История одиночеств

      Худек добрался до своей квартиры, скинул ботинки и, пройдя в комнату, грохнулся на кровать. В голове пульсировала мысль: «Я сделал это, я уволился! Долгожданная свобода...» Но почему-то радоваться совсем не хотелось. Интересно, что сейчас делает Ларс? Небось, глотку дерёт. Или опять курит. Молодой ведь, неужели охота себя так травить?       От этих размышлений Андреаса отвлёк звонок в дверь. Пришел курьер и притащил здоровенную коробку, перевязанную фиолетовой ленточкой.       — Это Вам, распишитесь.       — От кого это? — спросил Анди, расписываясь.       — Сказать не могу,— улыбнулся курьер.— Меня просили не говорить.       Оставшись один, Андреас поспешил узнать, что в коробке. Боже, его мечта — синтезатор! Но от кого? От того, кто очень хорошо знал Анди. Ханнес? Да нет, вряд ли... Страйфи принялся перебирать в памяти всех своих друзей. Синтезатор, видно, дорогой; друзей таких богатых у Анди не было. Тогда кто? Андреас весь вечер и всю ночь терялся в догадках, обзвонил всех знакомых, но в конце концов решил оставить это неразгаданным. Что ж, прислали и прислали, может, этот человек откроется потом.       Пока нет работы, можно поучиться играть на этом инструменте. Страйфи купил самоучитель и целыми днями перебирал пальцами клавиши, пытаясь не фальшивить и вывести чистую мелодию. Хорошее настроение не покидало его уже неделю. А через пару дней и вовсе настал самый счастливый момент в его жизни: Андреаса пригласили работать в... прокуратуру. Не верите? По иронии судьбы Худек стал всё той же «секретаршей» у начальника прокуратуры, и его обязанности если и изменились, то не сильно. Клиентами тут были потерпевшие, у отчётов изменилось содержание. А ещё секретарь вызывал по телефону сотрудников к шефу и провожал пострадавших до нужного кабинета, если они терялись. Немало радовало и то, что герр Швабе не курил и не пил кофе, а когда хотел есть, то сам шёл в столовую. Словом, после Ларса Фальковски это был идеальный начальник, который, кстати, на секретаря ни разу голос не повысил, хотя по работе на следователей рявкнуть мог запросто; зарплата Анди тоже вполне устраивала, и он вскоре зажил новой безоблачной жизнью молодого человека. Возвращаясь домой, Страйфи сразу же садился перед синтезатором, открывал самоучитель и начинал играть. День за днём, и у него получалось всё лучше, Худек всё чаще попадал в ноты и через некоторое время уже свободно и без фальши наигрывал сопливенькие романсы, предложенные автором самоучителя.       И вот однажды, когда Андреас чистил синтезатор во время генеральной уборки в квартире (какие же чистюли эти немцы!), то заметил на ножке инструмента гравировку: «Моей Тёмной Чайке. Азазель». Страйфи, увидев эти строки, просто обалдел. Кто такой Азазель и почему он назвал его Чайкой? Анди принялся вспоминать, не называл ли его так кто, а главное, нет ли в его окружении кого-то по имени Азазель. На ум ничего не приходило. Всю ночь Андреас проворочался в постели, пытаясь уснуть, мысли о синтезаторе не давали покоя. В конце концов, Страйфи вскочил с кровати, кинулся на кухню и, выпив три таблетки снотворного, остаток ночи провёл на диване, пролежав, как бревно.       Прошло несколько дней. Синтезатор стоял в углу без дела, а Андреас всячески старался не смотреть в его сторону. И хотя он не знал ни Азазеля, ни некую Тёмную Чайку, но уже возненавидел их обоих так, что, наверное, вцепился бы им обоим в глотку, если б встретил.       На новой работе ничего особенного не происходило. Страйфи подружился со всеми работниками прокуратуры, умело обращался с потерпевшими и свидетелями, пришедшими на приём, главный прокурор очень хорошо отзывался о своём секретаре. Но чего-то все же не хватало, и что-то странное омрачало жизнь Андреаса. Он... скучал. Скучал по старой работе, скучал по неумолкающим телефонам и бесконечным отчётам. Но самое главное и безумное — Анди скучал по... Ларсу. По своему зеленоглазому тирану, для которого ругань была лучше любого успокоительного, а последствия после скандалов с подчинёнными заводили не хуже героина. Страйфи не знал, почему, но ему ужасно хотелось увидеть Ларса, просто побыть с ним рядом. Поначалу мысли о начальнике-тиране пугали, но потом... у Анди началась депрессия. Ну зачем он уволился? Что он хотел этим доказать и кому? Фальковски плевал на это увольнение, ровно как и на все остальные проблемы, которые по его вине возникали у подчинённых, значит, Худек хотел что-то доказать себе. Что именно? Андреас не знал и ругал себя за то, что ушёл. И пускай бы его тиран однажды довел бы Анди до нервного срыва, пускай даже загнал бы его в гроб и собственноручно накрыл крышкой, лишь бы только он был рядом. Всегда!       