и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

      — Не трогай меня. Вулфард. Просто опусти руки, — излишне спокойный и вдумчивый взгляд карих глаз приводит в себя быстрее, чем холодный душ утром, практически оживляет, напоминая совсем другие. — Если ты сейчас же не отодвинешься, соблюдая права на личное пространство, то я…       — Ты ничего не сделаешь, Господи, — закатив глаза, раздраженно, будто в сотый раз, произнес парень и вновь уставился на меня, требовательно, с непривычной теплотой, пару раз проведя языком по нижней губе и чуть закусив ее. — Признай сама себе, в конце концов. Ты можешь говорить мне о том, что ты будешь являться мне в ночных кошмарах, игнорировать меня столько, сколько пожелаешь нужным — насчет второго я точно уверен, после очередной перепалки ты игнорировала меня полгода -, но мы оба знаем, что это не так. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты готова убить меня на месте. Возможно, я поверю.       Пытаться сказать что-то против было более бесполезной затеей, чем говорить, что я полностью права. Потому предстояло лишь поджать губы, все еще чувствуя холодные кончики пальцев на коже лица, аккуратно очерчивающие его контур, медленно проводящие от мочки уха до подбородка. Не обязывая на ответ, эмоции, даже не прося ничего взамен. Здесь и сейчас. Что хочется и как хочется.       — Ты руки так и не убрал, — хмыкнула я, самовольно отстраняясь и еле сдерживаясь от того, чтобы не щелкнуть Финна по лбу, видя перед собой неподдельные эмоции, не с обложки журнала, не с экрана в кинотеатре, не с пикселей на экране компьютера, а вживую, по-настоящему, без команд.       В итоге, когда я пообещала вновь начать игнорировать его, но уже на полгода больше положенного срока, он решил все же спрятать руки в карманы штанов, состроив максимально недовольное выражение лица и не стараясь более коснуться, а также, посчитав мою просьбу-приказ за самую обидную на свете вещь, решил вообще не выступать за инициатора разговоров, лишь изредка кивая в ответ на тот или иной вопрос, заданный мною лишь для того, чтобы разрядить обстановку. О полноценных ответах даже и речи идти не могло до того самого момента, когда я, устав от пустого монолога, коснулась ладонью колена актера через ткань пижамных штанов свободного кроя, подобно футболке. Чтобы он перестал строить из себя обиженного, обделенного судьбой мальчишку. Но, поняв, что я, не думая о том, иду на поводу у избалованного мальчишки, отдернула руку, будто бы от вскипевшего чайника, но тут же была удостоена разочарованного взгляда из-под темных ресниц, означающего что-то вроде 'ты могла бы перестать думать только о себе', на что в ответ захотелось рявкнуть об обратном — это тебе, дорогой мой, пора перестать думать лишь о себе-любимом. Взгляд и качнувшиеся качели, означающие лишь то, что один из тех, кто сейчас с преспокойным видом на них высиживал, решил придвинуться к другому. Подсказка: это была не я.       — Почему ты не хочешь, чтобы я касался тебя? — глупейший вопрос и по-детски эмоциональный парень напротив. Парень, сносящий крышу без возможности восстановления, без раздумий и видимых на то причин. Просто существующий так смертельно близко, что можно было почувствовать запах, кажется, какого-то травяного шампуня. Тогда как моя ладонь уже давно вернулась на свое место, на верхнюю часть ноги, то его прошлась, едва касаясь кожи кончиками пальцев, от виска, вниз, к скуле, к челюсти, за ухом, вниз по шее и к выемке между ключицами. — Скажи честно, тебе ведь не так паршиво от этого?       Он урожденный манипулятор. Это все входит в обязанности обучения актерскому мастерству или с этим просто рождаются, например, как рождаются с кудрявыми волосами — ты этого не желал, но получил, потому что так было решено еще до твоего рождения, и к этому точно никто особо не причастен. Те же мысли возникли и тогда, когда кареглазый самовольно, самоуверенно двинулся чуть ближе, приподнимая и скрещивая мои ноги у себя за спиной, делая тоже самое и со своими, размещая их за моей. Абсолютно не заботясь о том, что такая поза приносит дискомфорт: и физически, и в отношении неприкасаемости. И, положив поохладные ладони мне на щеки и закрыв глаза, совершенно спокойно задал тот же вопрос, но в иной формулировке:       — Насколько сильно твое отвращение сейчас, когда я сижу так близко? — кончики пальцев коснулись шеи, а следом — горячее дыхание опалило замерзшую кожу. Контраст. Как лед и пламя. Как черный и белый. — Хочешь, чтобы я ответил за тебя? Оно на нуле.       — А твоя самооценка далеко не низка, Вулфард, — еле выдавила я, когда дыхание сменилось на такое же горячее прикосновение губ. Ко все той же многострадалице-шее. И я сомневаюсь, что в этот момент он не осознал того, что сделал, вряд ли он на следующий день будет посылать меня на все четыре стороны, говоря что он не делал ничего подобного, а тем более — со мной, такой противной, разве он бы прикоснулся ко мне? Ни за что бы, даже если бы на Земле не осталось бы ни одного человека, а нам бы доверили продолжить роль. Покончил бы жизнь самоубийством, но не прикоснулся бы ко мне даже пальцем. Теперь в этой ситуации точно виновата не я. — Ты ведь меня ненавидишь.       — И ты меня тоже. Тебя стало сложнее запутать, признаюсь, в детстве ты была не настолько внимательна. — промурлыкал, вновь глядя на меня, Финн и сощурился, вновь наклонившись и потеревшись своей щекой об мою, дразня и выводя из себя, находя все более слабые точки, рычаги, за которые надо было дергать. — Еще и похорошела, признаюсь. Вспомни, к примеру, как ты выглядела, когда мы в первый раз к вам пришли. Тогда ты была не в лучшем виде.       — Ты выглядишь устало, — хмыкнул наш новый сосед, оглядывая меня с ног до головы. Когда на нем красовался явно новенький темно-синий джемпер, рубашка и темные джинсы, то я же могла лишь похвастаться простудой, розовой пижамой с нарисованными на ней кроликами, скачущими по облакам, и всклокоченными темными волосами.       — Потому что я болею. — чихнув, протянула руку для приветствия. — Я Тереза.       — Заткнись.       — Заставь. — с довольной улыбкой прошептал парень напротив, чуть ли не усаживая меня к себе на колени, до соприкосновения бедер и живота, лбов, стычки взглядов. — Хотя бы осмелься.       Телефон в заднем кармане требовательно зажужжал, отвлекая и меня, и Вулфарда от глупых людей, что уже явно перестали быть врагами. Спасительная вибрация коснулась руки, давая выпрыгнуть из объятий и усесться на пятки, перед принятием вызова шикнув и хмуро посмотрев на того, кто никак не ожидал такого резкого обрыва всего впереди идущего. Как всегда вовремя. Генри, если бы ты знал, как ты мне сейчас помог. Но все следующие слова, которые я от него слышала, больше разочаровывали, чем радовали, тогда как улыбка кудрявого парня напротив росла в геометрической прогрессии, ведь, черт возьми, меня отправляли к нему на ночевку, потому что 'родители волнуются, да и я не могу успокоиться, а Вулфарды только рады принять тебя и уже ждут, Финн тебя встретит'. Вышеупомянутый только понимающе покивал головой, еще шире — хотя куда уж — улыбаясь и всем своим видом показывая, что он обязательно встретит, так и знай. Если бы мне предложили переночевать у соседей год назад — хватило бы и простого отказа, пять лет назад — отпираний и отнюдь нелестных слов от меня бы наслушались, а сегодня у меня просто не было выбора, потому что следят за этим не только взрослые и братец, а еще и внимательный взгляд темно-миндальных глаз напротив, контрастирующих со светлой кожей, покрытой мелкими веснушками. В любом случае, уже через полчаса я сидела том самом диване, который имел, кажется, самую огромнейшую историю за все время существования этого дома, и грела ладони о горячую кружку с какао, которое парень отрыл специально для меня — то ли смягчить, то ли ослабить бдительность -, с милой, такой домашней улыбкой — то есть, в жизни я его с такой улыбкой нигде не видела, это был первый раз — спросив, не голодна ли я. Умудрившись поспорить даже на этот счет, мы пришли к решению, что без печенья на столе не обойтись, а потом еще и решили сыграть в игру, совсем как в детстве, только уже с подавляющей правдой, по минимуму действий.

