The Teen in Question

      В элитной школе-пансионе «Сигор», отделённой от всего остального мира грубым металлическим забором, пришествие лета ощущается как-то по-особенному. Лето не просто витает в воздухе, обжигая лёгкие поднявшейся пылью, оно прилипает к спинам взмокшей серой формой и темнеет в подмышечных впадинах белыми рубашками, мокрыми от пота. Оно выражается в слабости рук, больше не имеющих никаких сил твёрдо держать ручку, и блуждающем, скучающем взгляде, неизменно устремляющимся в закрытое окно.       В это самое закрытое окно сейчас бьётся жирная, изумрудная муха, и её возмущённое жужжание и отчаянные попытки вырваться из клетки подобны раскатам грома в опутанном тишиной классе. Муха раздражает и мешает сосредоточиться, но ещё больше бесит белый воротник, впившийся в шею и упрямство учительницы, отказывающейся проветрить помещение. Спёртый, раскалённый жарой воздух обжигает не только внутреннюю поверхность носа, жадно вдыхающую кислород, но и всё остальное тело, заставляя пот литься ручьями.       Взмыленный и красный, КёнСу безучастно смотрит на доску с записанными на ней заданиями для самостоятельной работы, но никак не может приступить к их выполнению. Конечно, надо бы, но кажется, что вместе с дыхательными путями у него сгорел и мозг, потому что думать он совершенно отказывается. Вместо того, чтобы браться за ручку, КёнСу только тяжело вздыхает, и то и дело переводит взгляд на окно, за которым многообещающе сияет солнце и голубеет небо.       БэкХён рядом с ним и не думает начать заниматься. Вместо этого он сосредоточенно смотрит на часы, висящие над доской, на которых минутной стрелкой отсчитывается отведённое последнему в этом семестре уроку время.       — Пять.       Считает БэкХён, и КёнСу слышит, что Чондэ, сидящий за ними, повторяет то же самое.       — Четыре.       КёнСу бы и сам считал, но у него зрение, как у крота, поэтому он оставляет это дело на своих верных соратников.       — Три.       МинСок, сидящий на парту ближе в правом ряду, одним движением пальца включает телефон и принимается кому-то набирать сообщение.       — Два.       КёнСу кладёт ручку на парту, смирившись с тем, что сегодня у него не получится работать (хотя нельзя сказать, что это обстоятельство его возмущает).       — Оди-       Громкий звонок прерывает голос БэкХёна, и вместе с ним на класс обрушивается шум и гам юношеских голосов, кидающих учебники к потолку и пожимающих друг другу руки. КёнСу вскакивает вместе со всеми и принимается лихорадочно запихивать учебники в рюкзак. БэкХён и Чондэ за его спиной обнимаются и, кажется, кричат, но сегодня их вопли не раздражают КёнСу: для его ушей они звучат словно победный клич, и он как никогда рад его слышать. МинСок перед ним уже выскользнул из класса, да и все остальные ученики уже устремились к выходу. Никто не слушает учительницу математики, пытающуюся объяснить домашнее задание: даже ЧунМён, обычно записывающий всё, что говорят преподаватели, сегодня уходит в отрыв.       КёнСу и БэкХён бегут по коридорам, переполненным празднующими учениками, к жилому крылу, где в их маленькой тесной комнатке их уже ждут упакованные до толстопузого состояния чемоданы. Они собирали вещи весь вчерашний вечер: КёнСу смотрел на БэкХёна, которого видел почти каждый день в течение года, и не мог поверить, что завтра они расстанутся на целый месяц. Когда сегодня утром КёнСу увидел, что одноклассник уже забрал свою щётку из ванной, ему на секунду стало тоскливо: как же он будет без БэкХёна, к которому так привык? Но потом тоска рассеялась, словно дурман, и уступила место эйфории.       Сегодня они покинут это дьявольское логово. Наконец-то. БэкХён и КёнСу добегают до комнаты наперегонки, потом, толкая друг друга, долго не могут протиснуться в узкий дверной проём. Ребячливое веселье накатывает на них, и они почти дерутся, вваливаясь в помещение с проклятьями и диким смехом. В комнате жарко, душно, липко, и КёнСу подрывается к квадратной раме окна, чтобы спасти себя и своего никудышного друга от участи быть сжаренными заживо. Когда свежий воздух врывается в здание вместе с прохладным летним ветерком, КёнСу вдыхает полной грудью, наслаждаясь долгожданной свободой- -которая длится ровно до тех пор, пока ему в голову не запускают вонючей белой рубашкой.       — Ты что творишь? — Шипит КёнСу и бросается на ржущего БэкХёна, голого по пояс. Он бегает за другом по комнате, забираясь на кровати и сшибая пальцами ног все углы, и ему плевать на то, что дверь настежь открыта и любой желающий может увидеть их «брачные игрища».       Плевать на всех. У них только что начались последние в жизни летние каникулы.       Когда скрип колёсиков их чемоданов смешивается с общим шумом коридора, они выглядят нелепо и счастливо. БэкХён гордо шлёпает в сторону лестницы в майке алкоголичке, выставляющей на всеобщее обозрение его хиленькие ручки-прутики (как будто там есть, на что смотреть) и рваных шортах, обнажающих острые, покрытые ссадинами и синяками коленки. Его глаза скрыты пафосными солнцезащитными очками, занимающими половину лица, а на голову нахлобучена реперская кепка. В понимании самого БэкХёна, наверно, всё это должно выглядеть очень стильно, но КёнСу не может перестать хохотать, смотря на него. Бёна это нисколько не смущает, и только лишь когда к смеху друга присоединяется смех Чондэ, которого они случайно встречают в фойе школы, он взрывается.       — Это майка от "Дольче Габбана", ясно вам? — Кричит он, демонстративно оттягивая ткань, чтобы ни у кого не осталось сомнений насчёт её качества. — Она классная, в ней нет ничего смешного.       — Да мы не спорим, — вытирая выступившие от смеха слёзы, говорит Чондэ. — Просто на тебе она смотрится, как боксёрский костюм на курице.       — Ты просто ничего не понимаешь в моде!       — Это я ничего не понимаю в моде? Ты что забыл, что я лучше всех Дольче и Габбано вместе взятых? — Возмущается теперь Чондэ, которого почему-то очень задевает, когда кто-то ставит под сомнение его чувство стиля. — Знаешь, я хотел отдать тебе твой значок, но теперь, когда я знаю, что ты считаешь меня и всё, что я делаю, безвкусицей-       — Значок? Тот самый, с петухами? — Вклинивается в разговор КёнСу, и ничуть не смущается, когда раздражённые друг другом Чондэ и БэкХён хором напоминают ему, что «сам ты петух, это мандринки!» — Ты забрал его у этой ведьмы? Я думал, она выкинула его.       — Ты что? — Возмущается Чондэ, приходя в ужас от одной только мысли о чём-то подобном. — Это же хэнд-мейд, эксклюзивная работа! Кто бы стал выкидывать что-то подобное?       — Ты слишком серьёзно к этому относишься, — замечает БэкХён, но тут же затыкается, стоит Чондэ пригрозить ему, что если он не прекратит паясничать, то значка ему не видать.       Чондэ недолго возится со своим огромным рюкзаком, на котором не осталось ни одного живого места, которое не было бы занято трясущимися фенечками или круглыми значками с персонажами аниме и манги. Он довольно быстро среди прочего барахла находит мандаринок, и, пока БэкХён со странными восторгом и нежностью принимает из рук Кима птиц, КёнСу натыкается взглядом на протянутый ему свёрток.       — Зацени, теперь у нас есть упаковка, — улыбается Чондэ своей чеширской улыбкой, и КёнСу сглатывает, онемевшими руками забирая подарок.       Чувство дежавю накрывает До с головой, пока он тянет чёрную ленточку, чтобы под взволнованным и предвкушающим взглядом Чондэ взглянуть на приготовленный им сюрприз. КёнСу физически чувствует, как лопается напряжение, когда из свёртка он достаёт-       — Это не крест, — мягко говорит ему Чондэ, и КёнСу с облегчением выдыхает, удивлённо отмечая, что всё это время простоял, не дыша. — Я подумал, что тебе не нужен ещё один.       — А что это? — КёнСу рассматривает значок со всех сторон, пытаясь понять, что на нём изображено, но всей его эрудированности не хватает для того, чтобы уловить скрытый смысл послания. — Это лабиринт? Скрипичный ключ? Что?       — Это Чо Ку Рей, — поясняет Чондэ, и, когда натыкается на недоумевающий взгляд КёнСу, поспешно добавляет, — символ исполнения желаний.       