Однажды посреди ночи Страйфи проснулся от того, что лежащий рядом на прикроватном столике мобильный телефон пискнул, оповестив хозяина о присланном сообщении. Узнав номер Ларса, Андреас почувствовал, как у него радостно защемило сердце. Впрочем, текст сообщения его весьма удивил: в кои-то веки Фальковски решил поинтересоваться, как поживает его «экс-секретарша». Андреас решил поделиться с бывшим боссом новостью о том, что устроился секретарём в прокуратуру.        «Поздравляю,— ответил на такое сообщение Ларс.— А назад вернуться не хочешь? Я на твоё место пока что Ангелу поставил». Андреас мысленно усмехнулся: «Что, любовник Вас терпеть не хочет?»       В sms же написал: «Так ведь Ангела ведёт переговоры! Как она может быть секретаршей?»       «На её место я нашёл более подходящую кандидатуру»,— сухо ответил Ларс, а через несколько секунд прислал более живое: «Без тебя как-то пусто стало...»       Страйфи задумался. Сколько он был знаком с Фальковски, а только сейчас понял, что совсем не знает этого человека.       «Вы меня ненавидите,— спешно начал набирать сообщение он,— Говорите, что я плохой работник!» — от этих мыслей все нежные чувства к экс-боссу внезапно улетучились, воспоминания об отношении Ларса к сотрудникам и Андреасу в частности стерли их напрочь.       После десятиминутного затишья, когда Худек уже отложил телефон и собирался уснуть, Ларс нашёл, что ответить:       «Прости меня, пожалуйста... Я правда не знаю, что со мной происходит. Просто срываюсь на пустом месте, а когда прихожу в себя, оказывается, что уже поздно...»       «В таком случае Вам голову лечить нужно, а не извиняться! — отозвался Андреас.— И чем скорее Вы найдете врача, тем лучше! Всё, спокойной ночи!» — он отбросил мобильник. Через минуту пришло ещё несколько сообщений, на которые Страйфи решительно не отвечал, после чего Ларс не выдержал и решил позвонить.       — Худек.. То есть, Андреас...       —Что? — Страй начинал выходить из себя.       — Ты нужен мне! — голос Ларса был взволнованным и слегка дрожащим.— Ты правда очень мне нужен. Вернись в агентство, пожалуйста...       — Зачем? — холодно спросил Андреас.— Чтобы Вы опять на меня орали? Что, подходящую жертву найти не можете?       Ларс не ответил, сказанное Худеком заставило его задуматься. Оба помолчали немного, и Андреас уже хотел положить трубку.       — Вернись, пожалуйста...— прошептал, наконец, Ларс.       — Зачем?       — Затем, что...— Фальковски замялся и шумно, тяжело сглотнул,— Затем, что я люблю тебя...       — Что?! — от неожиданности Андреас захлебнулся.— Да Вы... Да Вы... Да пошли Вы!!! — он швырнул мобильник на пол и накрылся одеялом с головой.       На другом конце провода раздался обречённый вздох и длинные гудки. Ларс, сжимая телефон в руке, долго сидел на кровати без движения, поджав под себя ноги. Его трясло, дыхание сбилось. Фальковски закрыл лицо рукой и, тихо прошептав: «Что я наделал!», зарылся в подушку...       Первое потрясение прошло, и Андреас без устали ругал и даже материл себя за то, что послал бывшего начальника куда подальше. Страйфи безумно хотел вернуться в агентство, его подводила злопамятность, напомнившая о конфликтах с Фальковски. Несколько раз Анди хотел набрать номер Ларса, поговорить с ним, однако потом, как «настоящая мстительная секретарша и гордая особа», решил помучить своего босса, показать ему, как тяжело бывает тем, у кого есть человеческие чувства. У Фальковски они, похоже, начали проклевываться.       