About lost wolf

— Метка ничего не значит, — говорил Чимин и улыбался мечтательно, задрав голову. Снежинки падали ему на челку, щеки раскраснелись от кусачего мороза, пар маленькими облачками срывался с губ при каждом выдохе. Чимин совсем не умеет дышать носом на морозе. Чонгук замерз как собака в тот день, проголодался и очень хотел домой, но терпел, потому что Чимин хотел посмотреть, как сядет солнце, и небо окрасится в оранжево-красный. Омеге зимой очень не хватало ярких цветов. — Меня тоже учили, что это очень важно. Что это обещание, клятва практически. Но, — Чимин словил снежинку на кончик носа и поморщился. Голову омега опустил и снова посмотрел на Чонгука, губы при этом он поджал, словно был в чем-то виноват. — Существует много способов и альтернативных решений пообещать что-то кому-то, даже слов достаточно. Но ничто и никогда не помешает предать тебя, если тебя захотят предать. От этого не спастись, не уберечься. Не от проклятия волк погибать будет, а от тоски, потому что от чувств не избавишься по щелчку пальцев. Мне жаль, что всё так выходит, но у него есть причины. У нас у всех есть причины. Чонгук молча кивает, соглашаясь. Ну правда ведь, если захотят предать — предадут. Отравят, подстрелят на охоте, столкнут с моста в реку, да просто уйдут, оставив в одиночестве. Не удержишь, насильно мил не станешь. Чонгуку просто немного обидно — у Чимина метка есть, а он в неё не особенно и верит. Носит с гордостью, счастлив, что она есть, но был бы не менее счастливым и гордым, если бы её не было. Чимин абсолютно уверен в супруге, а тот в свою очередь в Чимине. И всё у них хорошо. Чонгук в Тэхёне тоже уверен, и дело у них не в доверии. Или не только в нём. Тэхён ещё живёт войной, та не отпустила его, не ушла, не забылась. Альфа боится. За родных. За близких. За Чонгука, за мать, за Чимина очень, за близнецов его. Тэхён за весь Мир боится один и не хочет, чтобы кто-то страдал. «А если придут, — шептал он однажды сорвано напуганно, — ворвутся в тронный зал, а Вы все там, а ты особенно. И знать будут, кого хватать, знать будут, кого пытать. Я же сам на тебе поставлю эту отметину, чтобы все знали, чей ты. Я же глотку тебе перегрызть буду готов сам, лишь бы они не тронули, не обидели. Пообещай мне, — просил Тэхён, — пообещай, что если так случится, то ты прикинешься служкой и уйдешь. Сбежишь оттуда, как можно дальше. Я биться буду, спасать кого смогу, но ты уходи, пожалуйста. Мне лучше будет, я сильнее, когда знаю, что ты в безопасности. Пожалуйста, Чонгук». Тэхён плакал, Чонгук пообещал. Не хотел, упрямился до последнего, но Тэхёну самому больно от мысли только, что с его омегой что-то сделают, и Чонгук сдался. Ему все ещё до тошноты не нравится видеть Тэхёнову боль. — Тэхён выбрал куда более красивую легенду, нежели пускать кровь, — напомнил Чимин. — Он до смерти моей крови боится, — зачем-то сказал тогда Чонгук. Чимин и так это знал, как никто другой. Чонгука так воспитали — оглядываться на чужое мнение. И, если альфа руки распускает, в дом в свой забирает, то будь любезен — оформляй официально. Чтобы все и каждый знал кто кому принадлежит. Это неправильное понятие, Чонгук ведь не вещь какая-нибудь принадлежать кому-то, не раб, не наложник. У них и так всё официальнее некуда, просто ну… никто на улице не увидит, никто не узнает. Метку можно поставить силой - на всю жизнь клеймом позорным. Тэхен позволил ему выбирать самому. — Ты нервничаешь, что её нет, а Тэхён в ужасе от мысли, что она будет. Тебя правда так волнует, что говорят? — спросил Чимин. Чонгук прислушивался к себе долго, даже, когда они возвращаются домой. Всё спрашивал себя: «Тебя волнует, что говорят?», а потом слушал. Его не волновало. Совсем. Скажут и скажут. Тэхён ни словом, ни делом, ни взглядом его не обидел, повода не дал усомниться кому-то в своих намерениях и статусе Чонгука. Так какая разница меченый он или нет?