КёнСу смотрит на чёрные стежки, аккуратно вышитые на белой ткани, и думает о том, что это то, что ему нужно. Да. Исполнение желаний. Самое то.       — Эй, почему ты подарил КёнСу крутую минималистическую шнягу, а мне всего-навсего каких-то цветастых птиц?!       — Потому что ты только этого и заслуживаешь, болван!       — Что?!       КёнСу некстати думает, что его реальности будет не хватать этих редких встреч в коридоре или фойе, во время которых можно так просто зацепиться языками и начать говорить обо всём на свете с таким видом, будто жизнь – плёвое дело и этого Ада вокруг не существует. Это так странно, ведь ещё вчера он думал, что больше никогда не захочет увидеть эти ненавистные рожи снова, а сейчас он смотрит на уже приевшиеся ему лица и понимает, что с ними ему комфортно и он больше не хочет никуда уходить.       Дикость какая-то.       — Чондэ, мы с БэкХёном собирались спустить все наши деньги в People Pasta, пока я жду поезд до Пусана, — эта странная идея забредает в голову КёнСу спонтанно, но в некотором приступе сентиментальности он решает её озвучить, — не хочешь пойти с нами?       У Кима на лице смесь умиления и гордости, и КёнСу резко вспоминает, почему ещё вчера он не хотел видеть его больше никогда.       — Извини, но я жду мою девушку, она должна прийти с минуты на минуту, — Чондэ стучит указательным пальцем по циферблату наручных часов и игриво подмигивает одноклассникам, с удовлетворением смотря на то, как от удивления вытягиваются их лица. — Я не хотел говорить вам, парни, потому что знал, что вы будете завидовать. Она о-о-очень классная.       КёнСу и БэкХёну нужна вечность для того, чтобы отделаться от Чондэ и доброй сотни фотографий его девушки, которые он всерьёз намеревается им показать. Сконфуженные и шокированные, они бездумно кивают на просьбы Чондэ не переживать и пожелать ему удачи этой ночью. На этих словах двух друзей будто током бьёт, и они, под аккомпанемент заливистого смеха Чондэ, спешат ретироваться из здания, смущённо салютуя однокласснику на прощание и избегая смотреть друг на друга.       — Кто клятвенно заверял меня, что он гей? — Спрашивает КёнСу у красного, как рак, БэкХёна, когда уличная прохлада остужает их настолько, что они снова могут говорить.       — Да я сам в шоке! — БэкХён округляет глаза так, как будто только что увидел живого динозавра, и КёнСу не остаётся ничего, кроме как скептично выгнуть бровь. — Клянусь, я бы никогда в жизни не поставил слова «Чондэ» и «натурал» в одно предложение!       — Мне кажется, всё дело в твоём гей-радаре. Он не работает.       — Да нет же!       Волоча за собой огромные чемоданы, мальчишки идут к распахнутым настежь железным воротам, за пределами которых заканчивается территория школы. Вокруг них толкотня и болтовня, и глаза рябит от обилия красок. И дело не только в лете, распустившем цветы и одевшем деревья в зелёный цвет. Дело ещё и в той свободе, которая ожидает их за порогом; абсолютной свободе, которую они ощутят в последний раз.       Без серых жилеток и белых рубашек узнать знакомые лица становится трудней, но всё же КёнСу замечает МинСока, разговаривающего с кем-то около металлического забора. До мог бы пройти мимо (зачем досаждать человеку своим обществом?), но БэкХён уже уверенно шагает в сторону одноклассника. Да и сам КёнСу больше не считает Кима кем-то чужим, так почему бы и нет?       До не знает, с чего произошла такая перемена, но после того, как он вернулся из больницы, МинСок стал относиться к нему как-то по-другому. Раньше казалось, будто ему плевать: несмотря на все вежливые вопросы из серии «как у тебя дела?» или «ты затащил ту олимпиаду, про которую все говорили? Не затащил? Ах, как жаль», от МинСока веяло холодом, как от могилы, и сам он казался только призраком живого человека. И, хотя теперь всё вроде бы то же самое, и даже вопросы он задаёт одни и те же (как будто КёнСу не хватает упоминаний о том, что он слишком тупой, чтобы выиграть олимпиаду), но в то же время всё… другое. Будто само отношение МинСока поменялось, и все его действия тут же окрасились в другой цвет.       