Постепенно гордость сама собой сошла на «нет». До утра в спальне Худека горел свет. Уснувшего над бумагой Страйфи окружали обрывки писем и не исписанные даже наполовину скомканные листы. Будильник хрипло дребезжал возле постели уже с полминуты. Кое-как разлепив глаза, Андреас поплёлся на кухню, заваривать крепкий кофе. Другого выхода не было — голова раскалывалась от недосыпа, да и, по большому счёту, он ощущал себя сонной мухой.       — Ну и мерзость,— попробовав кофе, который всегда пил его начальник, Анди начал отплёвываться и вылил остатки тёмной горькой жидкости в раковину.       Стоп. Фальковски. Отчаянные попытки забыть обо всём так ни к чему и не привели. В раздражении Худек принялся передразнивать начальничка, припоминая вчерашний разговор.       — Ты мне очень нужен, ведь мне не на кого орать! Вернись! Я заставлю тебя ещё и подошвы моих туфель вылизывать! Я люблю..! тебя...       Андреас вдруг застыл на месте. В голове отчётливо прозвучало его «Да пошли Вы!», а потом и строки, которые он написал за бессонные часы огромное количество раз: «Я ненавижу Вас больше, чем кого-либо другого!»       — Прошу прощения, я могу войти? — проскальзывая в кабинет герра Швабе, как можно спокойнее произнёс молодой человек. На стол легло сложенное пополам заявление об уходе.       — Что это? — разворачивая бумагу, спросил прокурор.       — Простите, но мне правда надо... Вы хороший человек, идеальный начальник, но... но...       — Мне жаль, что Вы уходите,— с явным сожалением отозвался герр.— Стало быть, на это серьёзная причина. Может, я могу Вам помочь?       — Нет. То, что произошло, непоправимо. Любовь.       Андреас вышел из здания прокуратуры с лёгким сердцем. Всё же, о другом таком начальнике даже мечтать не приходится. Что ж, при случае можно будет с ним увидеться, чтобы снова выразить всю благодарность. Да что там, Андреас был чертовски рад своей свободе! Ноги сами несли его к до боли знакомому строению, где и находился офис агентства. С нетерпением Худек переступил порог секретарской и постучал в кабинет Ларса Фальковски.       — Он не пришёл сегодня,— раздался за спиной парня усталый женский голос. Ангела не сразу узнала Анди, да и к тому времени его и след простыл.        «Вперёд, вперёд, вперёд!» — колотилось в висках юноши, в спешке несущегося по лестнице, чуть ли не спотыкаясь на каждом шагу. «Нужно идти к его дому». Прождать под дверью пришлось долго. Сначала тишина, потом грохот бьющейся о стену бутылки, раздраж1нное дёрганье ключа в скважине.       — Кто это? — не своим голосов спросил Ларс, приоткрывая металлическую дверь.       — Я пришёл попросить прощения. Герр Фальковски...       — Заткнись и проходи,— не дав договорить, мужчина попросту втащил гостя в квартиру и закрыл дверь.       Андреас обратил внимание на тёмно-зелёные осколки на полу и поймал себя на мысли, что глаза Ларса примерно такого же оттенка.       — Проходи, будь как дома. Шампанское, текила, коньяк, водка?       — Я не...       —Давай водку с лимоном. Чёрт возьми, мне так плохо...       Ларс повис на шее своего бывшего подчинённого, хрипло раскаиваясь и, казалось, всхлипывая. Страйфи обнял его, растерявшись. Не то беззащитный, не то просто жалкий на этот момент Фальковски не вызывал иного желания. Обнять и утешить. Радовало Худека то, что Ларс быстро успокоился. Это было намного привычнее.       Российская водка — это надежнейшая сыворотка правды. Обоим она сразу развязала язык, а потом и руки. Поудобнее расположив тела на диванчике, эта пьяная парочка изъяснялась друг другу в любви, прерываясь на поцелуи. Вскоре Ларс сначала уложил Андреаса на подушки, а потом оба и вовсе свалились на пол, благо, ковер хорошо смягчил приземление. Волосы Ларса тёмной волной упали с плеч, щекоча лицо Анди, понемногу тянущего на себя пояс его халата.       