставляют лететь на другой конец континента, но Бён ничего не говорил про Англию. Теперь, распалённый любопытством, КёнСу оставляет вилку в полупустой миске и прислушивается к разговору.       — Да ладно тебе, Англия — это прикольно. В Лондоне очень классно, только туристов тьма-тьмущая, не протолкнуться. — КёнСу скептично выгибает бровь, смотря на Чондэ, который ещё минуту назад жаловался, что весь его мир состоит из одной Калифорнии.       — Да ладно, если бы он отправил меня в Лондон! Он-то посылает меня учиться в какой-то колледж при Оксфордском университете. — БэкХён изображает рвотный порыв, и КёнСу думает, что никакой Оксфорд не поможет этой обезьяне стать человеком. — Короче, это будут мееега-нудные каникулы. В этой деревне хоть есть бары?       — Это же университетский городок, конечно, там есть бары! — Подключается к беседе ЧунМён, до этого отгородившийся от всего мира постами на тамблере. — Только тебе не на что рассчитывать: несовершеннолетним не наливают, с этим строго. Сам удивился, когда был там в прошлом году.       — В Корее тоже всё строго, но разве кого-то это когда-либо останавливало? – Глубокомысленно изрекает БэкХён, и ЧонДэ с ЧунМёном задумчиво кивают, соглашаясь. КёнСу не может поверить в услышанное. БэкХён, кажется, и вправду всего лишь животное, живущее ради того чтобы есть, пить и трахаться. Он поедет в удивительно красивый город, центр мирового образования, мечту миллионов людей по всему миру, но всё, что его интересует — это продадут ли ему алкоголь. КёнСу отдал бы за это всё, а он.. он просто… Нет, все они, сидящие здесь — просто зажравшиеся богачи, всегда имевшие всё, и никогда не удовлетворённые этим.       Напряжённое выражение лица КёнСу, похоже, сложно оставить без внимания, поэтому добродушный ЧунМён решает вовлечь парня в их беседу.       — А ты куда-нибудь едешь летом, КёнСу? — Спрашивает он таким тоном, будто все знают, что КёнСу просто изнывает от желания рассказать о захватывающем путешествии, которое ему предстоит.       — Да, мы едем в Таиланд.       КёнСу никогда не покидал пределов Кореи, его максимум – сходить на пикник вверх по какой-нибудь недалеко стоящей горе и через два часа вернуться обратно. У его родителей не было денег даже на то, чтобы съездить на Чеджу, что говорить о Тайланде. Поэтому для него нытьё одноклассников звучало так же абсурдно, как для людей, умирающих от голода, жалобы на невкусную еду в ресторане.       — Фу, это так банально, — Кривится БэкХён, и Чондэ, сидящий рядом с ним, с энтузиазмом кивает.       — Да, даже Япония кажется экзотикой по сравнению с Тайландом.       «Зажравшиеся ублюдки», — зло думает КёнСу, но в ответ только пожимает плечами и спокойно произносит:       — Ну не знаю, мы довольны Тайландом, каждое лето туда ездим.       — У тебя такая скучная жизнь, — Хмурит брови БэкХён, и КёнСу хочется окунуть его рожей в противную кашу. Только так он начнёт понимать, какой эффект порой производят его слова на других людей.       Этот разговор выбивает КёнСу из колеи гораздо сильнее, чем ему того хотелось бы. Он не может сосредоточиться на учёбе, чаще проводит время в болезненном бездействии и постоянно раздражается и злится, особенно в присутствии БэкХёна. Этот парень, весь такой из себя самовлюблённый и жизнерадостный, бесит КёнСу до животного инстинкта убивать. Потому что БэкХён – живая инсталляция несправедливости. Он ничего не делает, только кутит и бухает, он ни разу в своей жизни не приложил хоть каких-либо усилий для того, чтобы чего-то добиться. Но при этом он получает всё, что хочет, тратит деньги направо и налево и даже едет в блядский Оксфорд. Оксфорд, о котором КёнСу мечтает денно и нощно, ради которого откладывает деньги из карманных расходов, прекрасно зная, что никогда в жизни не накопит даже на билет в Англию. А БэкХён просто берёт и…       У КёнСу в голове не укладывается.       Он готов смириться с чем угодно, но не с тем, что его мечта исполняется у кого-то другого.       Откровенно говоря, он заслуживает всего гораздо больше, чем БэкХён. Он здесь тот, кто работает, учится и не падает духом, даже видя, что в мире существуют люди, которым не нужно делать ничего, чтобы получить то, за что КёнСу приходится отчаянно сражаться. Разве ему не должно воздаться хотя бы за одно усилие, которое он прикладывает на пути к цели? Разве он не должен быть поощрён хотя бы за своё желание избавить родителей от тягот жизни и позволить им прожить как нормальные люди, а не грязные рабы?       Раньше КёнСу верил в то, что его целеустремлённость и благие намерения обязательно приведут его к успеху. Теперь он знает, что гарантий нет.       И пока БэкХён жалуется на то, что он хочет провести лето со своим парнем, а не в этой «английской дыре», КёнСу бессмысленно пялится в учебник и переживает, что так никогда и не выедет за пределы родной страны.       О своих переживаниях КёнСу смущённо рассказывает Чонину, когда они бесцельно гуляют по центру Сеула. Он говорит об этом так, между прочим, мельком упоминая БэкХёна с его проклятым Оксфордом и смеясь над Чондэ, которого замучила Калифорния, но Ким почему-то воспринимает слова младшего серьёзно.       — Тебе действительно надо съездить отдохнуть, а то ты так загнёшься со своей учёбой, — говорит старший, пиная мыском ботинка камешек, и это совсем не вяжется с его образом серьёзного и взрослого мужчины. — Мы с ТэМином собираемся в июле на Чеджу, ты можешь присоединиться к нам.       — Спасибо, но… — «я не посмею требовать у родителей денег себе на отпуск, даже пропахав весь год, как лошадь», — …у меня нет денег.       — А кто сказал, что тебе нужно будет платить?       КёнСу останавливается и смотрит на Чонина: тот выглядит предельно серьёзным.       — Мы обо всём позаботимся, — Говорит Ким, и КёнСу только и остаётся, что стиснуть чужую ладонь посильнее.       Чонин слишком хорош, чтобы быть правдой.       КёнСу слишком устал быть один, чтобы отказываться от него.