Может быть, это солидарность? Молчаливая дань уважения тому, кто точно так же сражается с самим собой, пусть и не может победить. Да, — решает КёнСу, — наверное, так и есть.       И пусть МинСок всё ещё безобразно худой, его щёки потихоньку круглеют и наливаются румянцем, да и КёнСу уже застаёт его скрюченным над школьным толчком значительно реже, чем раньше.       Это, в какой-то мере, вселяет надежду.       Возможно, МинСок думает точно так же, смотря на КёнСу.       «Мы прямо персонажи Виктора Гюго,» — иногда думает КёнСу, смотря на одноклассника, — «обезображенные обществом на потеху людей вокруг».       Они с БэкХёном подходят как раз в том момент, когда МинСок готовится юркнуть в открытую дверь подъехавшего такси. Ким замечает их в самую последнюю секунду; случается немая сцена, во время которой КёнСу чувствует себя идиотом, друг МинСока растеряно улыбается им и ждёт объяснений, а БэкХён бесстыдно пожирает этого самого друга взглядом. Что, к слову, совершенно неудивительно, потому что этот загадочный молодой человек за ту пару-тройку появлений у ворот школы вместе с МинСоком стал считаться местным секс-символом, и даже КёнСу не может не признать его сокрушающую гетеросексуальность красоту.       МинСок, не меньше других понимающий, что здесь вообще происходит, реагирует на вопросительный взгляд своего друга и жестом просит водителя такси чуть-чуть подождать.       — Это КёнСу и БэкХён, мои одноклассники, — неловко улыбаясь, говорит МинСок. Он встречает хмурым взглядом чужую ироничную улыбку, которая заставляет КёнСу и БэкХёна переглянуться, и кивает, будто подтверждая свои слова, — Да-да, КёнСу и БэкХён. Ребята, это Лу Хань.       «Лу Хань? Я думал, его зовут Ифань», — читается в растерянном взгляде БэкХёна, обращённом КёнСу, но тот только пожимает плечами.       «После такого верь всем этим слухам»       Мальчики растерянно здороваются, раскланяются и вновь повисает странная пауза, которая часто случается, когда кто-то из них остаётся с Кимом наедине.       — Что ж, пока, МинСок, – беспардонно говорит БэкХён, разряжая атмосферу, и его внезапное участие вызывает на чужом лице зыбкую и неуверенную улыбку. — Ты там не психуй, питайся хорошо, а-то пропускать несколько месяцев в последний год школы как-то совсем отстойно.       БэкХён говорит это МинСоку, но его взгляд настолько очевидно и жадно проходится по Лу Ханю, что у КёнСу не остаётся никаких сомнений в том, что главный гей на их параллели – это вовсе не Чондэ, а его покорный слуга, Бён БэкХён. От взглядов, которые друг бросает на ничего не понимающего студента медицинского факультета Лу Ханя, или, как они привыкли называть его, Ифаня, (КёнСу не знает, откуда взялась эта информация, но вся их школа свято верила в то, что красивого знакомого МинСока зовут именно так), До хочется взвыть и стереть из своей памяти этот позор. Однако он не просто держится из последних сил, но ещё и находит в себе храбрость перетянуть внимание МинСока на себя, чтобы не слишком делать акцент на том, что его друга-медика все хотят.       — Отдохни этим летом, — говорит КёнСу с непонятно откуда взявшейся теплотой в голосе, пока мысленно уговаривает БэкХёна не позориться и наконец перестать пускать слюни на несчастного студента, — если будет желание — заезжай в Пусан. Я знаю пару отличных мест, где можно наесться до отвала.       Несколько секунд МинСок выглядит так, будто собирается вежливо отказаться от предложения, но от взгляда КёнСу не может ускользнуть то, как Лу Хань тыкает школьника в бок, и, когда их взгляды встречаются, шепчет ему одними губами: «давай».       — Хорошо, — отвечает МинСок, улыбаясь; его глаза всё ещё, неуверенные, иногда обращаются к другу. — Я всегда мечтал побывать в Пусане.       — Тогда спишемся.       КёнСу и БэкХён машут МинСоку и Лу Ханю на прощание до тех пор, пока они не скрываются за дверьми такси, а потом уходят в противоположную сторону, шаркая кроссовками по плавящемуся от жары асфальту.       — Ты зря жрёшь его глазами, — говорит КёнСу, когда они отходят на значительное расстояние, а БэкХён всё равно продолжает выворачивать шею, провожая взглядом такси. — Мне кажется, между ним и МинСоком что-то есть.       — Шутишь! Они совсем не похожи на пару! — Восклицает БэкХён, но КёнСу только пожимает плечами, не в силах спорить. В конце концов, это именно БэкХён здесь состоял в отношениях и всё о них знает: зачем КёнСу влезать?       Они идут по тротуару, пустынному в жаркий рабочий день, и КёнСу чувствует, как горит его кожа, обласканная лучами страстного солнца. Они молчат; только звук шагов да скрип колёсиков прерывает тишину, повисшую между ними, пока они идут, думая каждый о своём. БэкХён смотрит на небо, и КёнСу кажется, что мысли друга обращены к пустому дому, крылу самолёта, разрезающему облака и гитаре в чужих руках, с чьей чудесной мелодией смешивается голос БэкХёна, тихий и фальшивый, совсем не такой, как у студентов музыкального колледжа. Возможно, БэкХён думает об этом, возможно, о чём-то другом. А может, его самого поглотила та самая пустота, которая с головой накрыла КёнСу.       Он идёт из школы. Вокруг лето, на нём простая белая футболка с наколотым у сердца стильным значком. Он везёт за собой тяжёлый чемодан с вещами, собираясь впервые за несколько месяцев приехать домой. Ему не нужно ничего делать: он может лечь и смотреть в окно, не испытывая из-за этого совершенно никаких угрызений совести. Он абсолютно свободен.       Это сбивает с толку.       Но ещё больше сбивает с толку то, что это, похоже, в последний раз.       — Как ты думаешь, что будет дальше? — неожиданно спрашивает БэкХён, и КёнСу видит своё отражение в его нелепых очках на пол лица, а ещё небо; бесконечное небо.       — Я не знаю, — КёнСу пожимает плечами, и Бён снимает очки, будто это поможет лучше слышать, что говорит его друг. — Но, мне кажется, дальше будет ад.       — Игра на выживание.       — Голодные игры 2.0.       По правде говоря, мысли о будущем приводят КёнСу в такой ужас, что он предпочитает о нём не думать. Он в этом году чуть не умер, пытаясь удержать первое место в рейтинге школы, что будет в следующем – ему страшно представить. И ведь нужно будет поступать в университет, а это то ещё соревнование: деньги его одноклассников против мозгов КёнСу, и мозги КёнСу против мозгов ещё десятков вундеркиндов, претендующих на те несколько бюджетных мест, что есть в лучших университетах страны.       И пусть КёнСу кажется, что расстановка сил совсем не в его пользу, он не собирается проигрывать. Вот только чего это будет ему стоить?       — Мы должны отдохнуть на этих каникулах, чтобы в следующем году с новыми силами приняться за учёбу, — говорит БэкХён, и на секунду у КёнСу аж перехватывает дыхание от возмущения: а тебе-то чего мучиться? А тебе зачем страдать? За тебя же всё равно заплатят!       Только потом КёнСу думает, что БэкХёну, наверное, тоже страшно. Что как бы КёнСу не ненавидел и не презирал этих «золотых ложек» - они тоже люди. И тоже боятся. Может, они боятся не экзаменов. Может, неизвестности. Может, чего-то ещё, чего КёнСу не понять. Но им тоже бывает тошно и тоже хочется рыдать от бессилия, и КёнСу становится так противно, когда он об этом думает: противно от мира, от себя и от этих богачей, которые, оказываются, тоже умеют страдать.       И зачем только они всем этим занимаются? Зачем, как бешеные, гоняются за образованием, деньгами, престижем? Это всё так нелепо, так глупо.       «Ах, я хотел, что бы мои родители были счастливы и что бы мой брат мог жить в лучшем мире», — рассеянно вспоминает КёнСу, и эта мысль придаёт ему решимости, как солдату перед тяжёлым боем — мысль о семье.       — Ты когда-нибудь думал об учёбе за границей? — Неожиданно спрашивает БэкХён, и КёнСу бы рассмеялся ему в лицо, если бы не видел столько беспокойства и волнения в глазах друга. Почему-то, для БэкХёна это важно – понимает КёнСу, и уже хочет сказать, что у него абсолютно нет на это денег, как замечает, что все эмоции пропадают с лица БэкХёна, и его взгляд направлен куда-то сквозь КёнСу. До поворачивает голову и мгновенно понимает, почему.       — Наверное, ему жарко, — комментирует он, пытаясь разбавить напряжение, повисшее в воздухе, но БэкХён молчит. КёнСу буквально слышит, как скрипит его сомкнутая челюсть и как учащается дыхание, пока он смотрит на байкера в облегающем красном костюме и скрывающем лицо массивном шлеме. Байкер стоит у своего мотоцикла и смотрит прямо на них, и КёнСу не остаётся никаких сомнений в том, кто это может быть.       — Ну что, Ромео, твоя Джульетта вышла на балкон и тебе пора идти петь ей дифирамбы? — КёнСу приходится щёлкнуть пальцами у глаз БэкХёна, чтобы привлечь его внимание, но вместо адекватного семнадцатилетнего парня на него обращает взгляд выжатая до консистенции половой тряпки маленькая девочка, готовая спрятаться за КёнСу, как за щитом. — Иди уже, только не смотри на меня так.       — Как?       — Как будто сегодня последний день Помпеи. Иди! Не видишь, он ждёт? — КёнСу машет рукой в сторону байкера, раздражаясь при виде растерянного взгляда БэкХёна, который тот переводит с ЧанЁля на своего друга. — Когда ты успел стать такой размазнёй?       — Но… что я скажу ему? — Голос БэкХёна непривычно тихий, гораздо тише, чем его горестные вздохи по ночам или нервное мельтешение по комнате.       — Скажи ему, что тебе жаль, — КёнСу, конечно, не ЧанЁль, но ему кажется, что если бы певец узнал о том, как страдал и убивался из-за своей ошибки БэкХён, он бы тут же простил его. Бён, конечно, тот ещё эгоистичный засранец, но и не все святые были идеальными: некоторые из них просто умерли мученической смертью. — И что ты любишь его. Это должно сработать.       БэкХён стоит несколько секунд в нерешительности, сомневаясь в том, что правильно, а что – нет, а потом принимает последнюю отчаянную попытку к бегству:       — А как же People Pasta?       КёнСу закатывает глаза. Всё это, конечно, очень мило, но он не позволит использовать себя, как оправдание чьей-то трусости.       — Ты всегда можешь ко мне присоединиться, — он ободряюще хлопает друга по плечу, чувствуя себя папой Римским, благословляющим воина на крестовый поход, а потом улыбается. — Иди, Ромео.       «Ромео» неуверенно дергает плечами, тяжело вздыхает, и, опуская на нос нелепые солнцезащитные очки, задирает подбородок как можно выше. Он переходит через пустую дорогу, нервно оглядываясь по сторонам, и КёнСу смотрит в след его большому чемодану, скрипящему в тишине летнего дня.       С другой стороны дороги КёнСу видно, как БэкХён кивает байкеру в знак приветствия и неловко опускает голову, разом теряя всю свою дерзость и браваду. ЧанЁль снимает с себя шлем: КёнСу видит его уставшее и замученное лицо, так не похожее на лицо с глянцевых обложек журналов, и думает, что если бы он был ЧанЁлем, он бы не смог простить БэкХёна, как бы виновато он не смотрел в расплавленный летним маревом асфальт. Но ЧанЁль другой: он мягко берёт БэкХёна за локоть, и они скрываются в тени подворотни, где зрение КёнСу уже не позволяет ему наблюдать за ними.       «Я снова один», - как-то отрешённо думает КёнСу, понимая, что на распалённой жаром улице не осталось никого, кроме него, - «это даже к лучшему».       В противовес его мыслям, пальцы сильнее стискивают рукоятку чемодана, а губы сжимаются в тонкую полоску – будто ему снова десять и с ним снова никто не хочет играть. Он медленно двигается вниз по тротуару, оставляя всё дальше позади и школу, и свою обиду, и даже блестящий на солнце дорогущий байк ЧанЁля.       В какой-то момент он останавливается и вынимает из кармана шорт телефон, чтобы набрать маме сообщение. «Сегодня я забираю ХёнСу из детского сада»       Сердце бьётся быстрее, вспоминая о чём-то далёком, неуловимом и невозможном, как сон в жаркий летний день.       КёнСу смотрит на бесконечное голубое небо, раскинутое над головой, и на жёлтый солнечный диск, из-за которого глаза начинают слезиться.       Он думает о чём-то своём, и его губы ломаются в улыбке.       Да, какое, всё-таки, замечательное выдалось лето.