Худек перевёл руки на шею своего бывшего начальника, его ладони скользнули под одежду, на плечи и спину. Ларс позволил ему стянуть с себя халат, поджал Анди под себя и, задрав его футболку, коснулся губами его ключицы, спускаясь ниже — к груди, к животу. Для Страйфи эти прикосновения были непривычны, поначалу хотелось вырваться из этих объятий, оттолкнуть другого мужчину от себя. Ларс уверенно расстегнул на нём брюки, рывком содрал их с испуганного молодого паренька, вновь коснулся его груди губами. Тонкие пальцы тирана ласково гладили его тело, и эти поглаживания становились чрезвычайно приятными. Андреас, первые минуты неуверенный и замкнувшийся, наконец раскрепостился. Ларс закинул его ноги себе на спину и резким движением вошёл в него. Страй взвыл, впившись ногтями Ларсу в поясницу. Бешено колотящееся сердце, казалось, готово было вырваться наружу, пульс отдавал в виски... Ларс подался вперёд и, попытавшись успокоить Анди, тихо зашептал ему в ухо, что всё в порядке и неприятные ощущения и боль сейчас пройдут. Худек всхлипнул, хрипло дыша, обмяк в руках Фальковски... «Делай со мной всё, что угодно, только поскорее прекрати!» — провыл он.       ... Легкие прикосновения губ Ларса к коже Анди постепенно успокоили последнего. Он расслабился, отдаваясь этим ласкам, и внезапно осознал, что не ощущает ни боли, ни отвращения... Обвив шею Фальковски, Страйфи прижался к нему, чувствуя, насколько это приятно — ощущать на себе тяжесть другого тела.       Его тиран вдруг на секунду замер, вздрогнул и протяжно застонал. Чувственный поцелуй выбил его из колеи, тело переставало подчиняться, и вроде бы привычная лёгкая слабость и дрожь охватила его, затуманила взгляд Ларса. Тихо стенающий Худек не был сейчас для него ни работником, ни знакомым. Из памяти выветрилось всё, что он помнил. Существовал лишь маленький мир их двоих.       Андреас, выгнувшись, пытался понять, что он чувствует. Всё заполняющая любовь и капля ненависти к быстро текущему времени смешались воедино. Он метался в мучительном наслаждении, отодвинувшем опьянение на задний план.       — Ларс...— нетерпеливо и жарко выдохнул молодой человек, обняв партнера за плечи и впиваясь ногтями в кожу.       Фальковски не услышал его. Сладостно вздыхая, он опустил голову Андреасу на грудь и шумно выдохнул:       — Молчи...       Худек перевернул его на спину, откинул в его лица прилипшие к влажной коже волосы и, нежно поцеловав его в губы, прошептал в ухо:       — Прости, что называл тебя сволочью, прости, что сразу не разглядел в тебе живого человека... Ты лучший, кого мне довелось встретить... Я люблю тебя... Люблю, слышишь? Люблю!       Ларс молча притянул Андреаса к себе и закрыл глаза. Страйфи прислушался к его тяжёлому, чуть хрипловатому дыханию; Фальковски изредка вздрагивал и с трудом сглатывал, словно пытался избавиться от чего-то мешающего в горле.       — Ларс...— Страйф похлопал Фальковски по щеке,— Ла-арс!       Ларс... Это имя Андреас слышал не раз, но никогда не мог подумать, что однажды оно станет для него самым родным на свете.       — Ларс...— юноша склонился к его лицу,— Ты слышишь меня?       Его бывший начальник тяжело выдохнул и приоткрыл глаза.       — Дурак ты... — прошептал он,— Это я должен перед тобой извиняться. Я сволочь... бездушная мразь... Я ломал тебе жизнь. Я...       Он вздрогнул, как при судорогах, и тяжело сглотнул. Говорить дальше он не мог. Андреас помог ему встать, довёл его до кровати и лёг вместе с ним, только сейчас ощутив сильную усталость и сонливость.       ...Утро... началось с головной боли.       Андреас, с трудом продрав глаза, перевернулся на спину и обхватил голову руками. Распитие накануне алкогольных напитков дало о себе знать. Худек с трудом поднялся и хотел было пойти на кухню, но тут внезапно осознал, что находится в чужой квартире. Ларс, свернувшись калачиком на своей половине кровати, крепко спал. Воспоминания о вчерашнем не заставили Страйфи долго ждать, и Анди, в первые секунды испугавшийся произошедшего, быстро успокоил себя и, сориентировавшись, отправился на кухню бывшего босса в поисках анальгетиков. Рыться в чужих ящиках — не самое приятное дело, но терпеть головную боль — это ещё хуже. Наконец рука нащупала упаковку обезболивающих. Андреас выпил одну таблетку и, ощутив приятную слабость во всём теле, побрёл обратно в комнату.       Ларс, лежавший уже на спине и согнувший ноги в коленях, не мигая глядел в потолок. Заметив Худека краем глаза, он сел в постели и, окинув Андреаса неопределённым взглядом, тихо, без интонации спросил:       — Что ты делаешь в моей квартире? Ещё и голый?       