***

      В этом дурацком мире, высасывающем из человека всё хорошее, есть одно «но»: он устроен мерзко, но логично. За всё, что он тебе даёт, приходится платить. В последнее время КёнСу всё больше убеждается в этом: сначала, когда видит зарёванного БэкХёна на холодном кафеле в ванной и полночи вытирает с этого кафеля рвоту; потом, когда МинСок, ставший тонким, словно призрак, возвращается из психо-невро-диспансера, запуская целую цепочку абсурдных слухов и предположений.       КёнСу не хочется жалеть их: в конце концов, они сами виноваты, не нужно было вести себя, как бессмертные идиоты, каждого рано или поздно настигает поражение. Но у него в груди не камень, а сердце, и оно сжимается, когда сквозь ночную полудрёму КёнСу слышит возьню на соседней кровати и тяжёлые вздохи, скорбящие о чём-то безвозвратно упущенном.       «Даже если и идиоты», — думает КёнСу, наблюдая за молчаливыми одноклассниками, — «разве идиоты не могут быть счастливы?» Он думает об этом и не может подавить в себе тревогу, прорастающую в сердце, словно сорняк. А потом наступает конец света.

***

      «За всё приходится платить», - думает КёнСу, сжимая листок с результатами полугодовых экзаменов. И почти не слушает, что расстроенно щебечет его учитель, будто это его могут исключить из школы за неудовлетворительные результаты. И почти не видит, куда идёт по коридору, чудом не снесённый радостными школьниками, еле сдавшими на «удовлетворительно». И почти…       Он рвёт злосчастные бумажки на куски и выкидывает их в окно, а потом бегает по всему саду, собирая их, поздно поняв, что ему нужно проанализировать свои ошибки. Из этого ничего не получается: резко заряжает дождь, будто кто-то на небе намеренно включил выключатель, и КёнСу стоит под ливнем необычайно тёплой зимы и пытается собрать себя по кусочкам, как когда-то напрасно собирал порванные им самим же листы бумаги.

