About lost wolf

Тэхён всегда засыпает первым. Чонгуку нравится на него смотреть, потому что это красиво. Тэхён загорелый, волосы черные, густые, на белом белье смотрится контрастно, ярко. Тэхён сам очень контрастный, яркий. Красивый, Чонгук порой глаз отвести не может. Ему нравится слушать ровное дыхание, нравится прижиматься под одеялом, гладить Тэхёна по плечу или раскрытой ладони, убаюкивая себя тем спокойствием и умиротворением, которых в его альфе теперь много. Чонгук по природе своей не очень ласковый, но с Тэхёном по-другому не получается, потому что в альфе любви, нежности и необходимости делиться всем этим бесконечно много. Многие годы копилось, теперь наружу просится. И огрызаться в ответ Чонгук не может. По первости, если только. Огрызался незначительно, потом учился язык прикусывать вовремя. Тэхён не заслужил ни одним поступком, взглядом. Чонгук сначала терпел чужое присутствие, потом привык, а теперь вот — засыпать в постели одному очень сложно. Без Тэхёна холодно, тоскливо и боязно. Без Тэхёна сны тяжелее, темнее. Чонгук их не запоминает, лишь мутными образами, но на душе неспокойно, нервно, дергано. Такие сны выматывают. Чонгуку бы перебраться со своей половины кровати, но бельё чистое и Тэхёном все равно не пахнет. Поэтому омега возится полночи, иногда проваливаясь в дрему на несколько минут, но больше смотрит на замысловатые тени по стенам, представляя как где-то, не особенно далеко, сейчас спит Тэхён. Чонгуку хотелось бы, чтобы тот спал крепко и спокойно. На улице ещё не рассвело, а по двору начинают ходить. Кто идет поить лошадей, кто готовится к ярмарке, которая должна открыться на главной площади. Чонгук вертится в кровати, то с бока на бок перекатится, то свернется, то вывернется. Лежать неприятно, неудобно, и все время гложет нервным зудом между лопаток. Чонгуку плохо, и ничего с этим не поделаешь. Омега садится в постели, обнимает себя за колени и тоскливо смотрит перед собой. Вечером он столкнулся с омегой, тем самым, который «я всё для Вас сделаю, Ваше Величество». Чонгук даже имени его не знает. Тэхён оставил того в замке, потому что идти омеге особо некуда. Он рождён рабом, продан ребенком, не знает ни родителей, ни дома. Лишь хозяина, да учителей. Хозяином Тэхён быть не хочет, но и на улицу выгонять не стал. Оставил, чтобы потом разобраться, а омега и рад. Где-то сверкнет сережкой, где-то браслетом, а где-то расщедрится на улыбку. Да такую, что Чонгук сам засмотрится. И смущения, и смирения, и благосклонности в ней достаточно. Такую тренировать нужно, у Чонгука такая вот никогда не получится. Ему либо весело и хорошо, тогда улыбается открыто, либо нет, и улыбка на губы не идет. Улыбаться вот так — с загадкой, с намеком, с обещанием, уметь нужно. Чимин бы с ума сошел, если бы увидел, как омега его брату глаза строит. Да и вообще, если бы омегу увидел. А Чонгуку нормально вот. Он не ревнует, не беспокоится. И само это его беспокоит. — Ты ведь не меченый, — сказал омега накануне, выпрямляясь и поднимая голову. Словно и не раб вовсе. Словно это Чонгук здесь лишний. Мешается. — Знаешь ведь, что с такими происходит. Однажды они надоедают. И никто потом не знает, где их искать. Сейчас он к тебе хорошо относится, ты ему в новинку, успокаиваешь совесть. Мол, вот какой он хороший, мальчишку беспородного себе взял, добр к нему, равным считает. На последних словах омега недобро усмехнулся, сцепляя руки перед собой. — Война скоро забудется, и совесть его отпустит. Ты надоешь. Ведь что с тебя взять? Тебе ведь даже быть с ним особо не нравится, правда? В том самом смысле «с ним». — Которому тебя учили? — огрызнулся Чонгук в ответ. Омега засмеялся, но даже здесь, не забыв о манерах, прикрыл рот рукой. — Которому меня учили, — соглашается. — Он все равно к этому придет. Они все к этому приходят. Им от омеги и нужно-то либо удовольствие, либо наследник. А от тебя ни того, ни другого. Так что тогда? — Так что тогда? — повторяет Чонгук, уже сидя в постели, и улыбается иронично.