Страйфи смутился, а в душе вспыхнула обида: неужели он ничего не помнит? Фальковски поманил Анди к себе, и когда тот присел рядом, долго-долго смотрел ему в глаза. Сейчас взгляд у Ларса был очень тёплым и живым, передающим все эмоции; Страйфи поймал себя на мысли, что в эти глаза можно смотреть бесконечно долго, утопая в них.       — Оденься,— всё также без интонации сказал Ларс,— Ещё простудишься.       — Как Вы себя чувствуете? — спросил Андреас, невольно переходя на «Вы».       Услышав это, Фальковски горько усмехнулся.       — Не надо меня так называть...— он обнял Анди за плечо и вместе с ним снова лёг.       Страй прижался ухом к его груди; беспокойное сердцебиение отдавало ему в висок. В комнате повисла тишина. Двое мужчин, обнявшись, долго лежали так, неподвижно, каждый думая о своём...       — Анди,— нарушил, наконец, молчание Фальковски,— Скажи честно, меня ведь невозможно любить?       — С чего ты взял? — Страйфи поднял голову.       — Ну, я же...— Ларс покусал губу,— Я же сволочной... Ору на всех, кидаюсь, могу руку поднять... Ты даже не представляешь, сколько я из-за этого людей потерял.       — А зачем ты это делаешь? — спросил Андреас после паузы.— Нужно иметь хоть немного терпения. Немного выдержки. Поставь себя на место тех людей!       — Я не хотел бы быть ими,— прошептал мужчина.— Обними меня, пожалуйста.       Так странно было слышать это от, пожалуй, самого жёсткого начальника и самого жестокого и грубого человека. Андреас прижал Ларса к себе, нежно поцеловав его в висок.       — Мне почему-то кажется, ты очень замкнутый,— задумчиво сказал он, ласково гладя Фальковски по плечам,— Закрытый.       — Я всю жизнь провёл в одиночестве. Меня никто не учил общению.       — И что? Это не значит, что нужно проявлять такую агрессию.       Ларс вдруг резко поднялся; его зелёные глаза вновь стали холодными и злыми.       — А ты не думал, что это моя защита?! Защита от вас! — его голос звучал привычно холодно и хрипло, готов был сорваться.— Вечно вы лезете в мою жизнь, вечно снуете туда-сюда, зудите под ухом! А я эту муравьиную суету просто ненавижу! НЕ-НА-ВИ-ЖУ!       — Заткнись!!! — Андреас рывком потянул его на себя,— заткнись и успокойся! — он впился в его губы и после минутного поцелуя продолжил:       — Ты замкнутый, закрытый, полупсихованный невротик-мизантроп! Тебя лечить надо! Причём давно.       —Ты врач, мне диагноз ставить?! — сквозь зубы процедил Ларс.       Андреас хмыкнул.       — С тобой невозможно разговаривать,— он поднялся с кровати и подобрал с пола свою одежду.— Пожалуй, я пойду. Вижу, сам ты любить не умеешь. И не очень-то хочешь. Какие тут могут быть отношения? Прощай.       И он направился в коридор, одеваясь на ходу. Из комнаты донёсся полный отчаяния крик:       — Останься! Не уходи!! Ты нужен мне!!!       «Нужен, конечно,— подумал Страйфи, невольно вспомнив, как накануне он передразнивал своего босса,— ты невыносим и не хочешь уступать». Он дёрнул ручку двери, но из-за сложно устроенного замка открыть дверь и выйти не смог. В следующую секунду вылетевший к нему Ларс, завернувшийся в халат, уже крепко сжимал его в своих объятьях и надрывно шептал:       — Не уходи... Не уходи... Ты нужен мне... Я исправлюсь. Не уходи...       Андреас, обняв его и заведя руки за спину, думал о том, что Фальковски хоть и псих, но не безнадежен, и поэтому можно попробовать помочь ему разобраться в себе.       — Ну всё, всё, успокойся,— Худек в очередной раз поцеловал его в губы.— Я никуда не уйду, обещаю.       Он сдержал своё слово и в результате остался у Фальковски на целых два дня. За это время Андреас узнал Ларса с совсем другой, неожиданной стороны.       Этот бездушный, бессердечный, как все полагали, тиран оказался вполне нормальным человеком, в привычной домашней обстановке способным быть очень нежным, ласковым и чрезвычайно спокойным; Анди увидел совсем другого человека, очень начитанного, с изысканным вкусом, прекрасно разбирающегося в музыке и поэзии.       