***

      Бледный свет сумерек очерчивает предметы в комнате расплывчатыми линиями, и этого недостаточно для того, чтобы учиться, но вполне хватает, чтобы отразить рассеянный свет луны в следах КёнСу, заполненных лужами, а лужи превратить в распластанные по полу океаны.       КёнСу вечность стоит в центре комнаты, впитывая в себя тишину. Он ненавидит всё в этом месте: ненавидит эти подавляющие его стены, ограничивающие его окна и скрипящие кровати, которые делают ночные страдания БэкХёна ещё более заметными для них обоих. Он ненавидит эти стопки учебников, эти бессмысленные наборы букв, теряющие своё значение уже на пятый час беспросветного изучения материала. Он ненавидит эти пустые ручки, исписанные в отчаянной попытке выгравировать знание на внутренней стороне черепной коробки, чтобы в решающий момент можно было просто закрыть глаза и написать ответ штрих в штрих так, как записано в конспекте.       Но он не жёсткий диск. Он не может идеально запомнить такое количество информации.       Сколько бы он не учил. Сколько бы ручек не исписал. Сколько бы тетрадей не перепортил. Всё бес- по- лез- но.       КёнСу хватается бледными пальцами за деревянный угол и с отчаянным криком опрокидывает стол на пол. Дорогие учебники разлетаются, бессильно взмахивая страницами, словно птицы – подрезанными крыльями; канцелярия рассыпается по полу, словно бисер. Ящики стола открываются и из них высыпаются жемчужины, бледно мерцающие в свете луны. КёнСу собирает их дрожащими пальцами и глотает, не запивая.

<center>

*** </center>       — Так кем ты хочешь стать в будущем? — Спрашивает Чонин, его рука тепло тяжелеет на груди КёнСу, и КёнСу думает, что это – самые сладкие оковы, в которых ему когда-либо доводилось бывать. — Нет, президент — это конечно хорошо, но ведь должно быть что-то помимо этого.       — Я не знаю. Я, правда, не могу понять, — В последнее время До мечтает только о том, что он уедет с Чонином в какой-нибудь Париж (или менее банальное место, хотя КёнСу любит банальщину: она на то и банальщина, что хороша), где будет выступать никак иначе, кроме как в роли его любовника, но это невозможно. — Я думал, что если буду хорош во всём, то мне откроется множество дорог. Но это не так.       На самом деле, КёнСу чувствует, что большая часть дорог теперь безвозвратно закрыта для него. Но теперь осознание этого лишь далёкий отзвук прежней боли: какая, в самом деле, разница, сколько возможностей он упустил, если этим летом он отправится в путешествие с Чонином?       — У тебя есть ещё время решить, — Мямлит Чонин. Он уже почти засыпает, и всё равно старается сфокусировать взгляд на младшем. — Главное, делай то, что хочется. Не зацикливайся на деньгах, Су. Делай то, что считаешь нужным, а деньги придут.       КёнСу думает, что считает нужным зарабатывать деньги. Это бред, что счастье нельзя купить. Нет ничего приятней, чем возможность сразу получить желаемое или возможность помочь нуждающимся, не заботясь о себе. И уж точно нет ничего лучше, чем видеть счастливыми тех, кого любишь.       КёнСу очень хочет видеть Чонина счастливым, даже если ради этого придётся днями торчать на ненавистной работе.

