Завтра

За три года, проведенных в одиночной камере, слушать, как дождь барабанит по шиферу стало настоящим развлечением для Канаде. Его приговорили к смертной казни давно, и казалось, что за это время вполне можно свыкнуться с мыслью, что ты умрешь. В конце концов, что еще оставалось делать в крохотной камере, где кроме нар больше ничего нет? Только привыкать к мысли, что тебя в любой момент могут увести на казнь. Но нет, за целых три года он вовсе не смирился с этим. Масла в огонь подливали послания от предыдущих заключенных, грубо выцарапанные на сырых стенах камеры. То были и следы от ногтей, и попытки нацарапать портрет, и даже целые поэмы. Люди, которые ждали своей участи в этой камере, отчаянно пытались оставить по себе хоть что-то, даже если это будет бессмысленная черточка. Казалось, что каждая щербинка, оставленная на этих стенах, безмолвно кричит «Помните меня! Помните, что я жил!» Это было невыносимо. Но больше всего задевало не это. Даже следы от ногтей пугали не так сильно, как простая фраза «Я не хочу умирать». Видимо, заключенные думали об этом чаще всего, так как подобными надписями была испещрена вся камера, включая потолок. За неимением альтернативных занятий Канаде целыми днями всматривался в эти надписи, ощущая, как ужас осознания проскальзывает под его кожу и укрывает внутренности прохладным инеем. Раньше он считал, что такие фразы — не больше, чем преувеличение, поэтому никогда не понимал их настоящего смысла. А теперь, дрожа от холода и вслушиваясь в звуки дождя, Канаде вспоминал человека, который уже произносил ее, и жалел, что тогда остался таким равнодушным. Он всегда был равнодушным. Даже чересчур — ему всегда ставили в пример брата-близнеца, которого никто не видел без жизнерадостной улыбки. Брат был всеобщим любимчиком: он с легкостью заводил друзей и вливался в новые компании, пользовался популярностью у девушек и, наконец, был любим родителями. Никто и не сомневался в его блестящем будущем, и кто знает, каких высот он сейчас добился… .если бы Канаде его не убил. За это он и был приговорен к смертной казни — за особо жестокое убийство родного брата-близнеца. К сожалению, для того, чтобы понять всю тяжесть, вкладываемую умирающими в простых три слова, ему потребовалось стать убийцей и просидеть в тюрьме три года.  — Я не хочу умирать, — хрипел Канаде вполголоса, проводя пальцами по надписи на сырой стене. — Я не хочу умирать. Не хочу…  — Заткнись уже там! — рявкал в ответ надсмотрщик, и Канаде замолкал. За три года в камере смертников он уже забыл, как звучит его имя и как выглядит синее небо; смертников выводили на прогулку очень редко, куда реже, чем требовалось, и каждый раз, оказываясь на улице, он жадно глотал свежий воздух и жадно смотрел на небо, которое не смогли отделить от него ни высокой сетчатой оградой, ни колючей проволокой. Такое же небо, как он видел три года назад, на свободе. Такое же, как пять лет назад, десять лет назад, пятнадцать… А потом его снова бросали в удушающие объятия сырых стен, с надписью, которая навеки отпечаталась в его глазах.  — Я не хочу умирать. Я не хочу умирать, не хочу, не хочу!..  — Заткнись уже там, — резко отрезал его брат-близнец, Такаши, бросая в умирающего скрученным носком. Умирающим был их дядя — когда братьям было по семнадцать, у него обнаружили рак. Он прошел несколько курсов химиотерапии, лег под нож, чтобы удалить опухоль, но это все оказалось напрасным — рецидив не пощадил мужчину, и вскоре тот оказался прикованным к постели и совершенно беспомощным перед лицом смерти. Проводя свои последние дни в душной комнатке их квартиры в индустриальном районе города, несчастному не оставалось ничего другого, как молиться и умолять все известные ему божества сжалиться