Завтра

С самого детства Такаши больше всего нравились истории про войны. Он искренне восхищался отвагой воинов и бесстрашием рыцарей, тем, как они мастерски владеют оружием и героически борются со злом. Довольно типичное увлечение для маленького мальчика, не так ли? Да вот только для Такаши истории про войны перешли из «увлечения» в «реальность» — он тоже был воином. Да-да, воином — только вместо меча он орудовал улыбкой, а боролся, увы, не со злом, а с окружающими его людьми. Он не с самого начала ощущал себя воином; в раннем детстве плаксивый Такаши, который начинал реветь из-за малейшего раздражителя, скорее ассоциировал себя с боязливым крестьянином, кто только и может, что махать вилами. Его постоянные истерики раздражали как родителей, так и сверстников, среди которых он очень быстро стал изгоем. Буквально во втором классе начальной школе Такаши стал объектом жестокой детской травли, которая далеко не всегда обходилась одними лишь оскорблениями — продолговатый шрам на левой щеке, который остался как воспоминание о любящих одноклассниках, пытающихся прорезать его щеку канцелярским ножом, всю жизнь напоминал ему о том, что без своей улыбки он всего лишь беззащитный крестьянин. Только потом Такаши осознал, что люди всегда требуют от тебя каких-то определенных эмоций, даже если ты их и вовсе не ощущаешь. Его нытье и слезы совершенно никто не воспринимал, несмотря на то, что ему было из-за чего ныть, вместо этого все говорили, что он «должен быть веселее» и «должен улыбаться». Но ребенок не понимал, почему он должен улыбаться, когда ему не хочется этого? «Не реви, ты же мальчик» — холодно отвечали ему взрослые. «Бери пример со своего брата». Брать пример с брата? Уже тогда Такаши думал, что, наверное, родители его совсем не любят, раз говорят брать пример с брата. Его брат-близнец, Канаде, страдал аутизмом, и тогда как Такаши плакал и ныл, Канаде безмолвно сидел где-нибудь в углу, наблюдая за происходящим каким-то отстраненным, стеклянным взглядом. Казалось, что он существует сугубо в своем личном мирке и очень редко выходит за его границы — тем не менее, никто не корил его за это. Да, его тоже травили в школе, но никто не приказывал ему, например, «повеселеть» или «перестать быть аутистом». Аутизм Канаде воспринимали как неотъемлемую часть его; а вот неотъемлемые части Такаши, намертво вплетенные в его характер, не воспринимал никто. Когда братья заканчивали третий класс младшей школы, внезапно умер их дедушка, и мама попросила их хорошо вести себя на похоронах. Под словами «хорошо себя вести» Такаши подразумевал «не устраивать истерик и не плакать», потому что именно за это ему всегда устраивали выговоры. И он с этим едва ли не впервые в жизни неплохо справился — на похороны пришел и соседский мальчик, с которым он всегда дружил. Они играли вместе и вскоре так развеселились, что Такаши даже громко рассмеялся. И как только он подумал, что его похвалят за то, что он не плачет, как обычно, мама схватила его за шиворот и вытолкала с комнаты.  — Да как ты смеешь, — сквозь зубы прошипела она, — смеяться на похоронах собственного дедушки?  — Но мне было весело, — ответил мальчик, изо всех сил удерживая слезы, которые тут же навернулись на глаза. — Почему нельзя смеяться, когда тебе весело?  — Потому что на похоронах надо плакать, — отрезала мать, резко отпихивая его на пол. Затем она вылетела из комнаты, закрыв за собой дверь — и последним, что увидел Такаши перед тем, как помещение окунулось в черную похоронную темноту, был остекленелый взгляд брата. Он просидел в запертой комнате целую ночь, и лишь на следующее утро его забрал дядя. Такаши больше не плакал — напротив, увидев дядю, он изо всех сил заулыбался, натянуто, до боли растягивая щеки. Теперь-то он отлично понял, что эта вымученная улыбка — все, что другим нужно от него. Даже если она ненастоящая. В тот момент крестьянин отбросил вила, надел латы и вооружился крепким мечом, превратившись в храброго воина. Но если воин, сняв латы, не переставал быть воином, то в глазах других Такаши без улыбки тут же переставал быть Такаши, и в его сторону опять сыпались неуместные фразочки вроде «улыбнись, чего ты как сам не свой». И он улыбался. Улыбался так, что, казалось, его внутренности вот-вот вывернутся наружу от усилий. Улыбался всем подряд, громко смеялся и не снимал свои «латы» максимально долго, насколько мог терпеть, отсчитывая секунды до того момента, когда он запрется у себя в комнате и наконец-то сможет прекратить улыбаться. С дня похорон он возненавидел абсолютно всех — и маму, и дядю, и даже соседского мальчика, с которым раньше так хорошо дружил. А больше всех возненавидел брата — чем шире Такаши улыбался, тем сильнее были уколы зависти, неприятно покалывающие живот. Брату ведь не приходится проходить через весь этот фарс. Притворяться, подавлять ненависть к окружающим, и подолгу блевать одинокими вечерами, чтобы хоть как-то избавиться от неприятного чувства, которое заползало под кожу Такаши каждый раз, когда он улыбался. Он добился всего того, чего так жаждал раньше: признания родителей и сверстников, популярности, всеобщей любви, но… ..Такаши был воином. Воином в сияющих латах, умело владеющим своим оружием. Но за холодным металлом лат, где-то в черных глубинах собственной души, он прятал ото всех свою всепоглощающую ненависть и свое самое сокровенное желание. ..На самом деле воин-Такаши всегда мечтал быть простым, боязливым крестьянином. И иногда, обессиленно лежа в кровати после долгих приступов рвоты, Такаши ненадолго давал себе слабину, позволяя нескольким слезинкам скатиться на подушку. Перед тем, как уснуть, он всегда отсчитывал свои девять часов до того, как он вновь перестанет чувствовать себя собой. Девять часов до того, как его вновь захлестнет ненависть и зависть, девять часов до завтра войны.