***

      — Они встречаются, — Говорит БэкХён, тыча пальцем в экран с изображёнными на нём Чонином и ТэМином, и КёнСу шипит, недовольный чужим вторжением в личное пространство. — Как пить дать говорю, встречаются.       — Что за бред? — Отвечает КёнСу раздражённей нужного, и, видя удивлённый взгляд БэкХёна, как можно более сдержанно продолжает, — с чего ты взял?       — Посмотри, как они стоят, — кивает Бён на телефон, и КёнСу приглядывается к изображению, хмурясь: Чонин приобнимает ТэМина за талию, их лица наклонены друг к другу, они смотрят в камеру и лучезарно улыбаются. — Мы с Паком точно такие же фотки делали.       КёнСу закатывает глаза и возвращает другу полный жалости и снисхождения взгляд, мол, совсем от тоски тронулся, несчастный. БэкХён, пугая тёмными кругами под глазами, реагирует удивительно ровно: только выпячивает губу и морщится, разочарованный чужим недоверием.       — Не хочешь — не верь. — Обиженно говорит БэКхён, поправляя лямку рюкзака на плече. — Да и какая, в самом деле, разница?       «Никакой», — думает КёнСу, пока они молча идут по коридору в сторону класса. До верит в Чонина, и его нисколько не беспокоят нелепые предположения страдающего от недотраха БэкХёна, видящего геев в любых стоящих рядом столбах. Да, нет смысла зацикливаться на этом: у него есть другие вещи, о которых стоит переживать. Например, предстоящий урок английского.       У них сегодня юнит-тест, и КёнСу практиковал грамматику до двух часов ночи, стараясь отточить её до автоматизма.       Ловким движением руки КёнСу закидывает таблетку в рот и проглатывает, не запивая.

***

      У КёнСу в голове одни теоремы, даты и формулы, но почему-то у него ничего не получается.       Это так раздражает.       Так расстраивает.       — Ты просто переработал, — Говорит ему кто-то. КёнСу не помнит ни лица, ни голоса, только отголосок смысла. Кажется, в этот момент он даже не слушал говорящего, а просто выхватил эту фразу из общего контекста.       Да, с этим сложно не согласиться. Он явно перетрудился. Но разве кто-то позволит ему отдохнуть? У тех, кто хочет стать успешным, нет ни отпуска, ни покоя. КёнСу всегда считал, что сможет жить так, но сейчас он буквально чувствует, как его тело ломается и трещит, не справляясь с нагрузкой. По ночам он подолгу не может заснуть, он весь чешется, а на его тело покрыто сыпью. Во время редких встреч с Чонином смуглые пальцы старшего размазывают лекарства по коже КёнСу, и До почти плачет, когда слышит тяжёлые вздохи за своей спиной.       — Ты подохнешь, если не отдохнёшь, — Однажды резюмирует БэкХён, лёжа на своей кровати. Он смотрит что-то на телефоне, время от времени прижимая экран к груди и трагично глядя в потолок, тем самым добавляя ещё больше апатии к поселившейся в их комнате атмосфере.       — Я подохну, если вернусь в свою прежнюю школу, — Сухо отвечает КёнСу, продолжая решать какую-то геометрическую задачку. — В этой дыре я точно не смогу… Что? Что он не сможет?       Ручка замирает в воздухе, и КёнСу смотрит, как расплываются чернила у него перед глазами, превращаясь в синюю лужу. Нахер ему вообще сдалась эта геометрия? Вот что ему дадут все эти косинусы, синусы и гипотенузы? Нахер ему вообще это всё? Только нервы себе портить, да жизнь усложнять.       КёнСу кладёт ручку на стол и, подпирая подбородок ладонью, упирается взглядом в закрытое окно. Когда-то он знал ответы на все эти вопросы. Но тот КёнСу настолько довёл себя до автоматизма, что превратился в робота, действующего ради процесса, а не ради цели. Бездумная машина, выполняющая указания головного мозга, даже не утруждаясь задать элементарный вопрос: «зачем?».       Зачем вскакивать по ночам, лихорадочно повторяя материал? Зачем лить столько слёз, сколько не пролил за все шестнадцать лет существования? Зачем отказывать себе во встречах с Чонином, этой единственной радости, для того, чтобы провести ещё один бесполезный день в окружении учебников? За-чем?