над ним. Тогда братья решили, что он просто тронулся умом из-за болезни — хотя на самом деле Канаде было все равно. Он не считал своего опекуна «поехавшим», как его стал называть Такаши, но и смысла произносимых им молитв тоже не понимал. Поэтому он убегал от реальности и умирающего на крышу — играть на скрипке. За все годы жизни, игра на скрипке — единственное, что приносило Канаде настоящее удовольствие. Он никогда не участвовал в каких-либо конкурсах или концертах; он даже не мог сказать наверняка, хорошо ли он играет или плохо; но он провел всю юность на крыше обычной панельной многоэтажки в индустриальном районе, среди дымовых труб небольших фабрик и заводов, из которых постоянно шел черный дым, играя на скрипке. Контраст между насквозь пропахшей лекарствами комнатой с умирающим и широкой крышей, где его тут же обволакивал густой смог, сквозь который все же можно было разглядеть чистое небо, напоминал момент, когда Канаде не мог настроить воду в душе. В один момент на тебя льется кипяток, беспощадно обжигая, а потом он резко сменяется водой холодной, как лед, и холод жжется еще больше. Ни то, ни другое, не казалось Канаде хорошим — и в плане температуры воды, и в плане места, где бы ему было уютнее — но он все-таки выбирал крышу. И пока этажом ниже дядя кричал, что не хочет умирать, Канаде аккомпанировал ему гротескными скрипичными этюдами, скорбными и тяжелыми, как смог в его собственных легких. Это был единственный вид поддержки, которую мог оказать умирающему Канаде. Дядя рассказывал, что в молодости влюбился в девушку-скрипачку, и, вместе с этим, в звуки скрипки. Но его первая любовь оказалась очень несчастной — девушка погибла, и с тех пор он уже не смог никого полюбить. Канаде очень дорожил его подарком — скрипкой — и надеялся, что хоть немного облегчает его муки своей игрой. И хотя в глубине души он осознавал, что гораздо лучше было бы защитить его от нападок брата, который который в отсутствие родителей приспустил маску хорошего сына и издевался над беспомощным дядей, после нескольких крупных скандалов и избиений он сдался. Сдался и убегал на крышу каждый раз, когда видел на пороге Такаши с шприцом в руках. Он уже не смог остановиться после того, как впервые попробовал наркотики, и вместе с его зависимостью стремительно росла и агрессия. Увы, с этой агрессией не смогли совладать ни Канаде, ни его дядя. В одну летнюю ночь, когда Канаде, как обычно, играл на крыше, Такаши задушил дядю подушкой. Потом были похороны; одежда, черная, как смог из дымовых труб; злые лица родителей, которые снова ставили ему в пример доброту и открытость Такаши; скривленная в ухмылке физиономия брата и маленькая керамическая урна, в которой поместилось и тело дяди, и его большая любовь к скрипке, и сорок три года его жизни, и вообще все. После смерти дяди в их общей комнатке стало намного просторнее: родители опять уехали работать, а Такаши быстренько подсуетился и куда-то продал почти все ценное, что было в доме. Сначала бытовую технику, потом картины, книги, и, наконец, мебель. Зато теперь пол покрывали десятки использованных шприцов, которые он даже не собирался выбрасывать. Канаде больше не хотелось возвращаться сюда, но и жить на крыше он не мог. Днем он играл на центральной площади города, пытаясь заработать денег на съемное жилье, но за ночь, где бы он их не прятал, деньги всегда пропадали — Такаши больше не мог сдерживать ломку. Он совершенно перестал заботиться о своей внешности или гигиене; не в силах подавлять вспышки агрессии, часто ввязывался в драки и несколько раз убегал от полиции. Лишь наличие новой инъекции дома немного усмиряло его, дарило ложную иллюзию того, что все хорошо. Может, все и было бы хорошо, но… продавать стало нечего. И тогда Такаши ухватился за последнюю соломинку — за то единственное, что еще осталось нетронутым в этом доме.  — Отдай скрипку, — прохрипел он на выдохе, пытаясь выдрать ее из рук брата. — Отдай, я сказал! Сейчас она нужна мне гораздо больше, чем тебе! Свинцово-серое небо насмешливо давило братьям на плечи неподъемной тяжестью, и их тонкие руки, крепко сцепленные в отчаянной борьбе, казалось, вот-вот сломаются пополам. Канаде с презрением смотрел на брата-близнеца — давно немытого, небритого, дурно пахнущего и абсолютно потерявшего голову из-за наркотиков, и обычное равнодушие медленно сменялось острой ненавистью, палящей, как жаркое летнее солнце. До этого момента он прощал ему все: издевки над больным дядей, баловство запрещенными веществами, постоянную ложь родителям и даже то, что он распродал все их общее имущество. Но вот скрипку!.. Нет, уж скрипку Канаде не простит. Он внезапно отпустил драгоценный инструмент, и от неожиданности Такаши свалился с ней на пол. На крыше было полно мусора — осколки разбитого стекла, ведра с битумом и какие-то трубы. Канаде повезло — прямо под его ногами лежал увесистый кирпич. Он даже не до конца осознавал, что происходит, когда поднимал этот кирпич и заносил его над головой уползающего в сторону входа брата. Он и подумать не мог, что всего одного удара со спины будет достаточно, чтобы он отпустил его скрипку. Но даже когда Такаши взвыл от боли и Канаде ощутил на коже его липкую, горячую кровь… он уже не смог остановиться. Ослепленный яростью, он заносил и опускал кирпич до тех пор, пока брат не замолчал. И тогда, ухватив тело за переломанную в нескольких местах руку, Канаде потащил его к краю крыши. А потом… Он не жалел, что убил брата. Нисколечко. Но умирать все еще не хотел. Когда сторож настойчиво потребовал вернуть миску из-под тюремной еды, дождь уже прекратился. Канаде неохотно встал с нар и просунул миску в окошко в железной двери. Оттуда показалась рука сторожа, забрала миску и снова закрыла окошко. Он уже думал возвращаться на нары и готовиться ко сну, как сторож заговорил:  — Эй, ты! Приоткрыв окошко так, чтобы просунуть туда руку, сторож поманил его пальцем. Такое произошло впервые за три года пребывания здесь, и внутри Канаде внезапно забурлило волнение.  — Слушай внимательно, — вполголоса зашептал сторож. — Я не должен был тебе этого говорить, но… Я помню, как ты играл на площади. Никогда бы не подумал, что сюда попадет такой талантливый скрипач…  — сторож тяжело вздохнул, а потом вдруг замолчал.  — Тебя казнят сегодня в полночь, — сообщил он. И, прежде чем Канаде успел опомниться и что-то сказать, резко захлопнул окошко обратно.  — Осталось семь минут, — послышался приглушенный голос извне, и внутри Канаде все оборвалось. Осталось семь минут. Семь минут до полуночи. Семь минут до завтра. Семь минут до смерти.  — Я не хочу умирать, — обессиленно выдавил он, опираясь на холодную стену. Семь минут, отделяющие его сегодня от несуществующего для него завтра, пролетели очень быстро. И когда железная дверь камеры с громким лязгом захлопнулась, все, что осталось от Канаде — выцарапанные на бетонной стене ноты его любимой сонаты. Со дня его казни мало что поменялось — заключенные все так же пытались увековечить себя в виде отчаянных царапин на стенах камер, сторожи все так же мало выводили смертников на прогулки, небо все так же синело за колючей проволокой… ..Только за семь минут до полуночи на территории тюрьмы начинала звучать скрипка. Скорбные звуки долетали откуда-то с крыши — но сколько бы сторожи не пытались найти «скрипача», все попытки были безуспешными. И только когда наступала полночь, игра сама по себе утихала, а призрачный скрипач растворялся в так и не наступившем для него «завтра».