03:21 по Ванкуверу

      — Первый поцелуй? — хитро улыбнулась я, в очередной раз делая маленький глоток остывшего напитка и глядя на то, как его пальцы вновь путаются в темно-смоляных кудрях, зубы касаются нижней губы. — Только правда, Вулфард.       — На съемочной площадке, с Милли, — тихий вздох и нахмуренные брови, прямо-таки чувствую свою победу, ведь фактов о его жизни бесконечно много, а моя заканчивается на поездках в США, к родственникам, живущей по соседству звездой и мечтой миллионов девушек, походами в школу и просмотром сериалов по вечерам, ничего увлекательного и сверх нормы. — Держала Джея за руку?       — Я… да. Самый последний запоминающийся фильм, — поняв четкую последовательность 'ты задаешь неловкие вопросы — жди того же', я решила сбавить обороты, поджав ноги под себя и задав вопрос, как раз кстати возникший в мыслях, выпутываясь из сотни других, до покалывания в пальцах неловких. — Который больше всего поразил?       — Без понятия, последний раз я смотрел фильмы месяца три назад, потому что это было нужно для съемок, хотя, в итоге, все перенесли на конец июня, а я не спал всю ночь, когда мне сообщили, что все это обязательно к просмотру, что это чему-то научит. Ты все еще учишь Морзянку? — он говорит только правду, от чего ответы на вопросы становятся естественными, будто бы мы всегда так играли, не переставая общаться.       — Это было почти семь лет назад, поэтому больше не учу. Знаю наизусть. В одной из серий Ноа выстукивал ее, я помню. Дафферы отлично это обыграли. — я одобрительно улыбнулась, в то время как Финн напрягся и выпрямил длинные ноги, поставив локоть на спинку дивана и положив голову на полусогнутые пальцы.       — Смотрела, значит. Ты же говорила о том, что я никудышный актер, Хейз, — попалась, не успев поймать его ни в чем подобном. Сама в свою мышеловку. — Что из меня выйдет, если я только и умею, что орать и разбрасываться пустыми обещаниями. В нашем случае, врунья здесь только ты, а моя совесть чиста.       Покраснев и допив какао до конца, я опустила взгляд, разглядывая орхидеи на розово-бежевых носках и совершенно не обращая внимание на ликование сидящего рядом. Целью игры было выведывание именно такой информации, выведение на чистую воду, близясь к цели 'замкнуть круг', почти как в одной из экранизированных книг Стивена Кинга, но только без лишних прикосновений, с чистой правдой на ладонях, губах, в воздухе, путающейся в волосах, доводящей до астматического кашля, душащей, но нужной. Правда отражалась тишиной от стен, все сильнее хлестала по щекам, словно ливень, с силой дробила черепную коробку, такая непривычная и даже почти несуразная, сама срывалась с губ, закапывая все глубже под влажную землю, оставляла гнить под собой. Разлагаться под слоем недосказанной лжи. Ведь лучше соврать, чем смотреть кому-то в глаза и понимать, что эта честность была первой за огромнейший промежуток времени, и — Господи, пожалуйста — лучше бы последней, потому как опускаться ниже уже было некуда. Но, прежде чем человек начнет осыпаться в деревянной коробке, формалин перестанет действовать, а его образ медленно уйдет из памяти, оставив после себя пустое место, на которое вскоре встанет кто-нибудь другой, возможно, с льдисто-голубыми глазами, светлыми волосами и теплыми ладонями. Возможно, так будет легче.       — Теперь мы знаем немного больше, но только помни, что ты не имеешь права рассказывать все услышанное кому-то еще. — совсем как в детстве. Обещание становится действенным после сцепления рук, а следом, пока тепло ладоней все еще одно на двоих, еще один вопрос требует срочного ответа. — Слушай, если у тебя вдруг появится соул… расскажешь мне? Иначе моя ставка на то, что это Либерер, провалится.       — Ты ставил на меня? Все тот же придурок, — Финн захохотал, в то время как я попыталась — ведь и правда как дети, неужели все сначала? — посильнее ударить его в плечо, наигранно обидевшись и спрыгнув с дивана, готовясь бежать в любой момент и намечая пути отхода. — Совсем не изменился.       Вулфард, которому попало не только по руке, но следом и по лбу, вскочил на ноги, смахивая упавшие на лоб кудри одним движением руки, и оказался напротив меня. Разделяло нас шагов пять-шесть от силы, собственно, диван, спасавший меня сейчас от трепки. Из двух путей отхода оставался только один — дверь пришлось отбросить, так как та располагалась за спиной соседа, и добраться до нее было бы просто невозможным. Лестница, расположенная чуть левее дивана, в четырех футах от меня, мечущейся из стороны в сторону, сохраняя расстояние между собой и Финном, не давая ему выиграть в еще не начавшейся схватке. Но в какой-то момент практически идеальная система дала сбой, поддавшись пошатнувшемуся сознанию, не ожидавшему резкого уменьшения периода прыжков. Парень выждал пару секунд, перестав двигаться и просто вглядываясь в мое лицо, без слов, без эмоций, без намеков на резкую смену положения и последующим злобным смехом. Я, как можно тише шагая по лестнице, пропуская по две ступеньки за шаг, поднялась на второй этаж, прячась в спасительной темноте. Зашторенные окна были спасением утопающего, именно сегодня, в данный момент. Юркнув в одну из комнат, где работающих источников света, на первый взгляд, не наблюдалось, я припала к дальней стене, спрятавшись за громоздким шкафом, и тихо выдохнула, прислушиваясь к шагам за дверью. Взгляд скользнул по темной комнате, изучая обстановку, но не особо зацикливаясь на мелочах. Пульсация крови в голове отдается глухим стуком в ушах, каждый выдох дается с огромным трудом, будто бы легкие наполняются кровью с неприятным, обжигающим кончик языка, привкусом металла, выжигающим на коже непонятные узоры. Выжигающим на коже эти чертовы буквы. Буквы, которые, конечно же, могут выцвести, пропасть, принести боль. Если ты не знаешь, чьего именно имени или чьей фамилии буква на твоей коже, а звук шагов в голове больше не слышен, он утих, потух, словно цвет татуировки на коже. Лучше никого не целовать, чем мучиться, зная, что тот, кто предназначен тебе гребанной судьбой, — чтобы ей провалиться, бога ради — умер, что это конец, ты не сможешь услышать его никогда более, не узнаешь, насколько он любил тебя на самом деле, не поймешь слов всех тех, кто готов часами твердить о том, что только соулмейты умеют любить друг друга по-настоящему. И в какой-то момент мне действительно кажется, что стук в голове совпадает с шагами за дверью, но сильная головная боль тут же перебивает глупые игры разума, смешиваясь со звуком открывающейся двери.       — Ты не умеешь прятаться, — земля из-под ног резко пропадает, а после тело касается чего-то мягкого. Пухового одеяла, которым накрыт матрас. Лоб щекочут темные, цвета ночного неба, кудри. — Надо было спорить.       — Уже поспорил. На меня. — фыркнула я, отползая на противоположный край кровати, потирая виски в попытке избавиться от оставшегося на месте боли покалывания. Парень, в непонимании приподняв брови, в который раз за день уставился на меня с удивлением, будто бы не понимая, почему я восприняла всю эту тему со спором настолько серьезно. — Это грубо, Вулфард, спорить на кого-то, будто бы на вещь. К примеру, долетит ли шайба от начала и до конца ледовой арены от одного удара клюшки.       — Это же просто спор, Теа, — длинные пальцы коснулись плеча в подбадривающем жесте. Дружеском. Но мы, если ты запамятовал, совсем не друзья. — Ты бы могла поспорить на пару баксов, что я влюблен в Браун. Или, например, что София будет с этой ее родственной душой вместе всю свою жизнь.       Поджала губы, потирая подушечкой большого пальца костяшки пальцев, царапая ногтями кожу ладоней. Не могла бы.       — Какая же ты упрямая, — закатив глаза, прошептал парень, пододвигаясь ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, и вновь поймал мой взгляд своим, спрашивая разрешения придвинуться еще, на позволительное, пограничное с верхом безумства, расстояние. — Как и всегда. Терпеть не могу таких девушек.       И терпеть не можешь меня. Будь честен, что каждый раз, приходя домой, ты растирал кожу железной губкой в тех местах, где ее касалась я, лишь бы не чувствовать таких непривычно-горячих пальцев там, где их давно уже нет. Ведь ты точно, как и я, умывался каждые пять минут, стараясь смыть с губ чужой вкус, запах. Чужую теплоту. Потому что это не то, что должно быть, неправильно, неестественно, словно вывих в суставе — конечность выгибается так, что один только вид такого изгиба доводит до рвотных рефлексов. Точно так же тебя тошнит от моего вида, а меня от того, насколько сильно желание вновь почувствовать эти прикосновения. Неестественные, такие нужные, по-настоящему теплые.       — Это последний раз, когда ты находишься ко мне так близко. Пожалуйста, просто постарайся пообещать мне…       — Твою мать, все, что угодно, Тереза. — громкий выдох, хотя все сказанные слова произнесены шепотом, коснулся ушной раковины, и Финн — со своими правильными, излишне привлекательными чертами лица, созвездиями веснушек на щеках, длинными пальцами, бледной, манящей кожей — двинулся ближе. Такие непозволительные соприкосновения коленей, ложащиеся на плечи руки. — Доверься мне, хорошо?       Уснула я под тихий шепот лежащего за спиной Вулфарда, чьи руки сомкнулись чуть ниже солнечного солнечного сплетения, заключая меня в объятия. Он изредка клал подбородок мне на плечо, проверяя мое состояние, и, удостоверившись, что все в порядке, продолжал рассказ, оглаживая кожу в районе пупка через материю старой пижамы. Это был последний раз. Потому что потом прилетят ребята, и все должно закончиться. Забыться. Мы будем в привычной манере цапаться, посылая друг друга всеми возможными оборотами речи. А Джек будет утверждать, что нам пора бы уже и подружиться, София и Уайатт постараются привести тысячу и один аргумент, утверждая, что мы чертовски похожи, а Джейден будет подбадривать, говоря, что «Финн только со стороны ничем не отличается от Ричи Тозиера, просто присмотрись и поймешь, что он неплох». Присмотрись и влюбись. Ровным счетом не во что. Как и толпы фанаток, которые любят его за актерский талант. Я не хочу, я не буду любить его за то, что он может успокоить одним прикосновением. Я никогда не стану целовать его, выражая через соприкосновение губ отношение к его актерской игре. Я в жизни не скажу ему о том, что мы похожи характерами.

Но я не смогу посылать его всегда. Никто не сможет. И я не знаю, что мне с этим делать.

9:36 по Ванкуверу

      Где-то, кажется, на первом этаже хлопнула дверь, прохладный ветер откинул с лица пару прядей волос, заставляя приходить в себя после недолгого сна. До мозговой системы запоздало доходило все то, что происходит в данный момент, потому вовсе незнакомая - на первый взгляд - комната изначально вызвала удивление, а чуть позже, когда, помимо хлопка дверей, до ушей долетела парочка знакомых голосов; я до конца очнулась, приходя в себя. Могло быть хуже, наверное?       Невосприимчивые к свету глаза ослепил луч солнца, прорвавшийся сквозь приоткрытые темно-синие шторы, от чего в висках неприятно закололо, притягивая тело обратно к постели. Теплое одеяло манило прилечь обратно, свернувшись в клубок, но воспоминания обжигали веки, не давая соприкоснуться коже с приятной на ощупь материей, пахнущей чужим телом, шампунем. Излучающим его тепло. wolfhard: только посмотри, кого я тебе привел! 9:38 wolfhard: но не забудь переодеться. 9:38 wolfhard: я оставил твою сумку на тумбочке. 9:38 wolfhard: кстати, кажется, я выиграю спор, деточка-конфеточка, поэтому будь готова к сегодняшнему дню. 9:39