***

      КёнСу чувствует себя нормальным человеком только тогда, когда разговаривает со своими одноклассниками в коридоре. Во время этих нелепых обсуждений погоды и сорвавшихся с поводка учителей он может хотя бы на время забыть о своих проблемах.       — Когда я стану известным и модным дизайнером, и вы все захотите иметь одежду моего бренда — я буду делать вам скидки просто потому, что вы мои одноклассники, — говорит Чондэ собравшимся вокруг него и БэкХёну и МинСоку, когда КёнСу подходит к ним, чтобы принять участие в разговоре. — Тебе так точно, КёнСу. Ты так помогаешь мне с математикой. Особенно теперь, когда я сижу сзади тебя и списывать стало гораздо легче.       — Всегда к твоим услугам, — КёнСу в неожиданно приподнятом настроении: он отвечает лёгким реверансом на признание Чондэ, хотя все знают, как До ненавидит, когда другие пользуются его «интеллектуальным трудом», — только сочинения не списывай, прошу, а то тебя спалят мгновенно.       — Не парься, я не настолько тупой, — Ким может говорить всё, что угодно, но однажды он слово в слово скатал эссе КёнСу на тему «кем я вижу себя в будущем», и только Бог знает, как ему за это не попало. — Но вообще, я хочу поблагодарить тебя за сотрудничество, пусть и не добровольное. — КёнСу фыркает и склоняет голову на бок, с интересом слушая. — Я почти дошил значок для тебя.       — Ещё один? — Удивляется КёнСу, его брови ползут вверх, и взгляды всех присутствующих обращаются на него в немом вопросе.       — Что значит ещё один? — Неловко смеётся Чондэ, и КёнСу чувствует себя идиотом, когда одноклассник переглядывается с БэкХёном, будто спрашивая, не тронулся ли КёнСу умом, а противный Бён только пожимает плечами, мол, чёрт его знает.       — Ты уже дарил мне значок в виде креста, — Терпеливо поясняет КёнСу, стараясь не раздражаться из-за сложившейся ситуации. — Помнишь?       — В виде креста? Ты что, Иисус, чтобы я крест тебе дарил?       — Я тоже удивился. Тебе что, память отшибло? Так много значков переделал, что уже забыл, кому и что раздарил?       — Да нет, пока я отдал только БэкХёну и МинСоку…       Чондэ выглядит смущённо и затравленно, и КёнСу не может поверить в то, какими бестолковыми бывают люди. Такое ощущение, как будто это Ким здесь вкалывает 24/7, и его памяти уже не хватает на то, чтобы адекватно перерабатывать информацию и выдавать её, когда нужно. «Глупости какие», - думает КёнСу, памятуя о любви Чондэ к спонтанным пранкам и его хроническом раздолбайстве, вероятно, иногда вызывающем провалы в памяти. Однако не смотря на непоколебимую уверенность в своей вере, КёнСу решает проверить содержимое ящика с жемчужинами и найти треклятый значок, чтобы пихнуть его под нос Чондэ как знак своей абсолютной победы.       Но сколько бы руки КёнСу не шарили по деревянному шкафчику, крест нигде не находился.       Дерьмо. Дерьмо.       До с мясом вырывает ящик из деревянной тумбочки, выкидывает его содержимое на пол, пытаясь разглядеть среди скрепок, таблеток и прочего бесполезного мусора ту единственную вещь, которая ему нужна. Не найдя там значок, КёнСу принимается выгребать вещи из своего шкафчика, потом из шкафчика БэкХёна, смешивая их поклажу в одно, а потом и вовсе выворачивает свой рюкзак нутром наружу, пытаясь найти хоть одну золотую нитку, доказывающую, что он не спятил.       С каждой пройденной в неведении секундой его пульс учащается, сердце гремит громче, а руки лихорадочней шарят по разбросанным на полу вещам.       Не может быть.       Не мог же он всё это придума-       — КёнСу, ты в порядке? — Тяжёлая ладонь ложится на плечо До, и он крупно вздрагивает.       Паника в нём нарастает, мир крутится, превращаясь в скопление дурацких безделушек, и КёнСу почти колотит от страха, когда он цепляется за ладонь и хрипит:       — Чонин, я-       — Блять, КёнСу, что с тобой? — Сзади До стоит БэкХён, он напуган и шокирован, и его взгляд нервно блуждает от напряжённой фигуры друга до хаоса вокруг него, и только сейчас КёнСу понимает, насколько безумно выглядит, сидя в море вещей в окружении вывернутых наизнанку тумбочек и шкафов.       — Всё нормально, — Отвечает КёнСу, оглядывая руины прежней жизни вокруг себя, и его глаза наполняются слезами. — Всё нормально. Я просто устал.       Да. Это правда.       Он чертовски устал.