Эти два дня, проведенные вдали от городской суеты в квартире бывшего босса, стали для Андреаса самыми, как это ни странно, яркими и интересными. Ларс рассказал ему, что до того, как он стал начальником рекламного агентства, он был автором песен и музыки для разных музыкальных коллективов. Конкретно на кого-то он никогда не работал, просто писал и продавал. Когда о его таланте более-менее начали узнавать люди сверху, у Ларса начали появляться заказчики. Постепенно их количество росло, фантазия Фальковски иссякала, вдохновение всё реже посещало его, и в конце концов творческому гению пришлось свернуть свой «бизнес». Последней каплей стала случайная утечка информации и несоблюдение авторских прав. Это же стало первым рубцом на сердце на пути к жестокости. На тот момент Ларсу было всего 21 год.       Сидеть без работы в современном мире нельзя, и Фальковски, недолго думая, собрал все свои труды, не имеющие отношения к музыкальному миру, отнёс их в одну популярную газету и показал главному редактору, продемонстрировав заодно и свой литературный талант. Так началась его недолгая карьера журналиста.       Ларс писал про всё понемногу, хватался за темы, которые казались ему близкими. Погружение в серый и холодный мир человеческого общества с его законами выживания за несколько месяцев сделало из творческой жизнерадостной личности замкнутого мрачного мизантропа, выживающего исключительно за счёт самозащиты при помощи агрессии.       Карьера журналиста оборвалась тогда, когда Ларс после длительного самостоятельного расследования вывел на чистую воду одного крупного махинатора (к тому времени Фальковски прекратил писать про простых смертных и занялся следствием). Едва злосчастная статья увидела свет, там, наверху, засуетились, зашевелились, и в редакцию поступил приказ: «следователя» убрать, иначе его уберут другие. Фальковски, сообразив, что из-за такого копания в чужих делах его жизнь может превратиться в кошмар, рыпаться не стал и предпочёл уйти сам, тем более что работа в коллективе ему уже давно осточертела, и он постоянно скандалил как с начальством, так и с коллегами.       Через некоторое время Ларс впал в депрессию, мысль о том, что он так легко сдался и бросил работу, грызла его, сжирала, высасывая из него все соки...       Нужно было начинать всё сначала. Фальковски в свои 24 года в рекордный срок познал все навыки финансового работника и, после долгой борьбы с откатной волной, попал под крыло к герру Мюллеру — директору рекламного агентства «Aniron». Почти сразу Ларс зарекомендовал себя как очень способного и выносливого сотрудника, и впоследствии, после череды повышений, он оказался в кресле начальника агентства. Надо отметить, что, будучи рядовым сотрудником, Фальковски ни разу не появлялся в «Aniron», так как его род деятельности хоть и относился непосредственно к делам берлинского рекламного агентства, но требовал работы в здании другой фирмы. Но когда герр Мюллер был вынужден покинуть пост и передать его другому, он ни капли не сомневался в своём выборе. Так Фальковски и оказался во главе всего агентства «Aniron».       Работа не приносила удовольствия, прошлое оставило свой глубокий след, и все, кто работал в агентстве, узнали Ларса как жестокого и нервозного диктатора. Эти жестокость и нервозность стали постоянными спутниками Фальковски на людях, и только дома он возвращался в далёкое прошлое, когда жизнь ещё не казалась ему такой серой, а сам он занимался любимым делом.       Андреас увидел Фальковски другим — живым и открытым. Поначалу было непривычно: Ларс вел себя абсолютно спокойно, не орал, не ругался, нашёл в себе силы воздержаться от курения. Днём он рассказывал Худеку о себе, расспрашивал его о его собственной жизни и увлечениях; когда Страйфи спросил у Ларса о его творчестве, тот охотно прочитал ему свои произведения, которые Анди нашёл очень интересными, глубокими, передающими всё то, что творилось в душе Фальковски и окружающей его среде.       Ночью они занимались любовью; после этой близости Андреас окончательно осознал, как дорог ему этот человек, как сильно он его любит. Ларс испытывал то же самое и невольно признавал, как жестоко он ошибался, когда в первое время возненавидел Худека лютой ненавистью и причинял ему боль, что почему-то доставляло ему удовольствие.       Он не переставал просить у Андреаса прощения, а Худек, забыв все обиды, тонул во вспыхнувшем романе.