***

<iЩелчок! </i>       Смуглые пальцы нажимают на выключатель, и темнота комнаты наполняется жужжанием принявшихся за работу ламп. Острова света мигают тут и там, пока он окончательно не устанавливается, являя посетителям зеркальные поверхности стен. Из-за них помещение кажется огромным. Почти бесконечным.       — Сюрприз! — Чонин проходит в середину комнаты, его шаги гулом отзываются на отполированном до блеска паркете. — Мы нашли студию.       Чонин смотрит на КёнСу со смущённой и ожидающей улыбкой, и его счастливая фигура отражается во всех трёх зеркалах. Фигура КёнСу тоже отражается в них, и если бы он посмотрел на себя, он бы увидел, как взволнован и взбудоражен он сам.       — Чонин, это просто… — КёнСу пытается найти слова, чтобы выразить свои чувства, но у него получается только безмолвно открывать рот и округлять брови. — Вау, Чонин, вы сделали это!       Тихий смех разливается по комнате, и Чонин берёт До за руку и тянет его за собой, вглубь.       Они замирают в самом центре помещения: Ким крепко прижимает к себе младшего, его смуглые пальцы замком смыкаются с бледными пальцами КёнСу, пока его другая ладонь ложится младшему на талию. Они стоят неподвижно несколько секунд, и КёнСу приходится задирать голову, чтобы смотреть старшему в глаза. Близость сводит его с ума, когда он чувствует чужое дыхание на своих губах, и на секунду ему кажется, что Чонин сейчас поцелует его, но вместо этого-       Чонин начинает двигаться.       Раз-два-три!       Раз-два-три!       Они кружатся в ритме вальса по комнате, прижимаясь настолько близко, что КёнСу корпусом и бёдрами чувствует малейшее движение старшего. Он никогда не танцевал, тем более, вальс, но Чонин ведёт так умело, прислушиваясь к неведомому ритму, что у КёнСу даже нет возможности запутаться в ногах: он просто плывёт по течению, задаваемому Кимом. Их кроссовки скользят об пол, создавая мелодию шагов, и куда бы КёнСу не кинул взгляд, он мог бы увидеть только их танцующие фигуры. Но он не смотрит по сторонам: он прижимается носом к шее Чонина, вдыхая его запах, и закрывает глаза, стараясь успеть за увеличивающимся темпом.       Раз-два-три!       Раз-два-три!       — Я решил, — когда они отстраняются, Ким тяжело дышит, а его пальцы в ладони КёнСу дрожат от волнения, — я станцую тебе.       — Чонин, если не хочешь, не-       — Я хочу, — Чонин выглядит уверенно и решительно, и КёнСу не остаётся ничего, кроме как сесть у стены, когда старший настойчиво надавливает ему на плечи.       Пока Чонин ходит по комнате, подключая колонки к телефону и выбирая музыку, КёнСу сидит, бледный, на полу. Он знает, что должен попросить Кима остановиться, что должен настоять на своём, чтобы предотвратить ещё большую катастрофу, но он не может. Любопытство распаляет его, жажда близости, жажда сокровенного сковывает его горло. И сейчас ему хочется в последний раз напиться любовью, даже если потом будет-       Чонин стоит перед ним. Десятки Чонинов, отражающихся в зеркалах. Но это больше не тот парень, который ходил с КёнСу за ручку по центру вечернего Сеула. Это кто-то совершенно другой, дикий и далёкий.       КёнСу нравится такой Чонин.       Когда начинает играть музыка, КёнСу перестаёт дышать.       Он смотрит во все глаза на гибкое тело перед ним, на чёткие, отточенные движения и острый, словно нож, взгляд, обращённый на него. Почему ты такой грациозный? Почему твои руки вздымаются вверх резко и плавно, а твои ноги такие твёрдые и надёжные, будто отлиты из стали? Сколько ночей тебе потребовалось, чтобы слиться с музыкой воедино?        И кем после этого ты стал?       Если бы КёнСу был язычником, он бы поклонялся Чонину, как божеству. Он бы умирал каждый раз, когда это красивое тело перед ним плавно и грациозно извивалось, передавая малейшее движение музыки. Он бы целовал бронзовую кожу рук, скрывающую переплёты твёрдых мышц и склонял голову к чужим ногам в абсолютно нездоровом обожании.       Смотря на танцующего Чонина, КёнСу думает, что за такого Бога не страшно и умереть. Но, к сожалению, КёнСу не верит в Бога. Он верит только в силу воли. И если воля Чонина сквозит в каждом движении, отточенном до пресловутого совершенства, словно смертоносное лезвие катаны, то КёнСу слаб. КёнСу слаб. И он не может делиться своей силой с кем-то ещё.       На самом деле, где-то в глубине души КёнСу всегда завидовал Чонину. Даже тогда, когда они прижимались друг к другу на кровати и воровали робкие поцелуи. Даже сейчас, когда фигура перед ним отдаётся во власть музыке – КёнСу завидует. Завидует статному телу Чонина, ровняющему его с олимпийскими богами, завидует его лицу, слепленному красиво и аккуратно, и даже его умению общаться с детьми – КёнСу тоже завидует. Но больше всего КёнСу завидует умению Чонина наслаждаться тем, что у него есть, и не гнаться за большим. Жадность и амбиции отравляют душу, но Чонину они не ведомы: он доволен тем, что у него есть и уверенно делает то, что считает нужным.       КёнСу не может так.       И именно поэтому Чонин уже снимает студию, а КёнСу всё ещё топчется на месте.       Эта любовь была для него лекарством: она лечила то, что не было подвластно ни одной таблетке в мире. Но КёнСу же идиот — он никогда не читает о побочных эффектах и никогда не оказывается к ним готов.       Чонин протягивает руки к искусственному свету на потолке, словно Прометей, несущий людям огонь, и это выглядело бы красиво, если бы КёнСу не помнил, чем закончилась история о могучем титане. И пусть Чонин дал КёнСу всё, чего тот желал, До больше не может принимать это. Потому что любовь Чонина – это яд. Она парализует. Каждый раз, когда пальцы Чонина путаются в волосах КёнСу и тянут его вниз, к смятым на кровати простыням, голова КёнСу пустеет, мысли мешаются и всё в этом мире становится неважным. До тонет, захлёбываясь в приступах нежности, когда Ким ведёт холодным носом по его ключице, вдыхая запах кожи, и цепляется пальцами за одежду старшего, будто умрёт, если отпустит его.       Но пока черепная коробка КёнСу наполнена розовым дымом, время, отведённое ему, безвозвратно утекает. Жизнь идёт дальше, и если КёнСу похоронит себя в одноместной кровати, с пустой головой и размякшим от ласк телом — он останется ни с чем. И пусть он чувствует, что был бы счастлив с Чонином, даже если бы не имел ничего – он слишком далеко зашёл, чтобы остановиться. А если он и дальше будет держаться за Кима, то он точно полетит вниз с лестницы, на которую так долго забирался.       Потому что в мире, где нужны действия, нет места мечтам.       Чонин отражается в зеркалах, как и КёнСу. И если бы КёнСу хотя бы на секунду оторвал взгляд от Чонина, он бы увидел, что десятки КёнСу в этой комнате плачут. Плачут, потому что долгожданное лето так и не настанет; плачут, потому что больше нет сил сдерживать себя; плачут, потому что танец Чонина – это, блядь, лучшее, что им доводилось видеть в своей жизни.       Но КёнСу не увидит своих слёз, потому что он заворожён движениями гибкого силуэта. И в этот момент неважно ничего: ни грёбанная учёба, ни вселенская несправедливость, ни жадность и зависть, ни решение КёнСу завтра расстаться с Чонином, ни-че-го. Важен только танцующий Бог и его первый и последний танец.

***

      — Что стало с КёнСу?       Гул коридора действует на нервы. В ясный пятничный день школа шумит, словно улей. Дети в одинаковых серых жилетках с жёлтыми пятнами у сердца проносятся мимо оконных рам, не замечая солнечного света. Они наслаждаются игрой, пока это ещё возможно: через десять минут звонок, и они снова окажутся прикованными к стульям на сорок пять минут, ни на секунду не выпуская ручку из рук и не расслабляя прямую спину. У них нет жизни, они имитируют её на переменах, пока переживают о бесполезных пустяках, плетут интриги и раздувают скандалы, сплетничают и сталкерят айдолов в соц-сетях. У них нет жизни, но они придумывают её себе сами, шёпотом рассуждая о том, что принесёт им пятничный вечер, когда они окажутся далеко от грубого металлического забора, больше похожего на ограждение тюрьмы.       БэкХён ни о чём не думает, когда МинСок подходит к нему. Даже телефон, обычно активный в его руках, лежит без дела. БэкХёна просто как-то всё задолбало. Всё это. Так-то он привык быть частью механизма, но видеть своими глазами, как система разгоняет машину настолько, что одна из шестерёнок выходит из строя… некомфортно.       — Он в больнице, — БэкХён смотрит на лицо МинСока, худое и иссохшее; на его костлявые пальцы, обтянутые чёрствой кожей; на его глаза, удивительно полные жизни, - говорят, переутомление.       — И ты веришь в это?       БэкХёну странно видеть одноклассника таким заинтересованным в происходящем вокруг. Но он больше не может держать это в себе: вчера он нашёл КёнСу на кафеле без сознания, и с тех пор не в силах найти себе места. БэкХён смотрел, как его друга увозят на скорой, пока его самого тормошили за плечо и чёрствым взрослым голосом говорили никому об этом не рассказывать. Но в этом месте слухи распространяются, как пожар.       — Я не знаю! — Говорит БэкХён, сдавливая голову ладонями. — Я не знаю, чему верить.       — Я имею ввиду… помнишь, что они говорили про меня? — Продолжает МинСок, не обращая внимания на попытки одноклассника спрятаться. — Они говорили, что у меня пищевое расстройство. Всего-то.       — Я согласен с МинСоком, — Чондэ подходит к ним, и непривычно серьёзное выражение на его лице выбивает из колеи. — Может, это и вправду не просто переутомление. Помните, как КёнСу начал говорить, что я уже подарил ему значок? Я тогда всерьёз перепугался. Ничего я ему не дарил. Это… — Ким вжимает голову в плечи и морщится. — …Это стрёмно.       — БэкХён, ты общался с КёнСу лучше всех, — МинСок поворачивается к Бёну. — Замечал ли ты за ним что-нибудь странное?       БэкХён уже открывает рот, чтобы ответить, как понимает, что не может вспомнить ничего. КёнСу всегда был сам по себе, он был самостоятельным и организованным, и БэкХёну казалось, что волноваться за кого-то вроде него — пустая трата времени. КёнСу был успешен во всём: в учёбе, в отношениях с одноклассниками, у него была дружная, любящая семья, и было странно даже вообразить, что его может что-то не устраивать. Разве что, он был через чур сосредоточен на учёбе и…       — Таблетки. Он постоянно принимал те таблетки, — Выплёвывает БэкХён, и белые жемчужины на полу влекут за собой цепочку воспоминаний, когда-то потрясших его. — И он… он конечно всегда был раздражительным, но в последнее время словно с цепи сорвался. И звал этого парня, спать мне не давал по ночам.       — Какого парня? — Скептично спрашивает Чондэ.       — Да не помню я, как его зовут! Но… я правда думаю, что если бы с КёнСу что-то происходило, его родители бы заметили: он часто ездил к ним на выходных и почти каждый день ходил забирать младшего брата из детского сада…       — Вы про КёнСу, парни? — ЧунМён материализуется из не откуда и озадаченно хмурится, когда трое мальчишек кивают ему в ответ. — Это не может быть правдой. Я видел личное дело КёнСу, он из Пусана. Он чисто физически не мог бы мотаться туда-сюда каждый вечер.       — Тогда куда он?..       Парни озадаченно переглядываются. В образовавшейся тишине слышно, как шумно сглатывает БэкХён.